Исцелять предначертанное

      «Красным солцем» владели не просто безумно богатые люди, а настоящая династия.       Это был многоизвестный финансовый конгломерат, и один из крупнейших универсальных банков юга Китая. Семья Вэнь, владевшая банком "Красное солнце", была династией, обладавшей огромной властью и богатством. Они никогда не нуждаясь ни в чем, они жили в изобилии и роскоши, гордые и неприступные. Их грязные руки управляли югом с легкостью и уверенностью, ставя всем показатель своего статуса и могущества в пример, не скрывая и не боясь показательно блистать своей гордостью. Легенды о семье Вэнь ходили среди простых людей разные, воспевая ими их величие и бескрайние возможности.       Теневой мир династии Вэнь был наполнен интригами и кровавыми расправами, которые совершались при свете луны и в полумраке укромных уголков. Их слуги и сторонники шли на все ради своих хозяев, слишком запутавшись в паутине лжи, чтобы осознать, как дымчатые обещания обогащения и власти затмевали их разум. Вэни щедро раздавали крохи благосостояния тем, кто служил им верно, чтобы укрепить свою власть и создать иллюзию легитимности. Но за кажущейся роскошью скрывались страдания и унижения тех, кто стал жертвой их амбиций. Широкая сеть шантажа и запугивания позволяла Вэням сохранять свои позиции, а любые попытки разоблачить их истинное лицо жестоко подавлялись. Гнев людей, накопленный от бесконечного беззакония, нарастал, как лавина, готовая обрушиться на их головы. Однако, ведомые своей жадностью, они не замечали этих знаков, считая себя бессмертными и неприкасаемыми. Губительные последствия их действий охватывали сферу их бизнеса, словно черное облако, затмившее солнце. Большое, черт возьми, Красное солнце.       Да, росло недовольство и желание мести — у тех, кто жил под гнетом семьи Вэнь. Полуразрушенные дома и покинутые улицы становились символами сломанных судеб. В конце концов, ни одна финансовая империя не может стоять на зыбком фундаменте страха и насилия. Время расплаты приближалось, и те, кто однажды успешно ускользал от своей ответственности, вскоре могли ощутить на себе всю тяжесть своих злодеяний. Однажды. Не сейчас.       Лето.       Палящее солнце жжет макушки пихт, растущих по обочинам загородных трасс вокруг Гуаньчжоу, где бетонки и многоэтажки заключают людей в клетки. Темно-зеленые иголки деревьев сверкают в ярких лучах, словно обожженные. Жара мутит голову, заставляет жмурить глаза, и каждый вдох кажется тяжелым, как будто воздух наполнился горячими волнами. Вокруг царит тишина, нарушаемая лишь редкими звуками проезжающих автомобилей и щебетом птиц, которые, кажется, тоже ищут спасение от зноя.       Морской ветер, который обычно приносит с собой свежесть и облегчение, в этот раз лишь усиливает ощущение духоты. Он несет не избавление от этого мучения, а лишь раскаленную влажность, которая обвивает тело, как тяжелое одеяло. Кажется, даже природа затаивает дыхание, ожидая, когда же придет долгожданная прохлада. Вдалеке виднеются горизонты, где небо сливается с землей, и кажется, что там, за пределами видимости, скрывается обещание дождя. Но пока лишь солнце, неумолимо палящее, продолжает свой путь по небосводу, оставляя за собой лишь ощущение, что целью его является выжечь из Вэй Усяня последнюю надежду.       Он проводит в багажнике целые полтора часа, прежде чем машина сворачивает с шоссе в густые дебри лесополосы. Внутри темно и душно, а звуки окружающего мира кажутся далекими и неясными. Музыка из окон орет просто бешено, припугивая всех, кто оказывается в округе. Ритмичные удары баса сливаются с треском веток, когда машина пробирается сквозь заросли, оставляя за собой облако пыли и шорохи листвы. Вскоре машина подъезжает к старому, почти насквозь прогнившему деревянному зданию, которое выглядит так, будто вот-вот развалится. Оно похоже то ли на хлев, то ли на амбар, принадлежавший, возможно, какому-то собственнику, который когда-то засаживал поля в этой местности. Доски, из которых построено здание, местами обветшали и покоробились, а крыша, покрытая мхом, кажется, вот-вот обрушится.       