По твоей вине

[......]

Танкхун с детства был трусом. Его могли называть параноиком, истеричкой. Сентиментальным до ужаса и капризным мечтательным. Но глупцом — никогда. Поэтому Танкхун, как правило, знает всегда все заранее. И именно поэтому ему довольно просто выстроить картину целиком, не задавая лишних вопросов. Он понимает, что происходит вокруг, пока остальные теряются в догадках. Смерть отца — одна из загадок их новой разгорающейся жизни. Разбитый малыш Порче — необъяснимая стихийная беда. Что же лежит на душе у скрытного и неуловимого Кимхана — и вовсе вопрос за сотню. Никто не знает. Но Танкхун никогда не был глупцом, так что все эти загадки он разгадывает раньше брата, Порша или кузенов, более того — решает их деликатно, не высовываясь слишком сильно, не вмешиваясь, лишь наблюдая со стороны, четко соблюдая границы, вопреки нашумевшему мнению, что старший сын Тирапаньякун совершенно не наслышан о личном пространстве. Иногда Танкхуну кажется, что в этой семье псих вовсе не он, а все остальные. Но спорить ни с кем не берется. Так или иначе Танкхун не идиот — он уже все знает. И, вытаскивая Порче из депрессии, собирая его по кусочкам день за днем, впихивая ему еду в руки, таская за собой по комплексу, как безвольный аксессуар, Танкхуну не нужно думать дважды, прежде чем поставить диагноз: разбитое сердце. Со вздохом думается, что это слишком киношно. Дорамно. Дорамы Танкхун любит. Но еще больше Танкхун любит свою семью, и, если все вокруг слишком заняты борьбой за власть, грызней на почве недоверия и очередными перестрелками, то Танкхуну спешить некуда — время всего мира лежит у его ног, деньги всего Бангкока в его распоряжении, лучшая охрана за его спиной. Он полностью обеспечен и защищен. Так может ведь и он тоже проявить о ком-то заботу? — Малыш, ты планируешь поступать на следующий год? — спрашивает осторожно Танкхун, листая параллельно каталог с сериалами. Порче ненадолго замирает, съеживается на диване, но все же благодарно принимает попкорн у подошедшего как раз Арма — Такнхун знает, что Порче даже не будет его есть, он теперь почти никогда не ест, но упорно делает вид, что это неправда. Порче ест ровно столько, сколько нужно организму, чтобы не умереть, и то, не всегда. Возможно, если бы никто его не заставлял, он бы и этого не делал. Исхудавший, осунувшийся, совсем еще юный Порче, лишь несколько месяцев назад справивший восемнадцатилетие, буквально тает на глазах, растворяется, исчезает с каждым днем все больше, и Танкхуну искренне страшно, что в какой-то момент даже он не сможет подхватить. И потеряет. — Я… — отвечает скомкано Порче, отводя взгляд. — А что, я… — Тебя никто отсюда не выгоняет, — уверенно перебивает его Танкхун, угадав мысли мальчишки. —Ты никому не мешаешь, даже не думай! На самом деле, я буду только рад, если у тебя будет достаточно свободного времени, чтобы проводить его со мной. Просто Порш говорил, что ты здорово поешь и играешь на гитаре. — После медленно вздоха, Танкхун знает, что добивает: — Ты ведь хотел стать музыкантом. Все тело мальчишки вздрагивает, как если бы по нему прошелся разряд электрического тока. — Хиа преувеличивает, — наскоро отмахивается Порче, но склоняет голову еще ниже, чтобы в полумраке вечерней комнаты не было видно глаз. — Это просто были глупые детские мечты. Танкхун многозначительно хмыкает, подавляя желание поправить: не мечты у Порче были глупые. Глупым был кумир Wik, который ворвался в жизнь этого очаровательного существа ради собственной выгоды, запудрил мозги, а затем просто сломал напополам человека, выбросил, как ненужную деталь. Превратил наивного ребенка в блеклую, совсем печальную тень. И теперь Танкхун просто наблюдает, как она становится все тоньше и слабее. Конечно же, Порче ему ничего не рассказывал, Порче не знает, что Танкхун вообще в курсе. А Танкхуну не составило труда все выяснить еще в самом начале. Достаточно было лишь раз взглянуть на лицо младшего Киттисавата в день их знакомства, пока он ошарашенно рассматривал семейное фото, стоящее в рамке на столе. Мальчишка слушал звонкую болтовню Танкхуна, пытался что-то отвечать, улыбаться, но взгляд его был стеклянным, когда он смотрел на… Кима. Лицо выражало полнейшее замешательство. Сперва это разожгло в Танкхуне банальное любопытство, он даже специально напомнил: — Я думал, что вы с ним уже знакомы. Он же пошел тебя спасать на склад. — За мной? — отрешенно и совершенно потерянно откликался тогда бедный Порче, подбородок его дрожал, а губы, совершенно не складываясь в улыбку, изгибались в нечто совершенно непонятное. — На склад? Это заставило Танкхуна насторожиться, но он не выказал замешательства, перевел тему, решив для себя чуть позже со всем разобраться. И сложить дважды два дальше оказалось достаточно просто, когда он ловко подслушал их разговор у порога — Танкхун с детства называет Кима Пронырой, но так же он не забывает по возможности хвастаться тем, что именно у него Ким этому научился. — Ты когда-нибудь любил меня? — спрашивал тогда слабым голосом, полным тоски и надежды Порче. Ким, обернувшись, смотрел на него долгим взглядом, но сказал тогда только: — Прости. Танкхун хорошо знает своего брата, достаточно хорошо, чтобы отличать идеально отполированную ложь. Как жаль, что Порче этого не умел, и каждое слово Кима воспринимал тогда за чистую монету. Поэтому когда Ким уехал, оставив разбитого мальчишку задыхаться от плача у дверей комплекса, Танкхун почувствовал, наверное, впервые в жизни настоящую жажду насилия — хотелось хорошенько отпинать младшего брата, возможно, ласково сломать ему что-нибудь, ткнуть мордой в асфальт, прямо туда, где терялись крохотные горькие слезинки Порче — совсем еще наивные и юные. Слезы, что проливались только по его, Кима, вине. Танкхун решил этого не делать, сосредоточился тогда только на Порче: подлетел к нему, оказавшись поблизости, якобы случайно, обнял, утащил в дом, закрыл в своих покоях, прогоняя телохранителей. Отпаивал чаем, слушал его дыхание, поглаживая по спине и плечам, повторял заведенным проигрывателем: — Ну тише, малыш Че, тише, все будет хорошо. Все обязательно будет хорошо. Когда-нибудь. Порче извинялся, вырывался, пытался сбежать, убедить, что все просто отлично — поистине ужасающее зрелище, когда Порче, с перекошенным от слез и боли лицом мертвеца говорил Танкхуну: — Пи, простите за беспокойство, все нормально, я пойду к себе. У Танкхуна холодело сердце. У Танкхуна дрожали пальцы. Порче задыхался с каждой минутой все больше. И даже так, даже так Порче, брошенный всеми самыми близкими людьми, не хотел доставлять хлопот — ну что за дитя! Конечно же, Танкхун его не отпустил, не слушал бессвязный бред, что срывался с обкусанных красных губ, насилу улыбался и старался держать голос ровным, успокаивающим. Когда Порче выдохся окончательно, сорвал голос и выплакал целое море слез, он проспал больше суток в комнате Танкхуна под чутким присмотром Пола и Арма. И самого Танкхуна, конечно. Даже Порш не допускался в комнаты Танкхуна все это время, он только заставил Порша поверить на слово: о его брате позаботятся, и лучше, чем это смог бы сделать сам Порш. А затем они поговорят. С тех самых пор Порче больше не улыбался — он растягивал губы в глухих попытках, корчил гримасы, шипел, вырывал из горла рваные смешки, но улыбаться у него больше не получалось. Что бы ни делал Танкхун, как бы ни пытался рассмешить, удивить, Порче попросту… сломался. И продолжил жить со сломанным механизмом где-то внутри, никому об этом не рассказывая. — Хиа, все правда в порядке, — отвечал упрямо Порче после своего срыва на все вопросы Порша, — просто все навалилось… Я… Нелегко принять все эти изменения. Вот кто был глупцом, так это Порш — об этом Танкхун рассуждает с особым удовольствием. Потому что Порш ведется на дешевую ложь с такой легкостью, что, должно быть, обвести вокруг пальца его смог бы даже второклассник. Возможно, оттого, что Порш не может представить и предположить, что его младший братишка способен на ложь, а возможно, и оттого, что ему попросту было не до этого — переплетение семейных интриг, дела клана, личная драма с Кинном, должно быть, Порш был так занят своей жизнью в последний год, что не заметил бы, отрасти Порче себе третью руку. Танкхун знает, что Порче это видит тоже. Он не спрашивает напрямую ничего. И не говорит напрямую ничего. Порче остается совершенно один в доме, полном людей. Мальчику приходится взрослеть, брать себя в руки, учиться справляться — без брата, без кумира, на которого ровнялся, наверное, много лет. Все, что может Танкхун — просто быть рядом, готовый подхватить в любой момент, но не суется слишком сильно. Понимает — не время. — Ну что! — восклицает с горящим весельем в голосе Танкхун, накидывая на себя одеяло. — Я выбрал! Будем смотреть этот лакорн! И, Пол, если главный герой здесь умрет, я тебя уволю! Пол оскорбленно вскакивает с дивана: — Кхун`Танкхун, за что?! Танкхун улыбается кровожадно, взмахивая длинным кислотно-желтым рукавом свитера. Танкхун не был глупцом, но должен оставаться эпатажным психом, каким его все знают — так всем будет проще. Так спокойнее и Порче оставаться в этих стенах, полных опасности и жестоких поступков.

[......]

