Цепной волк

Мимолетные встречи способны изменить твою жизнь, просто ты об этом еще не знаешь

      Полуденное солнце заливает зеленую лужайку. Пахнет свежескошенной травой, раскаленным железом и горелой плотью. Глаза щиплет от ослепительно яркого света. Боль пронзает тело с тихим шипением. Истошный вопль, звериный, нечеловеческий, словно чужой, раздирает горло, эхом отдается в ушах. Сердце мечется в груди быстро и прерывисто, мелкой пташкой в силках пытается упорхнуть, вырваться на свободу, скрыться в тенистом мраке дома, стоящего где-то на краю ускользающего сознания. Дрожащие пальцы с надеждой цепляются за тонкую ткань в мелкий цветочек. Кожа плавится, расползается, обнажая сведенные судорогой мышцы. Силы покидают, испаряются под палящим солнцем, ослабшие руки соскальзывают, падают на деревянную ступеньку. Вздох, последний, отчаянный, с хрипом вырывается из груди. Крыльцо дома, спасительная тьма в дверном проеме, босые женские ноги — все стремительно растворяется в молочной пелене.       Он снова проснулся в холодном поту, испуганный, охваченный паникой. Она отступила, стоило только вдохнуть прохладный, землистый воздух погруженного во мрак подвала. Привычно вытерев лоб тыльной стороной ладони, он выбрался из плена влажных простыней и пошел в душ. Наступил еще один день, который вольется в череду точно таких же дней и не оставит в закоулках памяти ни следа.

***

      Роман довольно зажмурился, подставляя лицо теплому ветру. Он любил такие ночи. Ночи, хранившие жар раскаленного дня и запах искрящегося солнца. Ночи, идеальные для неспешных прогулок по уставшему, засыпающему городу.       Тут и там в окнах зажигался мягкий свет, отгоняя густую июльскую темноту. Воздух сочился ароматом цветов и трав. Роман медленно брел по улице, не обращая внимания на редких прохожих, которые посматривали на него то с опаской, то с отвращением. Он давно привык к косым взглядам и научился их игнорировать. Даже когда под ноги ему прилетела открытая банка пива, а сквозь музыку в наушниках пробился крик «Гребаный фрик!», Роман лишь спокойно показал средний палец вслед уезжающей машине. Он верил, что когда-нибудь им надоест доставать его. Или они уберутся куда-нибудь из этого болота, застывшего во времени и поросшего мхом.       В отличие от Романа, у них была такая возможность.       Впрочем, он не жаловался. Он любил Батлкрик, любил монотонность и размеренность местной жизни, любил предсказуемость каждого мгновения. Они дарили чувство безопасности, стабильности, покоя. Роман и сам старался изо всех сил сохранить царившее вокруг однообразие, увековечить его слоями бетона и стальными штырями, поэтому не менял привычки годами и тяготел к маленьким, нелепым ритуалам. Погладить корешок книги, прежде чем открыть, запереть все шкафы и ящики перед сном, посчитать горошины на тарелке. Роман любил порядок и постоянство.       Каждый вечер в одно и то же время он совершал свое маленькое паломничество: круглосуточная закусочная недалеко от съезда с шоссе, автомастерская Артура и озеро в лесной глуши, если погода благоволила, как сегодня. Роман знал дорогу наизусть, помнил все выбоины на тротуаре и сколы на бордюрах, каждый куст, каждую ветку на дереве, каждую впадину, где собиралась в лужи дождевая вода, каждого бродячего кота, каждый светофор, и наверняка мог бы преодолеть весь путь с закрытыми глазами, отрезанными ногами и заткнутыми ушами, полагаясь лишь на внутреннее чутье. Он всегда шел по той же стороне улицы, переходил дорогу на том же перекрестке, никогда не сворачивая с пути. Странные, нелепые обычаи давно стали его религией, а порядок — божеством. Честным. Справедливым. Предсказуемым.       