Усяня, связанного по рукам и ногам, вытаскивают из машины силком, волоча по земле в неизвестном направлении. Каждый его вздох становится мучительным, а тело, словно чужое, не слушается — все дело в удушливой жаре. Он слышит хохот — грубый, безжалостный, как будто это не он, а кто-то другой становится объектом их веселья. Воспринимает слова он плохо. Мужские голоса, полные презрения, отпускают мерзкие шутки, в которых звучит имя его матери. Усянь с трудом осознает, что это происходит с ним, и его заплывший разум пытается найти хоть какую-то защиту от этой жестокой реальности. Он не может понять, как они смеются, когда он, словно игрушка, оказывается в их руках.       Кто-то из них находит в амбаре крюк на тросе для подъёма тяжестей. Усянь чувствует, как его прицепляют к крюку, и в этот момент страх охватывает его с головой. Он перестают ощущать почву под ногами. Поднимая его над землей, они словно играют с ним, как с куклой, не осознавая, что за их действиями стоит человеческая жизнь.       Лишь после этого с его головы срывают мешок. Наступает мгновение, когда мир вокруг него проясняется, но вместо облегчения приходит ужас и яркий, болезненный свет. Кости ломит. Все тело крупно дрожит от перенапряжения мышц, а руки болезненно вытягиваются.       — Ну привет, герой, — до боли знакомое лицо растягивается перед ним в уродливой, нереалистично широкой улыбке, напоминающей оскал.       Он видит их — лица, полные злобы и веселья — и понимает, что это только начало его кошмара.       Перед ним оказываются пятеро человек, их лица скрываются в тени знойного полудня и оказываются плохо различимы, но в их глазах читается очевидная угроза. Они окружают его, словно хищники, готовые к нападению. В центре этой зловещей группы один из них держит в руках биту — тяжелое, грубо сделанное орудие, которое, кажется, уже ни раз пропитанным чьими-то страхом и болью. Сердце Вэй Ина начинает биться быстрее, когда он осознает, что не сможет сопротивляться. Связанные руки и ноги не оставляют ему шансов на побег. Мысли предпринимают попытку собраться в кучу в голове в голове, но единственное, что он может сейчас сделать — это ждать. Ожидание оказывается мучительным, как предвкушение неизбежного. Он знает, что эта бита станет орудием пыток, и в его воображении уже рисуются картины страданий, которые ему предстоит пережить. Каждый из пятерых смотрит на него с холодным интересом, словно на жертву, которую они собираются заколоть. Страх, на удивление, не сжимает его грудь. В глубине души не загорается искорки сопротивления. Что там? Смирение? Покорность?       Нет, там пустота. Там жестокое безразличие.       — Мы с парнями решили преподать тебе урок, Усянь. Видимо, твоя мамаша потаскуха не учила тебя просить прощения. Но ничего, мы тебя научим.       — Катись к черту, Вэнь Чао, — Усянь произносит это с несвойственной ему злой усмешкой. Он наверняка не сможет себя защитить, но что-то внутри все равно заставляешь его давать отпор. — Ты катись, и твои щенки.       Слова Вэй Ина повисают в воздухе, как вызов. Вэнь Чао останавливается, его уродливая мимика замирает в неестественной паузе, такой, словно он заставляет себя продолжать улыбаться, несмотря на то, что уверенность его на мгновение пошатнулась. Конечно, ей есть из-за чего пошатнуться. Он не ожидал, что его жертва сможет так резко ответить, будучи окруженной теми, кто может выбить из нее всякую спесь. В глазах "парней", стоящих вокруг, тоже мелькает недоумение. Жаль, что Усянь так реалистично демонстрирует безразличие к своей судьбе. С ним было бы гораздо веселее играть, будь он менее сломленным. Как хорошо, что в Чао есть чуть ли не генетическая тяга к беспринципной жестокости. С ней все игры становятся в разы интереснее.       — Ты думаешь, что можешь говорить со мной так? — Вэнь Чао делает широкий шаг ближе, его лицо искажается от злости, просыпающей сквозь улыбку. — Ты не понимаешь, с кем имеешь дело, ублюдок недоделанный. Я в грушу для битья тебя превращу, если ты не произнесешь слова извинения. Пока ты не начнешь умолять меня о прошении, мои люди будут выбивать из тебя эти сраные мольбы, — он впивается пятерней в горло Усяня и сжимает его. — Ты слышишь меня?       — Ты не понимаешь, что твоя сила — это лишь иллюзия. И в этом ты жалок, — отвечает Вэй Усянь, его голос становится спокойнее, но в нем все еще звучит решимость. — Ты можешь пытаться запугать меня, но я не боюсь таких, как ты.       Вэнь Чао стискивает зубы, его терпение иссякает быстро и стремительно. Он не может позволить, чтобы какая-то шавка вроде Усяня, этого криворукого недоумка, вышла из этой ситуации с гордо поднятой головой.       — Мы еще увидим, кто здесь главный, — произносит он, и его голос становится холодным, как лед. Он размахивается и, что есть мочи, бьёт Усяня под дых. Удар звучит глухо, как будто удар пришелся по мешку с мукой, и в воздухе повисает мгновение тишины. — Ты заплатишь за свои слова. Даю слово.       Вскоре это молчание разрывается волной грубого неприятного смеха, который подхватывает толпа. Парни, стоящие вокруг, хохочут, словно это зрелище становится для них настоящим праздником. Вэнь Чао, стоя в центре внимания, чувствует, как гордость наполняет его грудь — маленький культ его поклонников успешно подхватывает его радость и стимулирует укрепление чувства собственной важности . Он смотрит на Усяня, который, не в силах ответить на этот удар, лишь с трудом пытается восстановить дыхание. В его глазах читается недоумение и невысказанная боль, но это только подогревает его самодовольство Вэнь Чао. Ударить того, кто не способен ответить, — это же так смело, так мужественно! Толпа продолжает смеяться, и гордый наследник своего отца, словно на пьедестале, наслаждается моментом. Он знает, что в этот миг становится героем для своих друзей, что его поступок запомнится. Среди радости и триумфа не зреет даже намека на тень сомнения: а что, если однажды он окажется на месте Вэй Усяня?       Усянь хрипло усмехается и сплевывает прямиком на его обувь.       — Похвастайся перед папой ударом. Он-то уж похвалит тебя.       Смех в мгновение прекращается, но пространство амбара все еще продолжает раздирать до тошноты громкая и отвратительная музыка. Басовые ноты гремят, как удары молота, а пронзительные мелодии вызывают мурашки по коже. Люди, только что смеявшиеся, теперь застывают в недоумении, словно по команде своего "босса", лицо которого выражает ни с чем несравнимую ненависть.       — Брось биту, Тай, — казалось, что если ранее голос маленького папиного бандита был злым, то сейчас он был полон тихой ярости, так ему не свойственной, но являющейся, возможно пиковой точкой кипения. — Неси масло.       Что означал приказ "нести масло" знал каждый из них пятерых. Это было самой страшной, самой жестокой мерой наказания, которую лично придумал и повсеместно применял Вэнь Чао. В его мире, полном страха и подчинения, этот приказ звучал как приговор, и никто не осмеливался его оспаривать. Всякому, даже самому преданному его стороннику, он казался не просто бесчеловечным, а действительно зверским, переходящим все рамки дозволенного, которые перед младшим из Вэней стояли. Отец его про эту инициативу не знал, потому что чего-то Чао все-таки, да боялся. Когда он произносил эти слова, в воздухе всякий раз начинала витать напряженность. Один из его сообщников, наверняка предвкушая муки совести, отправлялся за канистрой с малом и электрической конфоркой. Каждый чертов шаг к этому ужасному ритуалу был пропитан предчувствием неизбежного, ощущением того, что Чао заигрался, что надо бы его остановить, пока дело дальше не зашло. Нагревалось масло быстро, и стоило ему дойти до кипения, как в комнате раздавался треск, который заставлял сердца замирать. Жертва Вэнь Чао, как правило, была связана и не могла ни сопротивляться, ни убежать — впрочем, как и сейчас. По мере осознания взгляд ее становится полон страха, а в ушах звучал лишь глухой шум, когда конфорка с тихим шумом приступала зарабатывала. В этот момент все понимали, что время истекло. Им не оставалось ничего, кроме как наблюдать за тем, как безжалостно исполняется приказ. Если один из них выскажется против, то он станет следящим на очереди.       