Это немного удивительно, но даже приятно — застать Кима у своего пруда с карпами поздним вечером где-то в середине сентября. Танкхун не скажет этого вслух, разумеется, вместо этого он кричит: — Проныра! Только попробуй бросить свою вонючую сигарету в воду к моим деткам! Ким не вздрагивает — такого человека, как Ким, очень сложно застать врасплох, едва ли даже самому Танкхуну теперь это было по зубам — возможно, лет пять назад, когда Ким только начинал взрослую самостоятельную жизнь. Сейчас же Ким только стряхивает пепел отточенным легким движением, даже не оборачивается, пока Танкхун подходит ближе — взгляд брата прикован к чистой водной глади. — Чего вынюхиваешь на этот раз, Проныра? — спрашивает ворчливо Танкхун, подавая телохранителям знак отойти подальше, чтобы не мешали. Ким безразлично косится на него, выдыхая дым через нос. Танкхун замечает грязные ржавые разводы на его футболке, порванный рукав кожаной куртки, рваный, но не глубокий, порез чуть ниже подбородка — запекшаяся кровь мажет воротник, липнет к коже. От Кима насквозь пахнет кровью и порохом, даже сигаретным дым не способен перебить этот тошнотворный запах смерти. Ким заметно похудел, побледнел, выцвел, словно старая фотокарточка, но на ногах стоит уверенно, спину держит прямо, взгляд все такой же острый, только… Танкхуну натурально становится холодно, когда он заглядывает в хорошо знакомые глаза младшего брата. Он ежится, зарываясь поглубже с свою дорогущую и вычурно яркую шубу, пытаясь прогнать от себя это чувство полной обреченности, что Ким передает ему воздушно-капельным путем. Его глаза мертвые. Его глаза темные. Танкхун их не узнает. — И тебе привет, брат, — тихо выдыхает Ким, отворачиваясь обратно к воде. Вежливо. Отстраненно. Как с чужим. Иногда Танкхуну кажется, что в этой семье они все и правда друг другу чужие, но уперто не желает это признавать. Тем более, сейчас, когда все так изменилось, и каждый из них по отдельности более уязвимая мишень для недругов. После этих слов для Кима диалог, по всей видимости, закончен. Для Кима диалога между ними и нет. Ким давно вычеркнул семью из своей жизни, хотя и продолжал за всеми ними присматривать и защищать своими способами — Танкхун знал это всегда, но никогда не решался говорить с Кимом напрямую на этот счет. Ким себя изгнал, Ким отгородился ото всех, словно бы желая доказать всему миру, что он абсолютно один, и в этом его сила. Танкхун видит — одиночество ломает его. Возможно, он способен был выдерживать его раньше, в прежние года, когда только сбежал из дома и начал свою музыкальную карьеру. Сейчас же одиночество сжирает Кима с каждым днем все больше, но Ким упрямо отмалчивается, скрывается от них всех и не дает никому понять себя. За все двадцать три года Танкхун никогда не испытывал настолько горькую тревогу за своего младшего брата. Танкхуну всегда казалось, что Ким способен справиться с чем угодно. Сейчас же хочется спросить: а ты способен справиться с самим собой? — Так и что это тебе вдруг понадобилось? — вскидывается с театральным возмущением Танкхун. Ким легким движением пожимает плечом, все еще игнорируя брата своим взглядом. — Я теперь иногда помогаю Кинну. — И что это за благородство, Проныра? Прежде тебя и силой нельзя было затащить в дела семьи! Ким делает последнюю затяжку, плавно, неторопливо, втягивая щеки и подсвечивая серые скулы в свете тлеющей сигареты. Медленно говорит: — Помогать Кинну куда приятнее, чем Корну. Он уходит, махнув на прощание рукой — небрежно, даже не глядя. Танкхун не стремится его задержать. Танкхун смотрит туда, куда все это время смотрел Ким — на воду с резвящимися карпами. Ким уже много лет не называет их отца «отцом». Только официально и отрешенно «Корн», даже после его смерти. Словно вычеркивая его из своего родства, отрицая его, презирая его. Танкхун знает, что это правда. Танкхун знает, что его вина в этом тоже есть.

[......]

Целый месяц Ким не появляется в комплексе, даже не напоминая о себе короткими сообщениями или звонками. Кинн тоже предусмотрительно не упоминает его лишний раз, не желая выводить на эмоции самого Танкхуна и Порче. Конечно же, Кинн все знает. Стоит только один раз показать Кинну запись с камер видеонаблюдения в баре Йок, у него все встает на свои места, но он только нервно курит и молчит, Танкхун все угадывает только по глазам и обеспокоенно сдвинутых бровях. Возможно, они оба с трудом верят в то, что Ким способен любить и защищать кого-то, кроме семьи. Не понимает только Порш, действительно удивительный тормоз, думает Танкхун. Тот охотно хавает, как всегда, неубедительную ложь брата и живет себе дальше. А сам Порче долго и ошеломленно смотрит видео на ноутбуке, досматривает до самого конца, как его бывший кумир, его нежный и светлый Wik, разбивает голову человеку об барную стойку так играючи, словно перебирал струны любимой гитары, как перепрыгивает ловко через столешницу, выбивая из рук нападавшего пистолет, как он выхватывает оружие, как дерется один против восьмерых, даже не запыхавшись и не испачкавшись. Как он насмешливо протирает руки полотенцем после очередного удара и смотрит по-волчьи. Бедный малыш Порче, не моргая смотрит, как Ким с холодной решимостью застреливает их всех, не позволяя ни одному даже на метр приблизится к самому Порче — ничего не подозревающему Порче, что в этот самым момент в наушниках играл в какую-то игру и ждал, пока краска на волосах высохнет, и можно будет смывать. А у него за спиной его бывший кумир убивал людей. Так романтично, как старые песни Wik`а, от которых млела душа. Взгляд Порче в тот момент, когда он смотрел запись с камер в баре, нельзя описать, как адекватный, его вообще никак нельзя описать. Танкхуну кажется, что вот-вот Порше заподозрит что-то неладное и увидит истинную причину затяжной хандры его брата, потому что это замечает и Кинн, и сам Танкхун и, кажется, даже Арм, включивший запись. Все, кроме Порша. Тот списывает шок Порче на непривычную для него жестокость, что демонстрируют с экрана. И когда в конце Порче отвечает на все расспросы, едва ворочая языком: — Пи`Ким был моим наставником по музыке несколько месяцев. Порш удовлетворенно кивает, отпуская брата к себе, и больше к этой теме не возвращается. Как и не спрашивает ничего у самого Кима. О, Танкхун знает, Порш его боится. Это смешно должно быть — младший сын, как-никак, Порш старше него на целых четыре года, он натренированный боец, бывший телохранитель, любовник Кинна, текущий глава побочной семьи, но Танкхун не глупец, и, что еще более важно, Танкхун наблюдателен — он знает, что Порш боится Кимхана и не хочет связываться с ним лишний раз. Да что там — пока они вчетвером смотрели запись с камер в баре Йок, побледнел каждый, Арм даже снял очки Такой холодный расчетливый бой, похожий на жестокий танец, где даже численное превосходство не дало никаких шансов нападавшим, порхающий из стороны в сторону Ким, восхищающий своей грацией, ужасающий каждым движением и холодным взглядом. В тот день Танкхун вспомнил, почему же отец столько лет так отчаянно пытался вернуть младшего сына в дела семьи. Ким долго и вполне упорно заслуживал репутацию жестокого отморозка под руководством отца. Отморозка, завораживающе-красивого, улыбающегося самой острой и в то же время привлекательной улыбкой, но умеющего перерезать глотку меньше, чем за секунду, одной лишь крышкой от стеклянной бутылки. Танкхун знает: если бы Ким не ушел из семьи в свои восемнадцать, он бы стал следующим главой клана, если бы Ким не пошел против отца, отец был бы горд передать власть ему, как самому достойному, расчетливому и сильному из них троих. Но Ким предпочел уйти, Ким пытался жить дальше без них, добился успехов в музыкальной карьере, исключил дела мафии настолько, насколько это было возможно для человека, что являлся третьим по счету в клане после Корна. А быть сыном мафии означало приговор, который попросту нельзя обжаловать. Киму очень повезло (вернее, он сам это заслужил), что у него было столько лет почти полноправной свободы вдали от родительского дома. А теперь, когда Корна больше нет, Ким нехотя, но все же возвращается в семью. На эту неожиданную сенсацию Танкхун получает только размытый ответ: Помогать Кинну куда приятнее, чем Корну. Но Танкхун хорошо знает своего брата. И он уверен, что у внезапной преданности семье есть две причины, и одна из них, конечно же, Порче. Нет, Ким не ищет совершенно с ним встречи, более того, Танкхуну кажется, что он его упорно избегает, ведь за все полгода с той масштабной перестрелки между побочной и главной семьями Ким и Порче даже не пересекались, во всяком случае, так кажется Танкхуну, и он себе привык верить. Ким не ищет с ним встречи, Ким не ищет в этих стенах вообще никакого прощения, он не собирается возвращать мальчишку себе. Он просто… в тени, но рядом, зная, что сейчас семья ослабла после смерти Корна, зная, что опасность может подстерегать на каждом шагу, и именно поэтому Ким соглашается помогать в семейных делах сейчас — он просто хочет сделать все для того, чтобы клан как можно скорее вернул прежнее влияние, и Порче был в безопасности. Ким этого никогда не скажет. Танкхуну это и не нужно, он читает это по его взгляду. Вторая же причина… — Проныра! Опять ты! Танкхун замечает Кима в предсумеречном свете на улице, когда направляется к лифтам в свои комнаты, Пол и Арм покорно следует за ним, и, когда он внезапно меняет траекторию, выбираясь в сад на заднем дворе, только завидев мрачную фигуру у пруда, не говорят ни слова. Ким стоит на том же самом месте, где стоял месяц назад, даже выглядит почти так же, только в этот раз нет следов крови или ранений. Запах пороха и гари по обычаю проникает в легкие моментально, стоит Танкхуну подойти ближе к берегу. Танкхун с сожалением вспоминает те времена, когда от Кима пахло музыкой и дорогим хвойным одеколоном. Он скучает по этим временам мнимой свободы. — Скажи откровенно, тебе нравятся мои карпы, и ты хочешь их выкрасть, я прав? Ким встряхивает легонько головой, собранные в пучок чуть отросшие волосы плавно качаются в такт движению. Ким выглядит уставшим, еще более бледным, еще более худым. Ким выглядит… до воя, до