Тишину между песнями заполнил звон бьющегося стекла, громкая ругань и женский плач. Роман рефлекторно повернулся на звук, но тут же отвел взгляд, прекрасно зная, в чьем доме разгорелась очередная ссора. Склизкое, неприятное чувство осело тяжестью в животе. Роман стиснул в руках ремень сумки, перекинутой через плечо, и ускорил шаг. «Я не могу ей помочь. Я не могу ей помочь. Я не могу ей помочь», — как мантру повторял он шепотом, пытаясь убедить самого себя и заглушить муки совести. Он никогда не вмешивался в чужие дела. Стоять в стороне и не лезть в неприятности — еще одно маленькое правило, которое обеспечивало непрерывную монотонность существования.       В закусочной горел мягкий, теплый свет, пахло дешевым кофе и жаренной во фритюре картошкой. Как обычно в это время, здесь почти не было местных, лишь несколько проезжих дальнобойщиков заправлялись едой перед долгой дорогой и устало болтали о нелегкой жизни. Роман инстинктивно поправил ворот водолазки, прикрывая неровное, бугристое пятно на шее, и занял свое привычное место за стойкой — третий стул от входа. Достаточно близко, чтобы хорошо видеть улицу. Достаточно далеко, чтобы не долетал сквозняк, когда открывается дверь. Достаточно светло, чтобы читать, делать заметки и наброски в записной книжке.       — По тебе часы можно сверять, дорогуша, — дружелюбно заметила официантка, поправляя бледно-желтую униформу.       — Отлично сегодня выглядишь, Мелинда, — улыбнулся Роман.       — Пф, — хмыкнула она и поправила рыжие волосы, забранные в тугой пучок, — я всегда отлично выгляжу.       — И правда.       — Дай угадаю, — хитро прищурилась Мелинда, ставя перед ним кружку и наливая кофе, — тебе как обычно?       — Да, спасибо, — кивнул он и потянулся к сумке за книгой.       — Завтрак номер два нашему парню! — крикнула она на кухню и повернулась к Роману: — Знаешь, дорогуша, ты единственный, кто ест завтрак в девять вечера.       — У всех свои причуды, — он отпил кофе, провел пальцами по корешку и раскрыл книгу, потянув за ляссе.       Из старенького приемника едва различимо доносился голос диктора со сводкой новостей за день. На кухне гремела посуда, шумела вода, шкворчало масло. Мелинда с поразительной для своей комплекции грацией порхала по залу, подливая кофе гостям и протирая столы.       — Ты опять опоздала, Клэр, — строго сказала она, когда колокольчик над входной дверью беспокойно звякнул.       — Да, прости, это больше не повторится, — тихо пробормотала девушка и невесомой походкой прошмыгнула на кухню.       Роман поднял глаза лишь на мгновение, но успел заметить на лице Клэр большие солнцезащитные очки. Слова были излишни. Он прекрасно все знал. Все знали. Никто не вмешивался. И он тоже. Что он мог сделать с местным шерифом? Тот и так недолюбливал странного паренька, покидающего дом только после захода солнца, и готов был свалить на него все беды города, от пропавшего кота до взлетевших цен на бензин. И все же чувство вины снова отозвалось тяжестью в животе и растеклось холодком по жилам. Роман запил его большим глотком горячего кофе и уставился в книгу, стараясь погрузиться в чтение, хотя смысл написанного упорно ускользал, как рыхлый, мелкий песок.       — Твой завтрак, дорогуша, — ласково сказала Мелинда, пряча за улыбкой тревогу и волнение. Она любила Клэр и беспокоилась о ней, как о младшей сестре, но ничем не могла помочь.       — Спасибо, — тихо отозвался Роман и убрал книгу в сумку.       Он покончил с едой быстрее обычного, не поднимая глаз от тарелки, и поспешил прочь, прихватив с собой пару колбасок, бережно завернутых в салфетку. На улице по-прежнему было тепло и пахло летом. Он глубоко вдохнул и посмотрел на небо: полная луна висела совсем низко, цеплялась за верхушки деревьев. Ее непривычно алый оттенок отзывался легкой, почти неуловимой тревогой в душе.       У заправки Романа встретила лохматая дворняга, радостно виляя хвостом. Он потрепал ее по голове и скормил припрятанные колбаски.       — Хватит ее баловать, — послышался скрипучий голос, а потом показался и сам хозяин мастерской — пожилой афроамериканец.       — Черт, снова попались.       — Как дела, парень? — Артур обтер руку, как всегда покрытую машинным маслом, о ткань рабочего комбинезона и похлопал Романа по плечу, приглашая зайти.       — Нормально.       — А мать?              