Исцелять предначертанное

Восемь лет назад

      Ночь проникает в самые уединенные уголки, где мерцают светильники, как звезды в бескрайнем небе. Кроткий блеск стетоскопов и мягкий треск бумаги создают мелодию, знакомую лишь тем, кто испытывал это время суток в палате рядом с больным. Каждый звук словно пронзает тишину, привнося порой ненужный хаос в симфонию спокойствия. Здесь, в этой неизменной рутине, каждая минута так важна, и каждую мысль время облекает в муки отчаяния или надежды. Медсестры, будто ангелы хранители здешних жизней, бесшумно скользят по коридорам, отбрасывая невзрачные тени, но, если нужно, вселяя утешение. Они знают, что среди бледных лиц пациентов скрываются истории, полные переживаний: любви, страха, ожидания. В их глазах отражается не только светлое завтра, но и тьма, которой они смогли бы противостоять.       В эту позднюю пору стены становятся свидетелями невысказанных слов, обрывков молитв и тихих слез. Каждый уголок пропитан надеждой, а каждый метр стелется временем, способным изменить жизнь. Ночь в больнице наполняет пространство неожиданным смыслом, даря утешение там, где его так не хватает. Здесь всегда такая атмосфера в ночные сферы. В этих стенах хранится чувство мнимого контроля.       Но есть ли он в самом деле?       Прежде, чем приехала машина скорой помощи, Вэй Ин сидел в ординаторской, где тишину нарушали лишь редкие звуки — отдалённое шуршание медицинского оборудования и приглушённые разговоры коллег за стенами, мягкие и аккуратные шаги тех, кто не хотел бы никого потревожить. Он медленно поворачивал в пальцах бейджик, который недавно обнаружил в слегка запылённом шкафчике. Пластиковая карта отражала холодный свет лампы, а на ней красовалась фотография человека с задумчивым выражением лица. Каким-то слишком уж задумчивым, даже серьезным, а оттого и смешным — он всегда был таким, а фотография наверняка просто была немного неудачной и несуразной. Каждому своё. Наверное, только это Вэй Усяню и оставалось тихо прокручивать в своей голове, ненавязчиво и совершенно ненамеренно оглаживая большим пальцем бейджик. На это лицо нельзя было глядеть, не усмехнувшись невольно. Не замерев, не приглядевшись. Не почувствовав, как эти глаза смотрят прямиком в тебя, и причина их задумчивости сокрыта где-то глубоко в тебе самом. Вероятно, это бейджик лежал здесь в качестве запасного, поскольку его владелец наверняка не мог так запросто взять и забыть его в полупустом шкафчике для хранения разных мелочей вроде запасных ключиков от кладовок, уборных и счетчиков. Владелец бейджика — тот, что глядел на него своими янтарными глазами цвета, может быть, не янтаря, а песчаных барханов или крепкого яблочного сока — из-за его правильности всегда казался таким недостижимым. А оттого и вызывал желание дотянуться до него и глянуть так близко, как только возможно.       Казалось, что тот момент тянулся бесконечно. Усянь оставлял позади свою обычную рутину — день за днем утомительно и усердно практиковаться, дежурить, следить за строгим распорядком, но сейчас он чувствовал легкое дежавю, как будто время сбивали с ритма, создавая какую-то странную симфонию в его душе. В этот миг он почему-то вспоминает, как однажды, сидя в том же кресле, что и он, Цзян Чэн нервозно и как-то слишком усердно бормоча себе под нос, зачитывался книжкой по неврологии, которую раздобыл черти откуда. Иногда он отрывался, тер пальцами переносицу и монотонно заверял себя в том, что автор будет гореть в одном адском котле с Ланем. Каким из, Усянь тогда, конечно, совершенно не знал, но почему-то с какой-то странной бережностью думал о том, что Лань Ванцзи, каким бы праведным стукачом он ни был, такого не заслуживал. У этой мысли не было оснований — впрочем, их и друзьями назвать было нельзя. Почти каждый раз, встречаясь с ним, Вэй Усянь приносил ему неприятности, порой кончавшиеся трагично, но ему было рядом с ним хорошо и как-то даже безопасно.       