крика одиноким. Танкхун не помнит, когда брат в последний раз обнимал его, но он очень хочет сделать это сейчас. — Я даже понятия не имею, что это за рыбы такие, — отвечает с намеком на улыбку Ким, и Танкхун смеется. Врет, конечно. Танкхун знает, что он врет, Ким знает его карпов, Киму они нравятся, но он никогда об этом не скажет. Как и не скажет никогда вслух слишком много всего. Только после этих слов Ким достает зажигалку — дизайнерскую, черную, под стиль Wik`а. Ким опускает взгляд на нее, разглядывая без особого интереса, и ловко вертит между пальцев. Танкхун давит желание ударить его по рукам. Улыбается язвительно: — Так и что на этот раз? Вынюхиваешь секреты здесь? Ты снова пропал на целый месяц, а теперь заявляешься. Ким подкуривает сигарету, ничего не отвечаешь. Тогда Танкхун говорит: — После смерти отца здесь особо и нечего вынюхивать, знаешь? Ким затягивается чуть дольше обычного, но на брата не смотрит. Смакует первую затяжку, чуть расправляя плечи, разминает шею, давит ботинком травинку. — У меня был завал на работе, пишу альбом, не мог прийти. Намеренно игнорирует упоминание об отце, никак не меняется в лице. Но Танкхун недаром головная боль всей семьи. Он укоризненно складывает руки на груди и бросает звонко: — Кимми, как ты можешь? Тебя даже не было на похоронах! Ким вдруг отнимает сигарету от рта, оборачивается к нему полубоком и смотрит долгим, очень долгим тяжелым взглядом взглядом, и в этих мрачных глазах Танкхун читает убежденное: я давно похоронил этого человека. Танкхуну не нужно спрашивать, чтобы знать: это Ким убил отца. Никто другой просто бы не смог. Загадочная смерть господина Корна в своих покоях спустя всего два месяца после трагичной кончины господина Канна. По иронии, старший брат появился на свет лишь немного раньше, и ушел из жизни всего на шестьдесят дней позже него. Корна застрелили тихо, незаметно, как смог бы совсем не каждый. Почти никто. Почти, думает Танкхун, изучая профиль брата. Просто однажды утром охрана пришла принимать пост и обнаружила, что все телохранители отца связаны и накачаны каким-то сильнодействующим наркотиком, а господин Корн вальяжно сидит в своем кабинете в роскошном кресле перед шахматной доской — семь пулевых ранений, лишь одно в голову, остальные шесть в руки, живот, бедро. Тот, кто убивал этого человека, явно не желал ему спокойной и безболезненной смерти, нет, тот, кто убивал Корна, издевался над ним, как с пойманной добычей, за что-то хладнокровно мстил. Отчет криминалиста подтвердил, что пуля в голову была последней, так что Корн во всей красе мог ощутить всю агонию от предыдущих выстрелов. Выстрел в голову был и вовсе лишним — на тот момент Корн уже был мертв. Выстрел исключительно для успокоения нервов. Для полноты картины. По иронии, вспоминает вдруг Танкхун, перед Корном ведь стояла шахматная доска, на которой были расставлены фигуры. Перед смертью Корн с кем-то играл партию. И не только это: перед смертью Корну кто-то дерзко объявил шах и мат, загнав короля в угол. И это немало удивило всех — Корн никогда не проигрывал никому в шахматы. Конечно, кто еще смог бы обыграть великого господина Корна, как не его самый любимый, самый опасный, самый разочаровывающий младший сын — Кимхан Тирапаньякун. Тот, кого Корн воспитал и выдрессировал по своему желанию — жестокостью, ударами и кровью; тот, кого он слепил своими руками из мягкого ребенка в неуловимую смертоносную тень, защищающую семью. Тот, кем Корн в душе на самом деле восхищался и кого он боялся. И тот, кто в итоге его же, Корна, погубил. Официально, дело так и не было раскрыто, смерть Корна принесла смуту, ослабила семью, но в то же время в этой кончине было и некоторое облегчение для всех. Словно можно вдохнуть полной грудью, словно невидимые ошейники были сброшены со всех них, и теперь даже стены их родного дома казались совсем не такими мрачными и холодными. Первые месяца убийцу искали, но записи с видеокамер, конечно же, пропали, никаких отпечатков не осталось, никаких свидетелей, ни единой улики, что могла бы указывать на личность столь дерзкого палача. Но только Танкхун знает — никто другой бы не посмел. Никому другому Корн не отдал бы свою жизнь. И убеждается в этом куда сильнее, когда Ким спустя несколько минут молчания вдруг сам говорит: — Я бывал на его могиле, дорогой брат. Не переживай. На самом деле, Танкхун не осуждает. Хотел бы, да не может. Все стало сложнее, но он не может сказать, что это не была необходимость. Танкхун не может сказать, что в этом нет и его вины тоже — в конце концов, Танкхун с детства знал, что Киму от отца достается больше других — тот всегда получал на десяток ударов и ругательств больше, чем любой из них. Тот всегда сносил гнев отца терпеливо, не смея возразить слишком явно, но при этом и не прогибаясь до конца. Кинн был слишком нежным в детстве, слишком боязливым, и отец относился к нему снисходительно, а, когда пришлось выбрать Кинна своим наследником, Корн и вовсе начал покровительствовать среднему сыну, потакая во всех желаниях. Самого Танкхуна Корн предпочитал обходить стороной в серьезных вопросах, отдавая дань его травматичному опыту и признавая бесполезность старшего сына в делах семейных. Что касается Кима… К сожалению, младший сын не был наследником главной семьи, к сожалению, он не был капризен, не был слишком мягок. Казалось, Ким способен вынести любое испытание. Отцу это нравилось, и его это пугало. И, если Кинн нужен был ему, как фигура во главе клана, которой можно будет управлять, а Танкхун занимал что-то вроде роли талисмана, то Кима отец воспитывал во всей строгости, взращивал, как послушную фигуру на шахматном столе, с помощью которой в будущем можно будет победить партию-другую. Ким был для него инструментом, оружием. И Ким стал тем, кому пришлось снести самые ожесточенные тренировки с Чаном, кто прикрыл собой братьев, вбирая в себя, как губка злобу и кровожадность их отца. В этом есть вина Танкхуна, он понимает. Ведь он знал об этом еще тогда. Он видел это. Но не посмел сделать хоть что-то. Был в те года слишком труслив, чтобы помочь брату, чтобы сказать слово поперек веских речей отца. Танкхун не решался никогда напрямую противостоять ему, боялся он его или уважал, Танкхун размышляет об этом до сих пор. Тем не менее, Танкхун вдоволь поплакал над его могилой отца в день похорон. Кинн проронил несколько скупых слез, держа гордо спину дугой, как и подобает новому главе клана. Но Танкхун уверен, что Ким не плакал. Он вообще не видел, чтобы Ким плакал с похорон матери. Тогда ему было десять. И после этого все в их семье окончательно пошло, как говорится, по пизде. Так что нет, Танкхун не осуждает. И он знает, что в случившемся как раз и кроется вторая причина, почему Ким сейчас соглашается помогать Кинну в делах семьи: как бы дико это ни звучало, но Танкхун верит, что Ким… испытывает чувство вины за то, что все эти проблемы свалились на среднего брата, ведь именно он своими руками лишил их отца жизни, и теперь на Кинна свалилось слишком многое, а семья оказалась под угрозой других кланов, что уже давно точили зуб на Тирапаньякунов. Поэтому Ким здесь. Поэтому он продолжает приходить в комплекс. Поэтому от него так несет порохом и кровью. Поэтому он защищает семью всеми силами, не говоря при этом ни единого громкого слова. И сейчас Танкхун понимает, что это и правда нужно было сделать, иначе неизвестно, кто бы стал следующей жертвой их властолюбивого отца — Вегас, неугодный племянник, что всегда вмешивался в планы главной семьи, а, может, Порче — главная слабость жарко любимого сына (Танкхун не сомневался, что Корн тоже все-все-все знал, как и не сомневается в том, Корн если и не успел, то уж точно собирался шантажировать Кима, надеясь снова приручить этого дикого зверя и обратить навыки Кима в свою выгоду). Поэтому Ким здесь. Он избавил всю семью от чудовища, называющего себя их отцом, но вместо этого решил сам стать монстром, что несет крест вины на своих плечах, не рассказывая об этом ни одной живой душе. Он не жаждет прощения, Ким упрямо считает, что этого прощения он не заслуживает. А у Танкхуна разрывается сердце, когда он смотрит на младшего брата, что затягивается сигаретой, обнажая всю свою худобу и бледность в лунном свете осеннего неба. — Кимми, позволь-ка спросить, — Танкхун придвигается ближе, заглядывая в лицо напротив, — ты вообще ешь? Ким медленно смотрит на него, словно ненадолго забыв совсем, что он вовсе не один. Окидывает Танкхуна непроницаемым взглядом. — Это еще что за забота? — спрашивает он с язвительной, но в то же время, на удивление, мягкой интонацией. — Ты похудел страшно! — таращит на него глаза Танкхун. — У меня диета. Перед съемками. — У тебя теперь образ ходячего мертвеца? Ким сдержанно фыркает, растягивая на губах самодовольную улыбку. — Брось, я отлично выгляжу. Танкхун осматривает его еще раз с ног до головы с явным сомнением. Нет, Ким выглядит все так же слащаво-привлекательно, точно, его визжащим фанаткам должно нравится. Но не замечать круги под глазами и заострившиеся скулы просто невозможно. Наверняка, для концертов и камер команда Wik`а прибегает к тонне косметики, чтобы скрыть все эти мелкие изменения. — Оставайся на ужин, — вдруг предлагает Танкхун, неожиданно для себя слыша в собственном голосе просьбу. Танкхун знает, что остаться на ужин — значит столкнуться с Порче. Это знает и Ким. Поэтому он выбрасывает окурок куда-то в траву — знает ведь, что Танкхун всегда ругается на это, но так же и знает, что работники регулярно убирают территорию, — а затем тихо вздыхает. — Мне уже пора, — говорит Ким, глядя на плавающих в воде карпов. — Я закончил здесь на сегодня. — Когда ты придешь в следующий раз? Ким делает несколько шагов в сторону парковки. — Когда понадоблюсь, тогда и приду. Танкхун смотрит ему в спину до тех пор, пока он не скрывается в здании, и вместе с ним ветер уносит удушающий запах крови и пороха. Танкхун поджимает досадливо губы думая о том, сколько лет прошло с тех пор, как этот мальчишка искал в нем, в старшем брате, опору и поддержку. Должно быть, это все было в прошлой жизни. Теперь Ким не ищет уже ничего. И ни в ком.

[......]