Роман отвел взгляд и пожал плечами. Кое-что в этом статичном, застывшем мире он хотел бы изменить, но не мог. Артур понимающе вздохнул, достал из холодильника бутылку пива и уселся на раскладной стул.       — Смотрю, с работой не густо, — Роман окинул взглядом пустой гараж, где стоял только потертый временем и изъеденный ржавчиной пикап самого Артура.       — Ага, в наши края редко кого заносит, а у местных машины ломаются не так часто.       — Ты слишком хорошо делаешь свою работу.       — К сожалению. Составишь мне компанию?       — Прости, — виновато ответил Роман, — хотел искупаться пока тепло.       — Конечно, — Артур улыбнулся и отхлебнул из горла. — Только будь осторожен, хорошо?       — Брось, что со мной может случиться? В этой луже не утонешь, даже если захочешь.       — Так-то оно так, просто… — старик задумчиво почесал щетину, — луна сегодня такая… Не нравится она мне, парень.       Его голос звучал непривычно серьезно, и Роман не стал спорить.       — Есть, сэр, — послушно салютовал он и еще раз потрепал пса перед уходом. Тот благодарно лизнул его ладонь.       Тени в роще были густыми и плотными, собирались у корней, ползли по стволам деревьев, цеплялись за ноги. Тусклый, красноватый свет падал на тропу витиеватым узором, просачиваясь между размашистых веток и пышной листвы. Ветер затих, птицы и насекомые смолкли, вокруг воцарилась странная, неестественная тишина. В голове навязчиво крутились слова Артура, и сердце беспокойно трепетало. Нет, это был вовсе не страх, но сладкое предвкушение. Роман сам не понимал, откуда в нем взялось это томительное ожидание, которое обычно охватывает перед важной встречей, концертом любимой группы, подарком на Рождество, и все же оно захватило его с головой, заставляя дрожать, нетерпеливо покусывать губы и ускорять шаг.       Медный диск луны завис над кронами деревьев и в то же время покоился на зеркальной глади озера, словно посреди леса разверзся портал в другой, параллельный мир, загадочный и чарующий. Роман бросил сумку на траву, торопливо стянул одежду, путаясь в рукавах и штанинах, скинул кроссовки и забежал в воду. Она ласково приняла его в свои прохладные объятия. Он окунулся с головой, проплыл немного, потом перевернулся на спину и замер, стараясь удержаться на поверхности. Луна вокруг него покрылась легкой рябью. Роман смотрел на бескрайнее, угольно-черное небо, непривычно пустое и совершенно беззвездное. Его глубокая, непроглядная тьма отражалась в озере, и теперь оно само обернулось бездонной бездной, которая норовила поглотить Романа целиком, лизала его кожу, тянула на дно. Он не возражал. Тьма казалась ему удивительно родной, близкой, будто была утраченной когда-то частичкой его самого, и теперь он желал принять ее обратно, отдаться ей, снова слиться в единое целое.       Тело стало легким, почти невесомым. Мысли исчезли, голова наполнилась прохладной пустотой, глаза закрывались сами собой. Роман чувствовал, как вода накрывает грудь, медленно подбирается к подбородку и губам, затекает в уши. Он никогда не задумывался о смерти, о возможности добровольно окончить свою жизнь, хотя и не видел в ней особой ценности, но сейчас идея опуститься на самое дно, отдаться на волю стихии и судьбы отчего-то казалась невероятно привлекательной. Она шептала, напевала заманчиво и притягательно, завлекала, как сирена моряка на острые, беспощадные скалы.       Пронзительный вой вырвал Романа из пелены морока, разрушил опасное очарование смерти. Роман вздрогнул, на мгновение ушел вниз, поднимая брызги вокруг себя. Паника залилась в горло вместе с водой, она пульсировала в висках и сдавливала грудь. Он потерял ориентацию в пространстве, задергался, яростно цепляясь руками за зыбкую жидкость. Наконец стопы коснулись мягкого, вязкого ила. Роман вытолкнул себя наверх и закашлялся. Сердце оглушительно стучало в ушах, билось в глотке, рвалось наружу. Голова болела, словно стянутая стальным обручем. Сейчас, когда он твердо стоял на ногах, паника казалась ужасно глупой: в озере было мелко, едва ли по грудь. Роман вытер губы мокрой рукой, будто в этом был хоть какой-то смысл, и посмотрел на берег. Оттуда на него уставились хищные глаза, круглые и ярко-желтые, как полуденное солнце. Большой черный зверь стоял совсем близко, у самой кромки воды. Животный страх сковал грудь и мышцы мертвой, холодной хваткой.       