Из мыслей его вырывают. Вдруг дверь резко распахивается, и в коридоре слышится резкий, тревожный шум – это оказывается один из хирургов, с обеспокоенным лицом летящий в кабинет. Лицо его кажется красным, вспотевшим и до ужаса недовольным. Усянь, готовый уже предположить, что он снова что-то натворил, подскакивает со своего места точно солдатик оловянный, быстро пряча бейджик в свой карман. Следом за врачом несется взъерошенная и будто заспанная полная медсестра в возрасте, по которой невооруженным глазом видно, что львиную долю своей смены она проспала где-нибудь на кушетке, а то и в комфортабельной палате для вип-пациентов. Этих двоих как будто совершенно не заботит то, что ночью в коридорах шуметь строго настрого запрещено.       — Вэй Усянь! Ассистировать будете! Лао Байся, идиотка, подевалась куда-то с места дежурства, а в палате уже занесли пациента. Ох, за что ж мне это наказание? А ну, идем, – произносит врач с раздражением, в его голосе оказывается вполне заметной нотка паники. Однако именно она становится причиной быстрого реагирования Усяня на сумбурные разъяснения о том, что произошло. Он глубоко вздыхает, срываясь с места за врачом. Чувство ответственности, мужественность смешиваются в нем с пониманием, что именно сейчас его ждут, что его знания и опыт понадобятся.       Сердце сильно стучит, откликаясь на команду внутреннего «подготовься». Каждый шаг к выходу отдается пульсацией в ушах, нарушая привычный ритм. Однако в следующее мгновение они уже стоят у двери. Вэй Усянь в это мгновение откровенно ненадолго замирает, чтобы собраться с мыслями, прежде чем перейти порог. Ему оказывается страшно. Пусть он и не знает того что его ждет впереди, но это мгновение приносит осознание безмерной ответственности, сумбурно свалившейся ему на голову, дается неожиданно трудно.       Как выясняется по пути, на скорую помощь поступил тревожный вызов. По словам диспетчера, в частном доме была найдена женщина, нуждающаяся в срочной медицинской помощи. Когда бригада скорой помощи прибыла на место, их встретила жуткая картина. Женщина лежала на полу, небрежно оставленная, словно жизнь покинула её. Она была смертельно бледной, в крови, и не могла ни говорить, ни шевелиться. Врачи сразу поняли, что ситуация критическая. На её шее был виден след от колющего предмета, что указывало на жестокое нападение. Соседи, услышавшие крики, не успели помочь — они и вызвали скорую — а сожитель пострадавшей, вместо того чтобы вызвать помощь, скрылся с места происшествия. Это обстоятельство лишь усилило тревогу и недоумение среди местных жителей. Как мог человек, которому доверяли, причинить такую боль? Женщину срочно доставили в больницу.       — Проклятье какое-то, — бормочет доктор, торопливо поправляя на себе операционные перчатки и как будто не стремясь к стерильности. Усяня это напрягает. Он смотрит на мужчину как-то ошалевше, пока тот отряхивает свой хирургический одноразовый халат, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. — Почему ж я? Всякий раз в конце месяца поступают сложные пациенты, и все они сваливаются на меня. Ну, что ты тут застыл-то, а? Надо же, возомнил из вас доктор Лань терапевтов. А на самом деле вы кто? Бестолочи.       Доктор пристально глядит Вэй Усяня, который следует за ним по пятам, с бледным, но решительным лицом. Из-за маски доктора становится предельно ясно, что его настрой перед операцией не просто плох. Он отвратителен.       Оказавшись в операционной, Усянь окидывает ее взглядом: пациентка на столе, медсестра, лихорадочно готовящая инструменты, тяжелый запах антисептика в воздухе. Все так плохо. Все так неправильно. Как же чертовски сильно ему претит то, что происходит.       Его мозг лихорадочно соображает, вспоминая каждую хирургическую процедуру, в которой он ассистировал, все осложнения, которые могли возникнуть. Он знает, что должен сосредоточиться, доверять своим тренировкам, своему опыту, но страх все еще сжимает его, как тиски. Тремя постулатами успешной хирургической операции всегда были слаженность, чистота и спокойствие. Здесь он едва ли находит одно из перечисленного. И поэтому что-то глубоко моральное в нем протестует против этой беспринципной несправедливости. Кругом словно бушует хаос: на фоне белого стерильного белья звенит невыносимый шум, а резкие световые лучи разъедают тень, ползущую по стенам операционной. Руки, медсестры когда-то уверенные и точные, сейчас заметно дрожат, будто бы от злобной усталости. Здесь успех больше не является результатом мастерства, а становится игрой обстоятельств. В его сердце зреет тихий бунт; он отказывается быть бездушным исполнителем, подобно машине, лишь выполняющей команды. Операционное поле изолируется стерильными салфетками, однако накладывать их ему приходится самостоятельно на совершенно неподготовленную область. Нет, эта операция — не просто процедура, это бой за ее жизнь, которую он обязан защищать.       