Танкхун не сталкивает их специально — он все еще не знает, уместно ли это, не превратится ли это в новую катастрофу для всей семьи, не разобьет ли Порче это сердце еще раз — тот только-только учится склеивать его обратно и улыбаться без спазмов, хотя и все еще ненатурально. Просто в этот раз это происходит случайно. — Конечно, малыш Че, послушай меня, — говорит важно Танкхун, выходя из лифта, — мои дорогие дети едят только качественный хлеб. У них самое лучшее меню! Порче строит заинтересованное лицо, шагая рядом с ним. Он не набивался в компанию, но Танкхун уже привык хватать мальчишку с собой везде, где только можно — иначе бы Порче просто сидел в четырех стенах, забытый братом, и выползал бы только на общие завтраки и ужины. Танкхун даже с удивлением хочет сказать спасибо младшему кузену — Макао неожиданно проявляет дружелюбие и даже человечность, которую в нем Танкхун с роду не видел, и завязывает с пареньком дружбу. Танкхун знает, что они играют вместе в какие-то игры на компьютере и приставке, переписываются, иногда гуляют вместе, Порче даже бывает в доме побочной семьи. Не самая лучшая компания, но Танкхун понимает, что Порче нужно общение и со сверстниками тоже, иначе, запертый в комплексе под круглосуточным наблюдением охраны, он в какой-то момент повесится от тоски в своей спальне, и тогда уже никому будет не до смеха. Танкхун знает, каково это. Но только он рос в этом с самого детства, и тогда у него были Ким и Кинн, с которыми можно было разделить все горести, спрятаться вместе, рассказывать секреты, убегать от наблюдения и получать выговор — тоже вместе. У Порче не остается как будто бы совсем никого. Поэтому Порче дружит с Макао — это хорошо, серьезно. Ну а когда Макао занят, Танкхун сам пытается развлекать Порче. Вот и тащит его в обеденное время к пруду покормить рыб. Конечно, Танкхун не знал, что младший брат снова приехал в комплекс — в конце концов, он не появлялся две недели, да и обычно приходил под вечер. Поэтому Танкхун натурально удивляется, увидев тонкую фигуру в саду, когда они вываливаются через главный вход. — Вы очень любите своих рыб, — восхищенно отзывается Порче, разглядывая в своих руках разные виды свежеиспеченного хлеба. — Это… Но затем Порче с легким подобием улыбки — тень его прошлых улыбок — поднимает голову и смотрит вдаль. Его выражение лица застывает, голос обрывается, и он даже задерживает дыхание, Танкхун подмечает это. Смесь удивления, ужаса и паники проходят по всему Порче за несколько секунд, прежде чем он пытается взять себя в руки. — О, Пи, кажется, это ваш брат, — бормочет Порче совершенно бессвязно, голос его ломается на последних словах. Весь он моментально закрывается и холодеет. Танкхун судорожно вздыхает, думая, как лучше поступить. Но Порче первым возобновляет шаг, на удивление, демонстрируя небывалую смелость, когда подходит к линии берега — в сторону своего самого главного страха и своего самого обожаемого кумира. Танкхун растерянно спешит следом. — Привет, Пи`Ким, — с отточенной, правильной вежливостью произносит Порче, складывая руки в уважительном поклоне. Он не вкладывает в свою интонацию ничего лишнего, лицо излучает только осторожное почтение к старшему. Словно действительно ничего не было. Словно не из-за этого человека Порче до сих пор собирает себя по осколкам. Словно не из-за этого человека он выбросил на помойку свою мечту, свою музыку, свою детскую наивность. Словно он все еще не плачет по ночам в темноте за закрытыми шторами, пока думает, что никто не слышит. И тогда Танкхун видит на лице Кима первые проблески эмоций — живых, не наигранных актерской грамотной рукой. Танкхун видит, как Ким сжимает линию челюсти, как темнеет его взгляд, отражая в глазах нечто, схожее на страх. И это должно быть смешно — Кимхан, этот отмороженный ублюдок, убивший собственного отца, умеющий стрелять, не моргая, в самую цель, внезапно весь сжимается перед обычным мальчишкой с булками хлеба в руках. Но смеяться никому из них троих не хочется. Потому что Танкхун чувствует в воздухе запах пороха, крови и внезапного электрического напряжения, словно вот-вот в это самое место должна ударить молния. Ким просто смотрит на Порче, как он складывает руки в аккуратный жест «ваи», придерживая свою ношу локтями, как он с едва видной, вымученной улыбкой, что совсем не красит его юное лицо, распрямляется, совсем не смотрит в сторону Кима, избегая поднимать взгляд выше подбородка, и перехватывает хлеб посильнее, чтобы не уронить. Ким просто… не может сказать и слова. Но это всего несколько жалких секунд замешательства, и кто-то, менее внимательный даже не заметил бы подобного, только Танкхун всегда славился проницательностью и чрезмерным любопытством — он все видит. — Привет, — выдавливает из себя хрипло Ким, отводя собственный взгляд. Он растеряно хлопает себя по карманам, что-то проверяя, должно быть, собирается уходить, но тут Порче опережает его. — Пи`Кхун, я совсем забыл, что мне надо бежать, меня ждет Хиа. Давайте в другой раз вместе покормим рыб? Он осторожно складывает упаковки хлеба на траву рядом с камнями у берега, а затем, еще раз поклонившись им обоим в поспешном жесте, деревянно убегает. Танкхун только и успевает бросить в след: — Конечно, малыш Че! Ким не смотрит ему вслед, Ким делает несколько шагов в сторону парковки, совершенно потрясенный, и Танкхун просто не может его отпустить — не сейчас, не такого. — Проныра, останься, — Танкхун перехватывает его за рукав кожаной куртки свободной рукой. Замечает сбитые, но уже обработанные костяшки, маленький порез на щеке. — Мне уже пора, — бесцветно отвечает Ким, пряча лицо, отказываясь оборачиваться, но руку не вырывает. — Из-за тебя мой помощник ушел! Теперь тебе придется его подменить! Ты вообще понимаешь? Ким вдруг выдыхает слишком громко. — Почему это из-за… меня? Танкхун закатывает демонстративно глаза, не отвечает, затем настойчиво подтаскивает Кима обратно к берегу и вручает в руки упаковку зернового хлеба. — Маленькими кусочками бросай в воду, только не торопись, они не любят, когда хлеб сильно размокает. Ким заторможенно смотрит на булку в своих руках, словно не может осмыслить, для чего ему ее вручили, и вообще, где он находится. Да уж, думает Танкхун, если одним только своим появлением малыш Че способен полностью лишить его младшего брата мозгов, не мудрено, что Корн представлял для Кима серьезную угрозу — тот либо захотел бы избавиться от мальчишки, чтобы не мешался и не отвлекал, либо использовал бы Порче, как рычаг давления, чтобы подмять непутевого сына под свои хотелки. Слишком опасно было разрешать Корну жить дальше. Ведь всегда собранный, расчетливый Кимхан прямо на глазах сейчас ломается, рассыпается, как карточный домик. И одному только богу известно, какие веревки можно из него вить, пока он под таким влиянием. Танкхуну хочется пошутить, но он знает, что тем самым заставит Кима закрыться еще больше. Поэтому вместо этого он находится с сердитым комментарием: — Ну ты вообще безрукий! Кроме гитары и оружия в руках вообще держать ничего не умеешь? Говорю, корми рыб. К удивлению Танкхуна, Ким на этот раз послушно разворачивает бумагу и отламывает кусок от своего хлеба. Бросает куда-то, даже не глядя, и лицо у него в этот момент такое сложное, словно он пытается решить какую-то непомерно важную задачу. — Проныра! — визжит Танкхун, подлетает к брату ближе и мимолетно бьет по голове свежим багетом. — Кто такими огромными кусками бросает? Ты не аллигаторов пришел кормить! Смотрит, вот так. Танкхун самодовольно показывает, как надо, игнорируя ворчливое: — Да я вообще никого не приходил кормить. Несколько минут они в полной тишине кормят рыб, бросают по чуть-чуть карпам, те радостно обедают, у Танкхуна теплеет на сердце всякий раз, стоит ему увидеть, как его малыши резво едят. Ему хочется заботиться о них. Но также Танкхуну хочется заботиться и о своих братьях — в конце концов, он старший, в конце концов, именно он растил этих двоих недотеп, когда почила их мать. Не отец, конечно, нет. Отец мог только раздавать указания, тренировать, выделять деньги на учителей и репетиторов. Наказывать за своенравность или совсем сдержано хвалить за достижения. Но именно Танкхун старался заменить своим младшим мать, когда Кинну едва-едва исполнилось тринадцать, а Киму и вовсе было десять лет. Танкхун шумно вздыхает, намеренно привлекая к себе внимание. Ким, разумеется, к этому моменту уже полностью берет себя под контроль, на лице — непроницаемая расчетливая маска третьего сына Тирапаньякун. Вся его поза выражает уверенность, ленивую расслабленность. И поэтому Танкхун, желая уколоть его побольнее и тем самым вывести на нужную эмоцию, вдруг спрашивает: — Ты не хочешь узнать, как он? Танкхун не говорит его имени, уверен, что Ким поймет, потому что проницательностью и мозгами Ким больше других пошел в их покойную матушку. Танкхун пристально смотрит на брата, надеясь заметить там какие-то изменения, но Ким больше не падает в грязь лицом, держится очень хорошо, даже словно бы скучающе. — Я и так знаю, — отвечает он немного погодя. — Следишь за ним, — презрительно цыкает Танкхун. Конечно, он знал об этом и прежде. Еще бы, Ким оставил Порче без присмотра, не стоило и сомневаться, что в стенах комплекса у Кима есть свои люди, что докладывают ему все, что происходит, и есть люди, что следят незаметно за Порче всякий раз, когда тот покидает дом. Ким отщипывает еще немного хлеба, снисходительно поправляет: — Приглядываю. Мера безопасности. Порш втянул его в это все… — Порш — идиот, — резко обрывает его Танкхун, раздражаясь от такого напускного безразличия. — Но знаешь что? — спрашивает он, выгибаясь всем телом, чтобы заглянуть брату в лицо. Ким не реагирует на вопрос, просто ждет. И тогда Танкхун свирепо объявляет: — Ты не лучше. Вы оба бросили этого мальчика! А теперь ты что? Хочешь прийти извиниться? Испортить все еще больше? Ким смотрит на него выразительно, явно хочет спросить, откуда Танкхун так осведомлен. Гадает, рассказал ли ему сам Порче и знает ли кто-то еще. Все это Танкхун считывает по его идеально красивому лицу за секунду, прежде чем Ким принимает решение не спрашивать ни о чем. Ким всегда был таким — не говорил лишнего, не спрашивал лишнего. Даже если Киму интересно что-то, он скорее найдет способ узнать об этом окольными путями, хитря и строя свои странные планы, чем спросит напрямую. Поэтому он и не берется расспрашивать ни о чем Танкхуна. Просто принимает к сведению тот факт, что Танкхун что-то знает, хмыкает, поджимая губы, вид