Волк?..       Волк?!       Невозможно. В местных лесах не водились волки. Роман нервно сглотнул, и содранное кашлем горло отозвалось саднящей болью.       Нельзя поддерживать зрительный контакт с хищником. Он знал это. Черт, конечно, знал, но не мог отвести взгляд. Волк пугал его. Пугал до ужаса, до дрожи в коленях, до замирания сердца. Но в то же время… завораживал? Было в его глазах что-то гипнотически притягательное, потусторонне прекрасное и ужасающее одновременно, как разрушительная мощь торнадо, как извержение вулкана или лесной пожар.       Волк оскалился — алый отблеск луны на клыках напоминал кровь — и гортанно зарычал. Роман готов был поклясться, что чувствовал, как рычание отдалось вибрацией внутри, где-то под ребрами, и прошлось по всему телу. Он осторожно сделал шаг вперед, влекомый иррациональным желанием прикоснуться к зверю, запустить пальцы в его густую, мохнатую шкуру, но волк, уловив движение, резко развернулся и в два больших прыжка слился с ночью.       Внезапный порыв ветра покрыл кожу мурашками. Послышался шелест листвы, стрекот насекомых и воркование ночных птиц. Роман постоял немного, опасливо вглядываясь в темноту и прислушиваясь к звукам леса, потом медленно вышел на берег и осмотрелся. На земле остались глубокие следы мощных лап, слишком большие для обычной собаки. Он коснулся их кончиками пальцев, надавил ладонью, оставляя свой след поверх. Наверняка зверь бы с легкостью разорвал его. Проверять, а уж тем более подтверждать эту теорию не хотелось. Роман торопливо натянул одежду прямо на мокрое тело, что стоило немалых усилий, и поспешил убраться домой.       Шаг. Второй. Третий. И вот он уже сорвался на бег. Дыхание сбилось почти сразу, горло обжигало болью, в боку нещадно кололо, но он продолжал мчаться со всех ног, подгоняемый теплым ветром, который трепал непослушные волосы, и адреналином, бурлящим в крови. Забыв про свои ритуалы и обычаи, Роман выбрал кратчайшую дорогу, несся по мало знакомым закоулкам, узким дорожкам между зданиями, сокращал путь, черной тенью скользя по чужим дворам. Он влетел домой стремительно, как маленький ураган, и тут же обессилено осел на пол, прижавшись спиной к двери. Его била мелкая дрожь, воздуха не хватало, с волос продолжала капать вода, но в груди разливалось тепло, а губы предательски вытянулись в глупой улыбке. Отчего-то ему было чертовски весело, по-настоящему весело за долгое время.       Немного придя в себя и отдышавшись, Роман поднялся на ноги и осторожно заглянул в гостиную, где работал телевизор. Мама спала на диване, тихо посапывая. На кофейном столике стояла пустая бутылка вина и одинокий бокал. В груди неприятно кольнуло. Роман уже не помнил, когда в последний раз она засыпала трезвой. Он заботливо накрыл ее пледом, присел рядом и поправил выбившуюся из прически прядь волос. Женщина поморщилась, но не проснулась. Ее лицо, еще хранившее остатки былой красоты, казалось спокойным и умиротворенным. «Надеюсь, тебе снятся приятные сны», — прошептал Роман и поцеловал мать в лоб.       Он ненавидел, когда она пила, но прекрасно знал, что в алкоголе она находила утешение. Он ничего не мог с этим поделать, не мог ей помочь, не мог исправить ее судьбу, не мог исправить себя и стать нормальным, обычным, как все другие, как бы ни хотел и сколько бы ни старался. Собственное бессилие сводило с ума. На мгновение ему вновь захотелось оказаться в объятиях влажной тьмы, отдаться ей с головой, раствориться в ее водах, оставить весь этот мир позади и больше никогда о нем не вспоминать.       