Они приступают к оперированию. Доктор начинает делать разрез, его руки не дрожат, несмотря на внутреннее недовольство, все еще отражающееся в глазах и за маской. Усянь внимательно наблюдает, готовый в любой момент прийти на помощь. Жизненно важные показатели пациентки все это время остаются стабильны, несмотря на то, что она потеряла очень много крови. Однако расслабляться все ровно нельзя. Одна ошибка одна привести к катастрофе.       — Насколько серьёзны повреждения? — спрашивает парень тихо, не желая отвлекать хирурга, но желая знать, каков шанс того, что после этого пациентка сможет хотя бы говорить.       Доктор делает паузу, поднимает на него взгляд и встречается с ним глазами, прежде чем вернуться к работе.       — Эти "помощники" не удосужились даже какой-нибудь валик из полотенца скатать и наложить на шею. Все это время, пока не прибыла наша машина, они плясали вокруг нее, теряющей кровь. Сперва делаем разрез, Вэй, наблюдайте. Как только это будет сделано, мы оценим глубину и решим, что делать дальше. Пока что она плоха.       Усянь кивает. Будучи начинающим ассистентом, он знает, что его роль крайне важна, даже если это означало стоять в стороне и наблюдать, пока доктор работает с точностью и беспрерывно. Его скальпель делает строгие, неторопливые надрезы по периметру плоти пациентки. Усянь со всей внимательностью, какую только имеет, наблюдает, поражаясь его неожиданному мастерству и самообладанию под давлением нервозности. Он знает, что не может позволить себе совершить ошибку, не тогда, когда их работа так много предопределяет.       — Вот, держите этот ретрактор открытым, — инструктирует доктор, протягивая Вэй Усяню металлический инструмент. Его глаза не отрываются от раны, пока он ловкими узлами перевязывает кровоточащие сосуды. Усянь беспрекословно слушается, берет ретрактор, его пальцы лежат на нем крепко, когда он устанавливает его, чтобы обнажить место разреза. Он пытается выровнять дыхание, сосредоточившись на текущей задаче, а не на мыслях о степени серьёзности ситуации. После нескольких напряжённых минут доктор отступает назад, критически осматривая область. — Достаточно чисто, чтобы продолжить, — говорит он размеренным и спокойным голосом. — Давайте наложим швы и закроем рану.       Усянь негромко выдыхает с облегчением, напряжение немного спадает даже с плеч доктора теперь, когда они почти справляются с самой сложной частью операции. Он берет иглу и нить, его движения оказываются сосредоточенными и уверенными, с каждым мгновением становятся все лучше, профессиональнее. Пока доктор работал, Усянь украдкой поглядывает на него, но вовсе не отвлекаясь, а изучая его технику и стараясь усвоить как можно больше. Доктор, кажется, чувствует его внимание и слегка кивает в знак одобрения.       — У нас всё хорошо получается, — бормочем он, его руки двигаются с привычной лёгкостью, когда он завязывала последний узелок. — Осталось ещё несколько, и мы закончим, — тихий бубнеж в маску заглушается треском лампы. Вэй Усянь кивает в ответ, сосредоточившись на завершении своей части шва. Наложив последний шов, доктор просит очистить оперируемую область тампоном.       Все время операции на подкорке таится жалость к этой женщине. Он из раза в раз отодвигает от себя мысль о том, что никогда не пожелал бы такой участи своей шицзе. Быть раненной собственным мужем и оставленной умирать — вот она бесчеловечность. Во время работы он не отвлекается на думы и рассуждения, четко и безоговорочно выполняет все, что от него требуется, и даже больше. Но позже он наверняка задастся вопросом, как можно натолкнуться на такую жестокость в собственном доме. Они живут в строгости, их тоже, порой, могут поколотить и сделать больно. Но это. Это ужас. Медикаментозное исцеление, операции — всего лишь временное облегчение. Никакая медицина не способна исцелить душу, которая потеряла веру в доброту людей.       