его становится совсем мрачным. И тогда он цедит сквозь зубы: — Я не ищу прощения. Да, Танкхун хорошо знает своего младшего брата, чтобы понять, что он говорит на этот раз правду. — Я, наоборот, пытаюсь ничего не испортить, — говорит следом внезапно с доверительной откровенностью. И это Танкхуна уже удивляет. — Поэтому и не подхожу к нему близко. Танкхун долго смотрит на него, переваривая каждое слово и каждую интонацию — обреченную, смиренную. Не свойственную волевому и упрямому Киму, что всегда готов был идти в одиночку против десятка вооруженных до зубов врагов без малейшего сомнения, что в конечном итоге бросил вызов собственному отцу и победил. А теперь Ким говорит так, будто сдается. Принимает смертный приговор и даже отчасти ему рад. Танкхун вздыхает еще громче, почти сопит от волнения и переполняющего его самого отчаяния. — Так, анука, иди сюда! Он бросает свой багет куда-то в траву рядом с тем хлебом, что принес Порче, и за руку тянет Кима к земле. Ким вполне легко опускается рядом с ним рядом с декоративными камнями, не шипит, не ругается, не одергивает руку, просто молча садиться на траву и вынимает из карма куртки сигарету. — Раз ты приглядываешь, — говорит Танкхун тихонько, хотя подслушать их особо и некому, — значит, должен знать, каково ему сейчас. Ким прихватывает сигарету зубами, но не спешит закуривать, чиркает зажигалкой в левой руке, откладывает хлеб подальше. Чиркает раз, чиркает другой. Танкхун наблюдает, как огонек то появляется, то снова затихает, и не может оторвать своего взгляда. — Знаю, — отвечает глухо Ким, наконец, прекращая играться с зажигалкой, и подносит ее к сигарете, глубоко затягиваясь. Танкхун показательно морщится от табачного дыма, хотя на деле уже давно не ощущает ничего от этого запаха — когда в твоем доме не травиться никотином только ленивый, с самого детства приходится мириться со статусом пассивного курильщика. Он прослеживает улетающий куда-то в сторону кустов дым, и переводит взгляд обратно на брата. — Вы оба выглядите жалко! — выносит он вердикт, намеренно вставляя в речь визгливые, капризные нотки. — Смотреть просто тошно! Ким косит на него очередной ничего не значащий взгляд и поднимает плечо. Затем морщится — отвращении не к Танкхуну, а к самому себе. — Не смотри. Танкхун вырывает несколько травинок из земли и вскидывается на месте. — Да как я могу? — вопрошает обиженно он. — Мы же не чужие люди! Мне не все равно. Ким качает головой, затягиваясь. Он ведет кистью несколько раз, словно бы она у него затекла, и прослеживает, как тлеющая сигарета плавает туда-сюда на фоне пасмурного неба. — Мы оба будем в порядке, брат, — пытается заверить Ким, но Танкхун видит и слышит — он и сам себе не верит ни черта. — Просто нужно немного времени. — Да ну? — выгибает бровь Танкхун. — И сколько это? Вы прямо на глазах таете! — Танкхун вскидывает руку, толкая брата в плечо, но тот даже не дергается в сторону. — Оба нихрена не едите, тронуть страшно. Ким тушит сигарету и подгибает колено, чтобы сложить на него скрещенные руки. — Если ты считаешь, что я в плохой физической форме, — говорит с вызовом Ким, улыбаясь опасной и тонкой улыбкой, — я могу прямо здесь доказать обратное, зови любого из своих любимых телохранителей. Он уже оглядывается, высматривая по периметру стоящих у дверей Арма и Пола, но Танкхун хватает его за плечо, чтобы тот даже не думал приближаться к ним. Удерживает на месте, хотя, стоит признать, Ким никуда и не рвется на самом деле — если бы рвался, Танкхун бы не удержал. — Еще чего! — испуганно орет он. — Я тебе ни одного из своих парней не отдам! Чтобы ты еще мне человека покалечил! Он разворачивает брата обратно лицом к пруду, замечая настороженные взгляды своих телохранителей. Вряд ли, те могут слышать или даже догадываться, о чем идет речь, но Танкхун знает, что эти двое опасаются его брата. Еще Танкхун знает, что даже вдвоем против него одного у них не было бы и шанса. Никто не любит работать вместе с Кимом просто потому, что люди за ним не поспевают и не знают, чего ожидать, потому что, если Ким не доверяет человеку рядом с собой, он не слишком с ним и считается. Единственный, с кем Ким сработался и кому доверял из семейной охраны сейчас — это Биг. Так что после долгого периода восстановления от тяжелых ранений Биг вполне законно перекочевал под личное командование Кимхана, как глава его охраны. Теперь эти двое почти всегда появлялись вместе. Даже сейчас, Танкхун уверен, если поищет взглядом чуть тщательнее, то найдет Бига, возможно, где-то в тени деревьев, возможно, где-то внутри у окна, но он точно продолжает наблюдать за своим господином. Положение у Бига теперь вполне почетное, конечно, хотя Бигу мало кто завидует, не желая связываться с третьим сыном Тирапаньякун лишний раз. Главное, конечно, что Биг собой гордится и справляется хорошо. — Ну, — усмехается еще более ядовито Ким, — значит, ты сам все понимаешь. Танкхун побеждено выдыхает, отпуская брата. Но придвигается все равно ближе, берет новую булку хлеба с травы, раскрывает упаковку, вдыхает запах свежей выпечки, прожженный теперь едким табаком и порохом. — Да, но ты все равно… — уныло пытается вставить свое слово он, отщипывая небольшой кусочек хлеба, но, глядя снова на брата, принимает другую тактику. — Ладно, а Порче? Тебе все равно? Танкхун ощущает, как тяжелеет воздух вокруг них на этом вопросе. Подтягивает к себе ноги, чтобы было не так зябко. — Мне не все равно, — сквозь зубы произносит Ким, пока вокруг его губ клубится на выдохе дым. Конечно, Танкхун об этом тоже знает. Это не нужно, на самом деле, произносить вслух, потому что Танкхун это чувствует, видит, верит. Но все же почему-то считает необходимым, чтобы это было озвучено между ними сейчас. — Просто… присмотри за ним, пожалуйста. Танкхун вскидывает брови — Ким так редко умеет просить о чем-то напрямую, и уж тем более услышать от него это заветное «пожалуйста» сродни благословению. У Танкхуна одновременно и теплеет в душе, и сжимается от боли сердце — насколько же все плохо должно быть, насколько же Ким уже поставил на себе крест и не верит в собственное прощение, что опускается до того, чтобы сказать «пожалуйста». — Конечно, я присмотрю! — с готовностью заверяет Танкхун, но следом с большей осторожностью говорит: — Но… этого может быть не достаточно, понимаешь? Все-таки, ты планируешь сделать хоть что-то? Ким снова поджимает губы, но не смотрит на брата, взгляд его туманный, блуждающий по водной глади, совсем не читаем. Затем внезапно он чуть откидывается назад, выставляя по бокам руки, опираясь на них. Смотрит в затянутое небо. Поднимается сухой холодный ветер, задувая под одежду осень и унося слова вдаль. — Ничего, — говорит Ким. — Планирую дальше помогать Кинну. Запишу альбом. Зимой у меня тур. Вот так вот. Совсем ничего. Этот человек совершенно ничего не собирается больше делать. Сдается так легко перед своей самой большой в жизни слабостью — искренней любовью. Он победил Корна, он может уничтожить десятки врагов, сметать на своем пути любые преграды, но он все еще абсолютно бессилен перед собственной виной и той болью, что причинил своими действиями бедному наивному пареньку. Его план «ничего» — это не безразличие, конечно, а самонаказание. Так глупо и самонадеянно. Ким искренне считает, что не заслуживает прощения, и что любое его действие только причинит Порче новую порцию страданий. У Танкхуна появляется желание заскрежетать зубами. — И все? — с горьким сомнением уточняет он, совершенно недовольным ответом. — Чего ты от меня ждешь? Танкхун снова отвешивает брату подзатыльник — тот никогда не ему дает «сдачи», никогда не уворачивается, и тому приятно знать, что именно ему младший братишка всегда позволяет себя бить, покрывать ругательствами и издевками, тем самым доказывая, что все-таки какое-то влияние над ним у Танкхуна остается. Ким куда сильнее его, но продолжает уважать Танкхуна, как старшего брата спустя столько лет, даже отгородившись полностью от всей семьи. — Я надеялся, — с запалом вставляет Танкхун, — что в тебе хватит смелости посмотреть малышу Че в глаза и попросить прощения! Ему правда хреново. Наконец, Ким шипит загнанным зверем, совершенно непохоже на себя. Он смотрит на Танкхуна несколько затравлено, а Танкхун чувствует, как его сердце пропускает удар, обливается кровью под ребрами — такой брат перед ним сломанный и искалеченный жизнью и собственными ошибками, что невозможно даже притронуться к его душе, не разрушив еще больше. — Порш, что ли, вообще слепой? — с гневом спрашивает Ким, тихо-тихо, едва различимо. — Он не видит, что с его братом? Танкхун нервным движением поправляет сползшую с плеча шубу. — Он… занят. И да, он идиот еще больше, чем ты, — уверенно обрушивает вердикт он, тыкая в брата пальцем. — Но речь не о нем. Ты разбил мальчику сердце! А потом прислал такую ужасную и красивую песню, что еще больше, наверняка, сломало его. Ты совсем рехнулся? Ким выгибает бровь в явном удивлении, наконец, не удерживает любопытство: — Он тебе и про песню рассказал? Танкхун возмущенно отмахивается. — Ничего мне малыш Че не рассказывал! Я сам все знаю, — заявляет следом он вполне себе гордо. — И взломать его телефон не такая уж проблема, когда на меня работает такой гений, как Арм. Танкхун прикрывает глаза ненадолго, слушая тихий, саднящий смех Кима в стороне — старое напоминание о том, какими дружными они были в детстве, каким прежде Ким был открытым и шумным ребенком. Теперь же — просто разбросанные осколки разбитого грязного стакана. Тем не менее, Ким смеется и, улыбаясь насмешливо, спрашивает: — И после этого я в нашей семье Проныра? У Танкхуна сердце наполняется ужасающей нежностью, глядя на него. Он тянет руку, словно боится обжечься, но все равно решается — проводит медленно ладонью волосам младшего брата, задевает высокий хвостик, чуть ерошит, как в прежние времена, и говорит с теплотой: — Ты, мой дорогой, пошел в меня. И, конечно же, меня превзошел. Они оба ловят это мгновение близости, и Танкхун искренне благодарен Киму за то, что тот не сбрасывает его руку, не ругается, не язвит, они делят одну надломанную улыбку на двоих и долго молчат в прохладу осеннего дня. Карпы плавают у берега, играются друг с другом, наполненные жизнью и энергией после сытного обеда, и Танкхун хочет продлить эти минуты еще ненадолго, насладиться чувством полноценности рядом с Кимом, наполнить вены, словно кровью, этим болезненным, но необходимым словом — семья. Они — семья. Сломанные. Странные. Уже не такие, как прежде. И все же они