Как только масло закипало, оно становилось орудием пытки, превращая страдания в зрелище. Ошпаривание было не просто наказанием — оно было унижением, которое оставляло глубокие шрамы не только на теле, но и на душе. Вэнь Чао наслаждался этим процессом, его глаза светились от удовлетворения, когда он наблюдал за мучениями своих жертв.       Каждый из пятерых знал, что в этот момент они становились свидетелями не только физической боли, но и морального падения. Они были частью системы, которая питалась страхом и насилием, и каждый из них понимал, что однажды этот ужас может настигнуть и их. Но в тот момент, когда раздавался приказ "нести масло", они оставались безмолвными, погруженными в собственные страхи и сомнения.       Немыми.       — Что, боишься, что тебя папуля не похвалит, да? Ну конечно, ему ведь дважды не сдался такой сын, как ты. Тебя даже родной брат не вспоминает, тупая ты мразь, он молчал, когда тебя по всему Гуанчжоу выискивали полицейские. Он заткнул свою пасть, когда на тебя подали судебный иск. И он продолжит, потому что видеть не хочет твою рожу, — Чао выплёвывает эти слова в лицо Усяню. Возможно, ему и не нужно больше никакое словесное извинение. Ему нужно, чтобы Вэй иступлял свои грехи неземными муками. Масло переживают из канистры в небольшой чан и ставят на конфорку нагреваться. Усянь понимает, что сейчас произойдет, но вместо страха его тело наполняет напряжение. Злое и тяжело дыхание начинает наращиваться амплитудой и становится слышимым даже сквозь непрекращающийся трёп Вэнь Чао. — На тебя всем наплевать, потому что ты — позор для своего дома. Цзяны ненавидят тебя. Тебе даже приткнуться некуда. Да ведь? Ты понимаешь, что за тобой нет поддержки, Вэй Ин, у тебя даже дома нет. Ты словно тень, незаметная и лишняя, лишняя для всех. Все достижения, которые ты когда-то считал значительными, теперь кажутся лишь блеклыми воспоминаниями о том, как такой неудачник, как ты, может бороться с самим собой. Только вот зря.       — Заткнись, — Усянь цедит это сквозь зубы.       — Заткнуться? — Чао истерично и радостно смеется ему в ответ, подцепляя руками его промокшую от пота футболку и спустя несколько попыток разрывает, обнажая грудь. — Что, задело?       — Закрой свой рот, я тебе говорю, — Усянь рычит.       — Даже если ты сдохнешь, то тебя и хватятся. Ни сестренка Яньли, ни братик Ваньинь. Ты даже грязи с их ботинок не заслужил. Поплачь давай, приблуда. Проплачь, вдруг разжалобишь меня.       Уже скоро масло начинает тихо бурлить в чане.       Усяня не было дома больше полугода. Полгода, полных страха и одиночества, после того как он решился уйти от своей семьи. Он оставил позади привычный мир, в котором когда-то чувствовал себя в безопасности, и погрузился в бесконечные скитания. Каждый день становился борьбой за выживание: он перебивался мелкими подработками, выполняя любую работу, которая могла принести хоть какую-то копейку. Жизнь на улице была жестокой. Он ночевал в подъездах, прячась от холода и непогоды, или искал укрытие в притонах, где царила атмосфера безысходности и отчаяния. Он стал частью этого мрачного мира, где каждый день был похож на предыдущий, а надежда на возвращение домой постепенно угасала. Но не только улицы были его врагами. Люди семьи Вэнь не оставляли его в покое, преследуя по пятам. Их ненависть и жажда мести были безграничны. Они не давали ему ни минуты покоя, и каждый шорох за спиной заставлял сердце биться быстрее. Усянь чувствовал себя как раненная дворняга, которая, спасаясь от преследователей, прячется в самых темных уголках. Полиция тоже не оставляла его в покое. Он знал, что его ищут, что в отделах, подчиняющихся Вэням, его имя на слуху, и что за ним охотятся не только те, кто хотел отомстить, но и судить по закону. Угрозы тюрьмы нависали над ним, как дамоклов меч, и каждый раз, когда он слышал сирену, его охватывал панический страх.       