Операция не успевает подойти к концу, когда в операционную отпирается дверь, и в эту атмосферу хрупко балансирующего спокойствия влетает Лао Байся — та ассистентка врача, которую он так отчаянно искал и, не найдя, заменил ее Вэй Усянем. Выглядит она, конечно, ужасно всполошенной, однако то, что она врывается в операционную во время проведения манипуляции — нарушает все возможные регламенты из имеющихся. И пока доктор цедит сквозь зубы мерзопакостное "ах ты, дрянь. Я настою на твоем понижении до санитарки", Усянь не может взять в толк, какого черта самая процветающая и уважаемая больница Гуанчжоу вдруг начинает казаться ему настоящим чистилищем, скверным и пренебрежительным. Если бы только доктор Лань это увидел — любой из двоих — он бы навел здесь порядок. Усянь и забывает о том, что бейджик Лань Ванцзи, спрятанный в его кармане, все это время пребывает в этом хаосе вместе с ним. Возможно, его немое и послушное нахождение рядом и вселяет в Усяня эту праведную строгость, укрепляет его безупречные знания и профессионализм, но подумает он об этом позже. Лао Байся вытирает со лба пот. Ее лицо освещается ярким светом, пронзающий взгляд останавливается на хирурге и практиканте, которые, сосредоточенные на своем деле, не сразу замечают ее появления. Волнение накатывает, как волна, которая угрожает нарушить хрупкий порядок, установленный в операционной.       — Срочно! — выкрикивает она, прерывая тишину. — Нам нужно немедленно организовать помощь для поступившего пациента!       — Но мы не закончили с этой операцией, — возражает Вэй Ин, пока доктор суетливо откладывает инструменты. — Это запрещено.       — А ну замолчи, — неуместно приказывает медсестра. — Доктор, там наш господин Вэнь, его сына привезли, пусть и не на скорой, но вы же понимаете. Это Вэнь, они много заплатят. Им отказывать нельзя. У господина Вэнь Чао аппендицит, нужна срочная операция! Воет на все отделение!       — Заплатит? — голос врача вдруг становится корыстным.       — Да, заплатит! — утверждает медсестра, неотступно глядя на доктора. — Вы же знаете, кто это. Если мы сейчас не поможем, то он и в будущем не даст ни копейки. Это не просто деньги — это репутация нашей больницы.       — Ладно, — сдается врач, — готовьте операционную! Время не ждет. Ты, Байся, остаешься здесь и заканчиваешь с этой пациенткой, чтоб ей неладно было. А вы, Усянь, идете со мной оперировать господина Вэнь Чао.       — Доктор, так нельзя! — в операционной царит напряженная атмосфера. Вэй Усянь нервно глядит на пациентку, покорно м бессознательно лежащую на столе, пока доктор тщательно готовится. То, что им нужно бросить ее, чтобы обслужить какого-то подонка, заплатившего большие деньги, вызывает у него натуральную злобу. Он сжимает кулаки, чувствуя, как под кожей нарастает пружина от бессилия. — Я не понимаю, почему мы бросаем эту женщину, — комментирует он не стыдясь появившейся в голосе злости и настойчивости. Внутри него растет решимость.       Вэй Усянь поднимает голову, давя на себя, чтобы избавиться от, подступающего к горлу, гнева. Свет операционной ярко светит на белые, яркие стены, и звуки инструментов режут тишину, словно ножом. Каждый его вдох отдает холодом в сердце, когда он вновь поглядывает на пациентку, чье лицо, бледное и умиротворенное, отражает хрупкость вверенной ему жизни. Доктор, наконец, поворачивается к нему, его глаза спокойно изучают Усяня, пытаясь угадать, что скрыто за его напряженными чертами, пытаясь найти злобу, за которую он смог бы уцепиться, чтобы укорить. Но Усянь не может позволить себе отвлечься, не может дать слабину и упасть в грязь лицом, несмотря на то, что уже считает себя непередаваемо грязным. Это не просто работа — это вызов, который требует от него всего, что он может дать. Пока в голове крутятся мысли о подонке, отравляющем систему своей коррупцией, он понимает: он должен бороться, должен доказывать, что человечность и достоинство стоят больше любых денег. Прежде, чем последовать за врачом, он подходит к столу, словно в последний раз окидывая взглядом пациентку и обещая себе, что сделает все возможное, чтобы после пережитого помочь ей. Маленький, глупый и отчаянный мальчик, слишком сильно верящий в добро. Долго ли продержится эта вера?       — Мы делаем то, что должны, — жестко отрезает врач, снимая одноразовый халат, надетый на хирургичку, прямо здесь. — Порой нужно ставить приоритеты. Не будьте дураком. Если я, как ваш наставник, приказал вам, то вы должны подчинится моим словам. Не подчинитесь — вылетите из университета, как пробка из бутылки. Поняли меня? Я вам это обеспечу.       Уже через мгновение они покидают операционную.       Только во время сборов но новую операцию пальцы Усяня нащупывают в кармане бейджик. Он достает его оказавшись в промежуточном кабинете один, снова смотрит в эти глаза цвета песчаных барханов или крепкого яблочного сока. Сморит, трет свое лицо, растирая на нем ладонью чувство вины и усталости, и почему-то теперь слишком уж задумчивый взгляд Лань Ванцзи на этой фотографии вдруг начинает казаться ему тем человеком который никогда бы не осудил его за то, что произошло. Вспоминаются моменты, когда он ругал его по мелочи, когда был нетерпим, когда не давал совершать необдуманное. Вспоминается его правильный и холодный тон и то, как Ванцзи просил Усяня быть старательнее. Он вспоминает, как еще на прошлой неделе он подсел к нему в больничном буфете и начал нахваливать за то, какой же Ванцзи молодец, гордость брата и дяди, и у того покраснели уши то ли от злости, то ли от смущения. Хочется верить, что все-таки от смущения. Да, он не осудит его. Он поглядит своими спокойными глазами, подожмет губы и скажет что-то вновь весьма однозначное и объективное. Что-то вроде: "Все, что ты сделал, не определяет тебя. Живи дальше. Живи правильно.".       Усянь еще долго будет со странной теплотой думать о том, что в этот переломный день с ним был Лань Ванцзи.       — Что мы будем оперировать, господин? — Усянь спрашивает это сразу же, как только они оказываются вновь вместе. Доктор, который только что покинул палату, возвращается с улыбкой, которая кажется сейчас почти неестественной. Его лицо светится чертовой радостью, и в глазах читается какое-то необычное волнение. А Вэй Усяня от этого корежит. В этом мире, где буквально все пронизано коррупцией и тайными сделками, такая мысль кажется вполне логичной. Перед ним стоит уже не тот человек, которого он знает — обычно хоть и ворчливый, но сосредоточенный врач, сейчас он выглядит так, как будто только что выиграл в лотерею. У Усяня в голове проносится мысль о том, что заплатили ему дорого. Он знает, что в таких ситуациях люди готовы на многое, чтобы обеспечить себе выгоду.       — Аппендицит. Парень напился на вечеринке, и всего за сутки его аппендицит перетек в гангренозную стадию. Воспаление там и вздутие. От нас зависит то, как закончится эта его промашка, — отвечает доктор, его голос звучит уверенно, но в глазах Усяня мелькает понимание, что пациент, этот всеми столько облюбованный и посаженный на божничку Вэнь Чао, просто наплевал на врачебные рекомендации и сам, по своей же глупости оказался виноват в том, что теперь ложится под нож. Он кидает взгляд на операционную, где уже готовятся инструменты. Он знает, что каждая секунда на счету, и что в таких случаях нельзя терять ни минуты. Но его беспокоит не только состояние пациента, но и сам доктор, жадность которого явно застилает ему глаза на серьезность проблема. Аппендицит пациента может буквально лопнуть во время операции, а он, словно идет на прогулку, а не на сложную процедуру, строит се себя совершенного дурака.       — Вы уверены, что все пройдет гладко? — спрашивает Усянь, не стараясь скрыть своей неуверенности в том, кому ассистирует. Он не хочет молчать. Он злится. — Гангрена — это серьезно.       Доктор, не замечая его волнения, лишь усмехается.       — Что, сопляк, ставишь под сомнения мои навыки? Мы справимся. У нас есть все необходимое, и я знаю, что делаю. Главное — не паниковать.       Усянь кивает, хотя внутри него все еще бурлит недовольство. Он не может отделаться от мысли, что за этой легкостью может скрываться что-то большее — безответственность. Может, это просто его собственные страхи, но он не может игнорировать предчувствие беды.       — Хорошо, — говорит он, стараясь взять себя в руки. — Давайте сделаем это.       Они направляются в операционную, и Усянь чувствует, как адреналин начинает бурлить в его венах. Это их работа — спасать жизни, и несмотря на все сомнения, он готов сделать все возможное, чтобы помочь этому парню, каким бы ни козлом ни был его папаша, заплативший за него. Переступая порог операционной он и не представляет, как все это обернется для него.       Самое страшное для многих людей — в ответственный момент совершить ошибку. Этот страх становится особенно острым, когда речь идет о жизни и здоровье других. В хирургии, где каждая секунда на счету, ошибки могут иметь катастрофические последствия. Но что, если ошибка была совершена не вами, а за вас? Представьте себе ситуацию: пациент поступает в операционную с диагнозом аппендицита. Врачи готовятся к операции, и все кажется под контролем. Однако в самый ответственный момент, когда хирург делает разрез, аппендикс лопается. В этот миг и он, и ассистент — Вэй Усянь —осознают, что ситуация вышла из-под контроля. Доктор, стремясь сохранить свою репутацию и избежать последствий, начинает искать виновного. Его взгляд останавливается на Вэй Усяне, который, по его мнению, мог бы предотвратить эту катастрофу. Внутренний конфликт разрывает хирурга: он понимает, что ошибка была не в действиях ассистента, а в непредсказуемости самой ситуации. Тем не менее, страх перед последствиями заставляет его обвинить того, кто рядом. Так, в напряженной атмосфере операционной, где каждый шаг имеет значение, происходит нечто большее, чем просто ошибка. Это — человеческая слабость, стремление защитить себя за счет другого. Усянь, оказавшийся в роли козла отпущения, разражается такой злостью и таким чувством несправедливости, каких не испытывал в своей жизни никогда.       Неудачная операция, которая должна была лишить Вэнь Чао чертовых мук, оборачивается настоящим кошмаром. Грыжа, ставшая осложнением после вмешательства, не только будет причинять ему физическую боль, но и заставит стыдиться. А стыд он — наследник своей фамилии — просто напросто презирает. Он не сможет забыть, как в этот день, когда все пошло не так, рядом с ним находился этот паршивый ассистент дежурного хирурга, ставший виновником — Вэй Усянь. Вэнь Чао полностью убежденный персоналом в его виновности, останется уверен, что именно его ошибки привели к катастрофе, а не его собственное нежелание следовать врачебным рекомендациям о предосторожности. Теперь, когда его собственная жизнь станет запачкана этим гадким событием, он поклянется сам себе, что сделает все возможное, чтобы Вэй Усянь не остался безнаказанным. Слухи о том, что Усяня отчислят из университета, начнут распространяться уже очень скоро, из больницы его выгонят со скандалом, в котором он, конечно, окажется монстром, ведь до последнего решит заступаться за себя, пока Цзян Чэн и Яньли будут убеждать его признать вину и извиниться. Тень его ошибки, конечно, обязательно будет наложена на его приемного отца.       Семья Вэнь никогда не умела прощать.       Вэнь Чао знал, что его врагам не хватит смелости, чтобы оставить все как есть. Они с отцом подадут на него в суд, и Вэй Усянь потеряет не только учебу, но и возможность когда-либо работать в медицине. Вэнь Чао чувствовал, как его сердце наполняется удовлетворением при мысли о том, что его соперник будет лишен спокойной жизни, как и он сам. Вэнь Чао знал, что должен действовать быстро. Он не мог позволить, чтобы Вэй Усянь ушел от ответственности. В его голове уже зрела идея, как сделать так, чтобы все знали о его вине.       Усянь выберет уйти прочь. Без стыда, но и не без сожаления. Его приемные "мать" и "отец" всегда были для него опорой. Они подарили ему крышу над головой, они кормили его, они взрастили его, когда он был потерян и одинок. Брат и сестра, с которыми он делил радости и печали, стали его настоящей семьей, пусть и не смогли стать кровной. Но совсем скоро Усянь поймет, что его присутствие может стать для них угрозой. Он не сможет позволить, чтобы их жизнь была омрачена бедами, которые он может принести в их дом.