семья. Танкхун знает, что Ким ценит это не меньше, пусть и не скажет этого вслух. — Ты… — Танкхун все же срывает молчание между ними, опасаясь, что Ким сейчас решит уйти, так и не ответив на нужные вопросы. — Ты правда не хочешь сделать хоть что-то? — Послушай, Танкхун, — с тяжелым вздохом произносит Ким, а затем вытаскивает еще одну сигарету. — Я долго думал об этом. И, песню я прислал на эмоциях, — совершенно сокрушенно признается он, рассматривая зажигалку в своих руках. — Сейчас я и сам понимаю, что поступил жестоко. Но… он заблокировал меня везде и попросил не лезть в его жизнь. Ким чуть рваными движениями прикуривает, сбрасывая с себя флер привычной кошачьей грации. Пальцы, обычно такие точные и послушные, сейчас едва не роняют зажигалку. Он делает глубокую затяжку, и дым выходит вместе со словами, горькими и тяжелыми, как смола: — Это вполне справедливо. И на его месте я бы поступил так же. Если бы меня так предали. Танкхун ядовито смеется, коротко и резко, и этот звук разрывает тишину сада. В его груди дерутся любовь и злость, и от их борьбы не хватает воздуха. — Но ты не на его месте! — вырывается у него, голос снова набирает высоту, срывается на визгливый шепот. — Ты — не жертва, а гребанная катастрофа. Ты не знаешь, что думает сам Порче на этот счет. Почему бы не спросить? Ким не отвечает. Он просто курит, взгляд не фокусируется, а плавает где-то по кромкам деревьев, по серой линии горизонта, будто ища ответа в чуть пожелтевших ветвях. Он отворачивается, и Танкхун видит лишь резкую линию его щеки, напряженную челюсть. — Я не хочу втягивать его в это еще больше, — наконец, произносит Ким, голос его низок и опасен. — Я надеялся, что они с Поршем свалят отсюда после всего случившегося. Но я слишком хорошего мнения был о Порше, видимо, потому что… блядь. Ким резко сжимает сигарету в руке, что та ломается пополам, обжигая руку, но Ким шипит только надсадно, разъяренно, как если бы собирался идти и ломать чужие кости, словно он хочет начать крушить все вокруг, чтобы выплеснуть эту ярость, что разрывает его изнутри. Вместо этого он лишь резким, отточенным движением швыряет сломанный окурок в сторону, даже не бросив взгляда на обожженную кожу. — Этот кусок дерьма, — шепчет Ким почти задушевно, если бы только каждое его слово не сочилось насквозь ядовитой ненавистью, — притащил младшего брата в самый опасный клан мафии только для того, чтобы трахаться с нашим братом на законных правах. С ума сойти. Танкхун закатывает глаза, его палец с длинным, отполированным ногтем рисует в воздухе раздраженную дугу. — Согласен, очень опрометчиво с его стороны. И, знаешь, я тоже не одобряю всех поступков Порша. Но, в конце концов, это их дом тоже. Нампын — сводная сестра нашего отца. Это что-то да значит. Тем более, теперь, когда она жива и постепенно приходит в себя под наблюдением врачей. — Но они могли просто не впутываться в это, — внезапно взрывается Ким, чуть подскакивая на траве и поворачиваясь к брату, в его глазах — буря из отчаяния и бессильной ярости. — Они могли уйти! Они могли жить нормальную жизнь. Да мне насрать на Порша, но… — его голос срывается, и он замолкает, сглатывая, прежде чем закончить тише, но с той же страстью: — Его брат мог жить нормальную жизнь. А теперь он здесь. И это правда приговор. Нет, в их реалиях это хуже любого приговора. Они оба были приговорены по праву рождения, нося фамилию Тирапаньякун, но Порче — другое дело. Он воспитывался в других условиях. Танкхун знает, что жизнь его была далеко не беззаботна: сиротское детство, нищета, непутевый дядя, полный долгов, своенравный брат, что все время пропадал на сомнительных подработках. Все, что осталось у Порче от его семьи — это сломанные воспоминания и отчий дом. Танкхуну даже не нужно сильно напрягать Арма, чтобы достать все эти сведения. И он знает, что Ким изучил его биографию многим раньше и даже с большей доскональностью, так что говорить об этом нечего. Но так или иначе, то, что происходит в их семье — это смерть, интриги, насилие, выстрелы. И снова смерть. Опасность. Они все были вынуждены расти в этих условиях и крепнуть духом, но добрый светлый мальчик Порче совершенно был далек от подобных реалий. И только дураку будет незаметно, как ему некомфортно в этих стенах, как его каждый раз передергивает от вида оружия, которым напичкана каждая комната их особняка. Только идиоту будет непонятно — Порче здесь не место. Как жаль, что брат Порче оказался еще большим идиотом, чем они все, вместе взятые. Танкхун только тяжело вздыхает, и этот звук полон усталой, горькой мудрости. Он снова поправляет шубу, обволакивая себя ею, как панцирем. — Да, дорогой брат. Теперь он здесь, как и все мы. И, к сожалению, сейчас это то, с чем приходится мириться. Ему, в первую очередь, — Он делает паузу, давая словам просочиться в сознание Кима, как мутное лекарство от простуды. Его взгляд становится еще более острым, пронзительным, когда Ким оборачивается к нему. — А теперь представь, каково ему, учитывая, что его первая любовь оказалась такой… сукой. Сказанное бьет точно в цель, и Танкхун видит, как по лицу Кима пробегает легкая судорога, — крошечное, почти невидимое сокращение мышц у рта. Он видит, как взгляд брата затуманивается, как он отступает на шаг внутрь себя, в свою привычную, неприступную крепость из молчания и боли. Но удар уже нанесен. И рана, которую Танкхун оставил, будет сочиться еще очень долго. — Да, — тихо, почти беззвучно, соглашается Ким спустя долгие минуты молчания. Потом его голос набирает громкость, срывается в низкое, хриплое шипение. — Ты, блядь, думаешь, что я не знаю? Он вынимает еще одну сигарету — уже третью. Движения его резкие, рваные, Ким щелкает зажигалкой, подносит огонь к кончику, глубоко затягивается, и дым вырывается клубами из ноздрей, как дыханье разъяренного дракона. Он едва не закашливается, но с силой втягивает воздух, долго выдерживает дым в легких, а затем вдруг разжимает кулак свободной руки, смотрит на красный, уже начинающий багроветь след от ожога на указательном пальце, словно впервые замечая его. — Я думаю об этом… слишком много времени, — голос Кима снова становится тихим, но теперь в нем слышна усталая, изматывающая ясность. — Я это знаю. Я вижу. В его пустых глазах. В этой… вежливой маске, которую он носит. Но что ты хочешь, чтобы я, блядь, теперь сделал? Он резко поворачивается к Танкхуну, внезапно раздражаясь, распаляясь, точно фитиль. В его глазах — буря из стыда, ярости и бессилия. — Просто подошел и сказал: «Прости, что использовал тебя? Прости, что врал тебе? Прости, что разбил тебя, что оставил тебя, что поставил свой эгоизм и амбиции выше твоих чувств?» Ким издает короткий, сухой, безрадостный звук, похожий на смех, но вместе с тем не имеющий с ним ничего общего. — Поэтому я и не собираюсь ничего делать, — заключает Ким после следующей затяжки, чуть беря себя в руки, размеренными движениями стряхивает пепел куда-то в траву. — Чтобы не сделать еще хуже. Потому что я не исправился. Я не стал лучше. Я все еще та самая сука, которая оставила его рыдать одного у дверей собственного дома. Так что ему нужно просто… — он замирает, подбирая слово, и находит его с горькой иронией: — пережить. У него все это пройдет. Просто присмотри за ним пока. Танкхун медленно дышит, почти завороженно, пораженный такой разрушительной откровенностью всегда скрытного молчаливого брата. Танкхуну плохо. Танкхуну больно. Он хочет прижаться щекой к холодной щеке брата и крепко его обнять, но не решается. Смотрит на него, склонив голову, ощущая, как глаза щиплет от подступающих слез, и он спрашивает мягко, вместе с тем абсолютно скорбно: — А у тебя? Что будешь делать ты? — Я уже сказал ведь. Ничего особенного. У меня тоже пройдет. Танкхун отчетливо улавливает ложь в словах брата. Он слышит ее в легком дрожании выдоха, видит в неестественной неподвижности его плеч. Он знает, что такая любовь — одна и на всю жизнь, как в слезливых романах, которыми он зачитывался по юности и действительно рыдал взахлеб. Сейчас Танкхун больше такие книги не читает, но ему выпадает шанс наблюдать их воочию. Не то чтобы он рад. — Ты знаешь, они хорошо ладят с Макао, — вдруг говорит Танкхун с намеренным, отточенным уколом, чтобы сбросить с себя приступ слез. Он следит за каждым мускулом на лице брата. Ким не меняется в лице. Ни единой чертой. Он просто делает последнюю затяжку, медленно, растягивая момент. — Я знаю. Еще бы он не знал. Если приставил к мальчишке своих телохранителей и с детства умел добывать любую информацию лучше самых опытных «поисковых крыс» отца. Танкхун внезапно примеряет на себя свой любимый беззаботно-вальяжный образ, который ему всегда, как он считает, так шел. Он косится на Кима всего на секунду, а затем припечатывает расплывчатым: — Думаю у них могло бы что-то получиться. Конечно, Танкхун так не считает, более того, он знает, что между Порче и кузеном нет ничего, кроме забавной и, на удивления, искренней дружбы. Но он все пытается надавить еще больше, чтобы получить хоть какой-то результат — не просто вспышку, а реальное зажигание, которое повлечет за собой какие-то действия. Но этого оказывается тоже недостаточно. — Отлично, — парирует Ким, и его голос плоский, как поверхность воды перед бурей. — Он неплохой, — настаивает Танкхун, растягивая слова. — Ты ведь всегда ненавидел побочную семью, — Ким поворачивает к нему голову, и в его глазах — холодная, отстраненная насмешка. — Прошло много времени, Проныра, все изменились, — Танкхун пожимает плечами, разыгрывая полное безразличие. — Или ты нет? Он бросает этот вопрос как перчатку. И на этот раз Ким решает не отвечать вовсе. Они оба знают, что Ким изменился тоже, возможно, изменился сильнее всех них, но с этими изменениями Ким все еще не мог мириться. Поэтому Ким только тушит сигарету, медленно встает, сбрасывая с колен несуществующую пыль, и его молчание — громче любого крика. Он хлопает Танкхуна по плечу, прощаясь, и уходит, бросая его одного на холодной земле и булками хлеба, с осознанием, что стены этой крепости, возможно, не просто высоки — вполне возможно, что в них Ким сам себя уже похоронил, но никому не удосужился сказать об этом. Танкхун оборачивается, смотрит, как брат проходит мимо нервничающих телохранителей, что выпрямляются по струнке рядом с ним, и Ким просто уходит, оставляя за собой в осеннем воздухе горькое послевкусие дыма, крови и невысказанного признания: он предпочитает быть тюремщиком в собственной клетке, чем рискнуть и стать палачом для того, кого любит, во второй раз.