Усянь бежал, как мог, укрываясь в тенях, стараясь не попадаться на глаза. Он знал, что его жизнь превратилась в бесконечный бег, и что однажды этот бег может закончиться. Но пока он был свободен, он продолжал искать укрытие, надеясь, что однажды сможет найти место, где его не найдут, где он сможет начать все заново       Он так и оказался с мешком на голове в этой чертовой машине — просто недостаточно хорошее убежище нашел, и впервые за полгода оказался пойман ни кем угодно, а тем, кто и имел к нему больше всего претензий.       — Давай подведем итоги нашего урока, — неприятно смеясь, Вэнь Чао расставляет руки в стороны, горделиво демонстрирует себя. — Все, кто приходят мне дорогу оказываются наказаны. Жестоко наказаны. Они либо просят прощения за это, либо оказываются на твоем месте. Так что держи-ка ты язык за зубами, Вэй Ин. А то вдруг следующей на этом крюке повестит милая Яньли. Давай, Тай. Начинай шоу.       Названный парень подчиняется. Лицо его не отображает ничего, в нем видится лишь слабое безмолвие, когда он, надев перчатки, зачерпывает ковшом кипящее масло и направляется в сторону Вэй Усяня.       — Я убью тебя, — тихая, но такая колоссальная ярость вырывается из груди Усяня. Настолько сильная, что у очевидцев наверняка могло бы появиться предчувствие, что она способна разрушить весь чертов мир. Он и сам наверняка никогда бы не смог себя представить таким — воплощением неистовства, переполненным тьмой и тягой к настоящему, самому что ни на есть реалистичному убийству. — Я клянусь, я убью тебя. Я доберусь до тебя и изничтожу.       Сразу после Усянь закричит. Его голос, наполненный ужасом и болью, раздастся в воздухе, словно предвестие беды. Раскаленное масло, выплеснутое карателем на его грудь, вызовет сильнейший ожог, и душераздирающий вопль разнесется по округе, заглушая и музыку, и звон летнего зноя. Этот звук станет символом страха и страдания, отголоском жестокости, с которой мир порой обращается к своим жертвам, и победоносным знаменем семьи Вэнь, которая щадить не умеет. Вокруг него замрут люди, их лица будут искажены с трудом сдерживаемым ужасом. Кто-то закроет глаза, не в силах вынести зрелище, кто-то, наоборот, будет смотреть, словно в трансе, не веря в то, что это снова происходит. Вэнь Чао будет лихорадочно захлёбываться собственным смехом. В этот момент время остановится, и все, что имело значение до этого, потеряет свою ценность. Усянь станет центром вселенной, его страдание — единственным фактом, который будет иметь значение. Солнце, яркое и беспощадное, будет продолжать светить, как будто ничего не произошло. Лето, с его теплом и радостью, будет казаться кощунственным на фоне этого акта насилия. Ветер, проносящийся сквозь деревья, будет шептать о горечи и утрате, унося с собой крики, которые не смогут заглушить ни музыка, ни смех.       Цзян Чэн, в детстве трепетно игравший с каждым уличным щенком. Яньли, милая и такая нежная, упаковывающая ему перекусы в школу. Господин Цзян, мягко гладящий пальцами очередной подарок приготовленный для жены. Мадам Юй, строго отчитывающая за испачканные рубашки. Лань Ванзци, от которого всегда пахло сандалом и стабильностью.       Все это долгими кадрами будет нестись на подкорке сознания, пока он будет способен его поддерживать.       Пока его тело, на котором почти не останется живого места, не снимут с крюка и не оставят лежать на пыльном полу старого амбара.       Пока однажды впервые эти ожоги не увидит Лань Сичэнь, оперируя его.