Роман выключил телевизор и мягко, по-кошачьи, прокрался на кухню. Ему не нужен был свет, чтобы ориентироваться в доме, он давно привык к ночному образу жизни. Он и сам не был уверен, видит ли что-то в темноте или его хорошая память дорисовывает картинку, заменяя зрение в отсутствие света. Он включил кофеварку и стал ждать, нервно покусывая большой палец и прокручивая в голове последний час своей жизни.       Раздался громкий щелчок, и яркий электрический свет ударил слепящей вспышкой.       — Что, вернулся? — недовольно прорычал отчим, поправляя халат. — Лучше бы за матерью следил, а не шлялся по ночам.       Роман забрал кружку с кофе и молча вышел из кухни.       — Давай, ползи в свой склеп, чертов вампиреныш! — раздалось вслед.       Отчим всегда ненавидел его, с самой первой встречи, с первой минуты их знакомства, но был достаточно очарован его матерью, чтобы смириться с присутствием чужого ребенка в своей жизни. Роман не обращал внимания. Он принимал это как данность. Лишь еще один незыблемый столп в его храме стабильности и постоянства.       Подвал встретил прохладной темнотой, окутал сырым, землистым запахом. Пожалуй, он и правда напоминал склеп. Красноватый свет луны падал через узкие окна под самым потолком и пунктирной чертой делил помещение пополам. Роман сел на пол и включил лампу, направленную на стену, словно маленький прожектор.       Перед глазами раскинулось голубое небо, пушистые облака, бескрайний океан, белый песок и стройные пальмы. Маленький портал в дневной мир, единственная возможность прикоснуться к солнцу. Но сейчас Романа занимало вовсе не это: из головы никак не шел образ волка. Блестящие желтые глаза, хищный оскал, мощные лапы, черная, гладкая шкура. Зверь, как наваждение, засел внутри, занял все мысли, завладел им полностью.       Роман передвинул лампу к еще нетронутому участку стены возле кровати, принес краски и кисти. Сначала он рисовал осторожно, неуверенно, но вскоре процесс захватил его без остатка. Мазок за мазком зыбкий образ обретал плоть, восставал из бетона и пыли, наливался жизнью. И вот уже ничто не имело смысла, кроме огромного черного волка, готового в любой момент выпрыгнуть из своего двумерного плена, чтобы закончить начатое: вцепиться зубами в податливую плоть, разорвать его на части, выпустить горячую кровь. Роман закончил рисовать, когда в подвал стал пробиваться бледный свет зарождающегося утра. Пора закрывать окна и ложиться спать, чтобы встретить новый, но точно такой же день.

***

      Облака на востоке окрасились нежно-розовым, отражая восходящее солнце. Питер вышел из леса, осторожно ступая босыми ногами по мокрой от росы траве. Тело приятно ломило от длительной, физической нагрузки.       Он открыл дверцу машины, лениво натянул одежду, сваленную в кучу на водительском кресле, уселся за руль и прикурил. Усталость осела в каждом мускуле, тяжестью налилась в конечностях. Чертовски хотелось есть и выпить чашечку кофе или чего покрепче, но с собой была только бутылка воды. Он потер глаза, перед ними заплясали цветные пятна, и недовольно вздохнул. Ехать в город было бессмысленно. Наверняка в такую рань в этом захолустье все закрыто. Питер откинул спинку кресла и лег, скрестив руки на груди. Сигарета медленно тлела в зубах. Он ни разу не бывал в Батлкрик раньше, но уже ненавидел этот город. Маленький и унылый. Такие города всегда пахли тиной и гнилью, а люди в них напоминали заводных кукол, живущих по строгому, бессменному алгоритму.       Впрочем, эта ненависть была взаимна — такие города не любили его в ответ, как не любили любых чужаков, которые смели мутить воду в их болоте. Питер с горечью представил, как долго ему придется здесь торчать. Пару дней? Неделю? Месяц? Между бровей залегла глубокая морщинка. Нужно разобраться со всем как можно скорее и свалить. Дело казалось плевым, намного проще того, с чем он обычно сталкивался, но чутье упорно твердило об обратном. Он выбросил окурок и посмотрел на горизонт. Уже показались первые лучи солнца. Дурное предчувствие назойливо свербело внутри. Оно редко ошибалось.