[......]

Бангкок накрывает пик сезона дождей. За окном спальни Танкхуна мир растворяется в сплошной, ревущей стене воды. Небо, разорванное вспышками молний, на мгновение окрашивается в сиренево-белое зарево, и тут же грохот грома раскатывается по небу, словно бы даже заставляя содрогаться самые толстые стены особняка. Танкхун, укутанный в шелковое одеяло с вышитыми единорогами, с тоской смотрит в залитое потоками окно. Вспоминает, как в детстве они с братьями всегда прятались во время гроз под одним одеялом и отвлекали друг друга смешными историями. Кинн, пытающийся глупо храбриться, но вздрагивающий сильнее всех на каждом раскате грома, совсем еще маленький Ким, но уже тогда послушный и смелый. Вспоминает, как пахло пылью, страхом и шампунем после вечерней ванны. Танкхун, самый старший, важно рассказывал небылицы, чтобы отвлечь перепуганного Кинна, а Ким, прижавшись к его боку, широко раскрытыми глазами смотрел на него, ловя каждое слово. А потом дверь открывалась, и приходила мама, приносила горячий шоколад, садилась на край кровати, и ее тихий голос, ее руки, гладившие их по головам, делали так, что становилось совсем хорошо, а гроза за окном превращалась просто в шумное представление. Мама больше не приходит. Они не прячутся под одеялами. Кинн, наверное, в своем кабинете, разбирает бумаги под аккомпанемент стихии, курит, стряхивая пепел мимо пепельницы, тихо ругается себе под нос. А Ким… Танкхун думает о том, чем сейчас занят его младшенький, один в своей холодной квартире, прислушивается ли он к дождю так же, как сейчас это делает сам Танкхун, помнит ли он вообще те счастливые их времена. Танкхун быстро откидывает эту мысль, словно обжигаясь ею. Она слишком тяжела и бесполезна. И тут, как по указке судьбы, его тревожный рокот прерывает стук в дверь. Когда Порче заходит, Танкхун отмечает, как тот бледен и помят, словно не спал несколько дней кряду, как на нем висит одежда, как вид его совсем далек от необходимой отметки в «хорошо». Но Порче приходит к нему, и Танкхун сделает все, чтобы скрасить его вечер хотя бы на несколько процентов. — Малыш Че! Идеально! — восклицает Танкхун, отбрасывая одеяло куда-то на пол. — Эта погода просто создана для марафона! Пол, Арм, — зовет он, и те дружно выглядывают из коридора, — живо готовьте попкорн и подушки! Так они весь вечер смотрят дорамы, бросаются попкорном, Арм и Пол подстрекают на страшных моментах бедного Порче, а сам Порче улыбается уже чуть мягче, хотя и все еще слишком натянуто. Не сравнится с теми улыбками, что видел Танкхун в день их знакомства и которые удалось увидеть ему на семейных фотографиях, нагло украденных из личных вещей мальчишки (Танкхун потом все вернул, конечно, Порче и не заметил). Когда за окном бушует очередной шквал, а на экране плывут титры десятой серии, Пол, сидящий в кресле, клюет носом и, наконец, засыпает, измотанный бессонной ночной сменой. Арм, извиняясь шепотом, бережно подхватывает его под мышки и выталкивает прочь из комнаты, чтобы не мешать господину. Время уже за полночь, и в огромной комнате, освещенной только мерцающим телевизором и мягкой гирляндой, они остаются вдвоем. — Еще серию? — спрашивает Танкхун с притворным озорством, глядя на взъерошенное гнездо волос Порче. Порче с кивком зевает, широко и по-кошачьи, но тут же пытается спрятать усталое лицо в изгибе локтя. Затем он пытается улыбнуться, поднять уголки губ в привычную вежливую маску, но глаза… Его глаза остаются пустыми и тоскливыми, плачущими без слез. И Танкхун забывает про дораму, про дождь, про все на свете. Он пододвигается ближе, шелестя своим халатом. — Малыш Че, что-то случилось? — его голос теряет театральные нотки и становится непривычно мягким. Конечно, Танкхун знает, что случилось. И не сосчитать, сколько раз он уже задавал этот вопрос младшему Киттисават. Только тот всегда отмахивался, вежливо уходя от вопроса своими «не выспался», «голова болит» или даже «что вы, вам показалось, Пи!». Он уже готов к очередному отшучиванию. Но сейчас Порче его удивляет. Он не отмахивается. Только съеживается еще больше на широком диване, словно пытаясь стать маленьким-маленьким, и его голос звучит приглушенно, почти утопая в шуме дождя: — Мне в последнее время… совсем не спится. Мучают кошмары. Танкхун замирает, боясь спугнуть эту хрупкую откровенность — насколько же должно быть плохо этому ребенку, что он решился с кем-то поговорить. Он медленно, как ручному зверьку, протягивает руку и поправляет край одеяла на плече у Порче. — Что же тебе снится, мой хороший? Порче долго и непроницаемо смотрит в темный экран телевизора, где отражаются их размытые лица, а Танкхун все продолжает следить за ним самим. Тишина между ними кажется уютной и в то же время холодной. — Мне снится, что Хиа пострадал. Что его подстрелили. Порче говорит ровно, но пальцы впиваются в материал пижамных штанов. Он делает паузу, сглатывает комок в горле, с трудом отводит взгляд от своего отражения. А затем шепчет то, что, видимо, дается ему труднее всего: — А еще… Но сразу замирает, не в силах выговорить. Кривится. — Что еще? — деликатно подталкивает его Танкхун, наклоняясь ближе. Но Порче резко встряхивает головой, словно отгоняя назойливую муху. — Да так, всякие мелочи, — говорит он, пытаясь вложить всю имеющуюся в нем беззаботность. Танкхун тихо вздыхает, думая про себя: боги, этот демон, мой младший брат, тебя даже во снах не отпускает? Что же за дите! Его сердце сжимается от странной смеси жалости и горькой нежности. Они сидят некоторое время в тихой приглушенной комнате, мягкие, разморенные ужином и длительным просмотром сериала. Танкхуну даже начинает казаться, что Порче клонит в сон, но мысли его явно настроены на другой лад, как расстроенная гитара, забытая в ворохе вещей. — Пи, скажите, а ваш младший брат… — начинает Порче, и голос его дрожит от неуверенности. — Кинн? — переспрашивает поспешно Танкхун и с намеренным, слишком ярким флером беззаботности покачивается из стороны в сторону, точно зная, что мальчишка имеет в виду не его. А потому затем замирает в ожидании и даже предвкушении, чувствуя, как впервые за столько времени они, возможно, подбираются к чему-то важному. — Нет, — неловко, даже несколько виновато отвечает Порче, складывая руки на коленях в тщетной попытке придать себе собранности. — Пи`Ким. — Ах, Проныра! Танкхун театрально вздыхает, закатывая глаза к потолку, меж тем внутренне отслеживая каждую микроскопическую интонацию и малейшее изменение в лице Порче. Он видит, как напрягаются его плечи, как взгляд становится цепким и в то же время совсем забитым. Порче медленно выдыхает. — Да, он… стал сюда чаще приходить. Меня это не касается, Хиа не посвящает меня в дела клана, но… — он замолкает, подбирая слова. — Что-то случилось? — Совсем нет, малыш, — отмахивается Танкхун, делая легкое, воздушное движение рукой, надеясь успокоить и себя, и парня перед собой. — Просто сейчас семье нужна помощь, и Ким благородно согласился на… — Это ведь опасно? — перебивает его порывисто Порче, и в его голосе сквозит настоящий ужас. — Что они там проворачивают? Танкхун смотрит на мальчишку с внезапно нахлынувшей жалостью. Он так юн. Так невинен, что даже не осознает до конца, в какой именно воде теперь по милости старшего брата плавает, какие тени скользят за его спиной. За окном тем временем гроза немного утихает, переходя из яростного рева в монотонный, убаюкивающий стук дождя по стеклу. Этот звук будто подчеркивает беззащитность фигуры на диване. Танкхун тянется и осторожно поправляет прядь волос на лбу у Порче. — Послушай, лучше не думай об этом, — говорит он тихо, но с неподдельной заботой. — Все под контролем. Они знают, что делают. И ты в безопасности. Порче закусывает губу, но упрямо не отводит взгляда от Танкхуна, в его глазах — не детский испуг, а взрослая, холодная тревога. — Но я ведь тоже часть этого теперь, да? Раз я здесь живу. Что ж. Порче, конечно, прав. И, возможно, через пару лет его уже будут вмешивать в дела семьи, если Ким все-таки не вмешается и не уведет свое сокровище с линия огня. Но сейчас Порче еще слишком мал, да и, на самом деле, помощь его будет совершенно ничтожна, в то время как риски — безграничны. Даже Танкхун, славившийся своей беззаботностью, ни за что бы не позволил Порче вникать в происходящее слишком обширно, что уж говорить про двух охраняющих псов за спиной у этого ребенка — Порш и Ким. Пусть оба они отбились совершенно от рук, застрявшие в своих внутренних лабиринтах, пусть оба бросили сейчас Порче совершенно одного, оставив разгребать последствия разрушенной психики, но Танкхун знает их обоих — если что-то случится с Порче, они вместе утопят Бангкок в крови за одну ночь и даже не почешутся. Возможно, если когда-нибудь они объединятся в одну команду, их клану никогда и ничего уже не будет угрожать. Так или иначе, Танкхун совершенно не хочет рассказывать Порче о том, что происходит в стенах кабинета мафии и какие именно опасности творятся по ночам на улицах. Поэтому он решает уйти в другую степь и рискнуть — воспользоваться возникшей между ними искренностью и попытаться дернуть за что-нибудь в нем, чтобы добиться… хотя бы чего-то. Раз уж Ким оказался так бесполезен в душевных вопросах. — Малыш Че, — улыбается Танкхун с натянутой, сладковатой хитринкой, что скрипит и у него самого на зубах, — а что это ты беспокоишься о моем младшеньком? Лицо Порче перекашивается, будто его хлестнули по щеке. Танкхуну даже кажется, что он физически слышит, как сердце мальчишки срывается в свободное падение, падая куда-то вниз, в пустоту. — Что вы, Пи! — почти визжит он, слишком громко и слишком резко, вскидывая руки в защитном жесте. — Я беспокоюсь за них всех! И особенно за Хиа! — Да, но ты спросил про него отдельно, — мягко, но неумолимо настаивает Танкхун, прищуриваясь. —Насколько помню, мой братишка был твоим наставником, когда ты планировал поступать на музыкальный факультет, так ведь? Порче сглатывает так громко, что это слышно даже под шум дождя. Взгляд его становится стеклянным, разбитым и невыносимо тяжелым. Танкхуну искренне жаль, что приходится давить на эту незажившую рану, заставляя Порче вспоминать тот период жизни, когда он был жестоко очарован этой обольстительной улыбкой и ядовитой, покровительственной заботой Кима. Когда он позволил себе поверить в сказку, где кумир ответил взаимностью на его чувства, а затем растоптал его душу, как ненужный мусор. — Да, Пи`Ким, он… — Порче вздыхает, все пытаясь улыбнуться, но мускулы на лице его явно не слушаются. Пытается, пытается, да не может, и тогда он бросает свои жалкие попытки, говорит ровно и глухо: — Он многому меня научил. И Порче говорит, пытаясь подразумевать под этими словами музыку, ноты, аккорды. Но Танкхун слышит за ними совсем другое, яснее любого крика: Научил не верить людям. Научил засыпать, глотая слезы. Научил жить с разбитым сердцем. Танкхун протяжно вздыхает, цепляясь рукой за край дивана, как за единственную опору в этом море чужой боли. Ласково смотрит на Порче перед собой, говорит, проглатывая горечь: — Да, наш Кимми с детства был очень одаренным, — и тоже подразумевая совсем не музыку. Не только ее. Порче ерзает на месте, тянется руками поправить волосы, но только ворошит еще больше, становясь в этот момент совсем похожим на котенка — промокшего и одинокого. Он явно долго и мучительно думает над тем, что и как стоит сказать, перебирая в голове варианты. Но в конце концов страх за того, кого он, вопреки всему, не может перестать бояться потерять, перевешивает. А потому он сдается: — Просто меня удивляет… Он же музыкант. Wik. А теперь он, — Танкхуну кажется, что Порче вот-вот заплачет, но мальчишка держится из последних сил, внезапно сжимает подушку в охапку, прижимает к груди и шепчет так, словно опасается быть подслушанным: — Пи`Ким пахнет порохом, когда приходит. И у него порезы на руках. Я видел в тот день у пруда. Его голос дрожит. Это не вопрос, это констатация факта, который его мучает и, возможно, теперь еще больше не дает спать по ночам. Одно дело — быть брошенным, разбитым самому. Совсем другое — видеть человека, которого любишь, таким. Видеть окружающую его опасность. Чувствовать следующую по пятам за ним смерть и запах крови. Должно быть, такое испытание все же не по силам этому смелому и упрямому человеку. Танкхун понимает. И потому, сбрасывая, наконец, полностью свою маску шута, он кивает с абсолютно серьезным лицом и позволяет горестным, скорбным ноткам захватить его голос, когда он говорит: —; Ким всегда был и тем, и другим. Просто обычно люди со стороны видят только первую сторону, красивую. А другая… Мой брат старается держать ее в тени. Но сейчас такие времена, что тени стало больше. Послушай, малыш Че, — он наклоняется вперед, заглядывая Порче в глаза, — я знаю только одно: обе эти стороны хорошо относятся к тебе и ни за что не дадут в обиду. И обе эти стороны хотят быть честны с тобой, пусть и не всегда получается. Ким, он… — Почему вы говорите так, будто… Порче замолкает на полуслове. Его глаза округляются, становясь огромными и почти черными в полумраке комнаты. В них мелькает быстрая, стремительная догадка, а следом за ней накатывает чистая, животная паника. — Я знаю, — тихо, но четко произносит Танкхун, переставая ходить вокруг да около. Атмосфера в комнате мгновенно меняется, становится густой и тяжелой. Порче замирает, его пальцы впиваются в ткань подушки, воздух выходит из легких свистящим звуком. — Что… знаете? Танкхун продолжает смотреть на него с безграничной жалостью, видя, как по лицу проходит тяжелая тень. Он молчит некоторое время, давая тому приготовиться, но отступать уже некуда. — Про вас с Кимом. Малыш Че, прости, что говорю это так внезапно, но теперь думаю, что ты должен быть в курсе. Я знаю, что между вами случилось. Лицо Порче стремительно, как в ускоренной съемке, сменяет целую гамму эмоций. Сначала — шок, заставляющий его побледнеть. Затем — осознание, от которого его уши и щеки заливает густым, постыдным румянцем. Он широко раскрывает глаза, его губы беззвучно дрожат, пока он ошарашенно, не в силах вымолвить ни слова, смотрит на Танкхуна в течение долгой, тягучей минуты. А затем, словно струна, натянутая до предела, обрывается. Порче страдальчески стонет, низко-низко склоняет голову и с силой прячет лицо в подушку, зарываясь в нее так глубоко, будто хочет исчезнуть и не видеть вообще ничего. — Как же стыдно! — бормочет он, и его голос, приглушенный тканью, полон настоящего, жгучего унижения. — Кошмар! Это он вам рассказал? — Ох, боже упаси! — Танкхун издает короткий, почти истерический хохоток, в котором слышно и облегчение, и горечь. — Чтобы мой Проныра да что-то мне сам рассказал? Ледники растают скорее. Применил дедукцию, малыш Че. — Вы такой умный, — доносится из глубины подушки голос, полный восхищения, но с долей упрека. — А то, — не отрицает Танкхун, и в его тоне снова проскальзывает знакомая бравада, но она тут же гаснет. Наступает короткая пауза, наполненная лишь тяжелым дыханием Порче. Когда он снова говорит, Танкхун считывает леденящий страх. — А Хиа… — спрашивает Порче, поднимая немного голову, но все еще не решаясь посмотреть на собеседника. — Хиа тоже знает? — Нет, он не знает. — Танкхун отвечает быстро и твердо. — Я никому не рассказывал. Порче, глядя на свои руки, издает глубокий, сдавленный вздох, в котором слышится огромное, щемящее облегчение. — Хорошо. Спасибо. За все ваши слова. Танкхун пододвигается вплотную по дивану, его шелковый халат шелестит. Осторожно, как будто боясь ранить, он обнимает Порче за плечи, чувствуя, как тот весь напряжен, словно тетива. — Ну что ты, — бормочет он. — Просто… просто я бы хотел тебе сказать, что Ким, — он делает паузу, подбирая слова, которые не ударят сильнее, — он правда сожалеет о том, что сделал. Порче резко выпрямляется, смело заглядывая в лицо Танкхуну, но тут же сбрасывая с себя его руку. Он отодвигается на несколько сантиметров, и его взгляд, только что полный стыда и растерянности, внезапно каменеет. В его глазах — не гнев, а что-то худшее: холодное, безразличное разочарование. Даже Танкхун, выросший среди психопатов и мастеров перевоплощений, на секунду поражается такой резкой и жесткой перемене — тем более, от этого божьего одуванчика. — Не нужно, Пи`Кхун, — говорит Порче, и его голос тих, но в нем нет и тени прежней теплоты. Он звучит ровно, отчеканено, как приговор. — Вы не должны извиняться за вашего брата. — Порче набирает в легкие больше воздуха, сдвигает брови у самой переносицы, когда припечатывает суровым: — Если он сам не удосужился этого сделать. Танкхун замирает с протянутой рукой. Воздух выходит из его легких тихим, осознанным выдохом. Он видит эту стену в глазах Порче — высокую, холодную, возведенную из обмана и боли. И понимает: любая попытка ее преодолеть сейчас будет жестокой ошибкой. Любая попытка кого-то другого — не Кима — достучаться, будет принята враждебно, как подачка, как очередное унижение, как… неуместная жалость. И даже будучи таким сломанным, страдающим и изнуренным внутренними войнами, этот мальчишка не может себе это позволить. Он слишком упрямен. И, в отличие от Кима, он понимает, чего хочет. И как это должно быть. Танкхун не настаивает. Он все понимает. Про себя усмехается: какой же умный и потрясающий котенок попался в колючие сети его младшего брата. Силой воли Танкхун сбрасывает с себя тяжелое покрывало чувств, возвращает себе легкомысленный тон, когда говорит: — Прости, Порче, ты прав. А теперь давай выбросим эти глупости из головы. Я знаю, что тебе нужно! Он хватает пульт и включает телевизор. Объявляет со всей имеющейся в нем лживой торжественностью: — Самый дурацкий ромком из моей коллекции! Он вылечит от любых кошмаров. И если ты уснешь, я лично нарисую тебе фломастером усы! Губы Порче трогает несмелая улыбка, когда он смотрит на него. И для Танкхуна этот жест — огромная победа.