По твоей вине

[......]

Танкхун только выплывает из недр своей постели, разум еще вязкий и затуманенный дневной дремотой, но его сознание цепляется за странный звук. Что-то не так. Не ритмичный, спокойный шаг охраны, а беспорядочный топот в коридоре. Голоса, не сдержанные служебными инструкциями, а резкие, почти кричащие. Беготня из стороны в сторону. Это совсем не похоже на обычный вечерний обход. У Танкхуна мгновенно холодеет под ребрами, по спине прокатываются ледяные мурашки. Адреналин смывает остатки сна одним махом. Он срывается, на ходу натягивая на себя белую мягкую шубу, едва не запутавшись ногами в одеяле, но удерживает равновесие и тут же вываливается в коридор. Взглядом он ловит внезапно пробегающего от дверей лифта Бига — и что он только здесь делает? Ведь он приходит только вместе с Кимом. А Ким не появлялся в комплексе больше месяца с их последнего разговора. — Эй, анука! — кричит на него Танкхун, делает стремительный выпад и припечатывает телохранителя к стене, хватая за предплечье. — Биг! Что происходит тут? Биг вздрагивает от неожиданности, его рука инстинктивно дергается к кобуре, но он тут же узнает Танкхуна и замирает. На его обычно невозмутимом лице — следы сажи и напряженности. — Кхун`Танкхун, — вскидывается он слегка запыхано, но мгновенно берет себя в руки и переходит на быстрый, четкий, докладывающий тон: — На здание комплекса было совершено нападение. Сегодняшняя сделка с поставщиками оказалась уловкой, нам устроили засаду. Танкхун чувствует, как пол уходит из-под ног. Он сжимает руку Бига сильнее. — Кто-то пострадал? — вырывается у него единственный вопрос, полный страшной догадки. — Кхун`Кинн был ранен, но пуля прошла навылет, только задела плечо, все в порядке, — быстро выпаливает Биг, должно быть, видя эту панику в глазах. — Нескольких наших перебили. Сейчас проверяем периметр, зачищаем. Кхун`Ким как раз отправил меня за вами и Кхуном`Порче, чтобы проводить в кабинет главы, там безопасно. Ранен. Нападение. Перебили. Слова отдаются в висках Танкхуна глухими ударами. Он отпускает руку Бига, чувствуя внезапную слабость в коленях. Но долг старшего, тот самый, что заставлял его в детстве прятать братьев под одеялом во время грозы, что заставлял всякий раз чувствовать вину за то, что где-то недоглядел, где-то не сберег, этот долг сейчас заставляет его выпрямить спину и затолкать страхи поглубже. — Идем же скорее за Порче! — рявкает Танкхун, и в его голосе не остается места для возражений. Он лишь крепче запахивает шубу на своем пижамном костюме, и его глаза, обычно полые театрального блеска, теперь горят холодным, стальным огнем. Его дом, его семья снова под прицелом. И у него нет права на истерику. Только на действие. Они движутся по коридору быстрым, почти бесшумным шагом — с Порче они живут на одном этаже. Биг идет чуть впереди, его рука лежит на кобуре, взгляд метается, сканируя каждую возможную точку угрозы. Танкхун следует за ним, и его босые ноги едва чувствуют холодный пол. Свернув за угол, Танкхун замечает двух телохранителей у дверей Порче. Они каменными изваяниями стоят на своих постах, но в их позах читается накал. — Здесь все чисто? — спрашивает холодно и отточено Биг, все еще держа руку наготове. — Кхун`Порче внутри? — Да, господин, — один из телохранителей поспешно кивает, отдавая дань уважения положению Бига. — Никого не впускали и не выпускали. Проверяли только что, Кхун`Порче у себя. Биг дает команду отойти, открывает дверь без стука, Танкхун нервно заваливается следом. Комната погружена в полумрак, занавески плотно задернуты, из света только едва заметный мрачный ночник в дальнем углу. Воздух неподвижен и пахнет слегка пылью и непреодолимым одиночеством — запах, что Порче теперь почти всегда таскает за собой. Порче сидит на краю своей кровати, спиной к двери. Он не оборачивается на звук открывающейся двери, просто сидит, сгорбившись, уставившись в пустоту перед собой. На его коленях Танкхун замечает раскрытую книгу или блокнот, но Порче даже не пытается вчитываться в написанное. Плечи его напряжены. Биг, поднимая глок, принимается досконально осматривать комнату, заглядывая в ванную комнату, шкафы, на балкон, во все возможные места, где мог бы спрятаться человек. Танкхун тем временем делает решительные шаги к Порче. — Малыш Че? — зовет он тихим голосом, но стараясь вложить как можно больше уверенности и спокойствия, пока сердце под ребрами нещадно болит. Порче медленно, очень медленно поворачивает голову, словно находясь под гипнозом. Его лицо в полумраке кажется бледным, практически прозрачным. Осунувшимся, как если бы он высыхал с каждой минутой все больше. Но лаза огромные, полные немого ужаса. Он слышал, конечно слышал — и возможные выстрелы, и крики, и беготню. Он все понял, даже не выходя из комнаты. — Хиа… — звучит шелестом бумаги в комнате. — Хиа в порядке? Танкхун поспешно кивает, вытягивая руки. Быстро подходит к кровати и садится рядом с ним на кровать, обнимая за плечи. — Да, с твоим братом все хорошо. Ничего серьезного не случилось. Порче кивает, но его тело не расслабляется. Он дышит часто и поверхностно, словно ему не хватает воздуха, словно он лишь царапает легкие, но не наполняет кислородом. Порче смотрит на Танкхуна запуганно, затравленно, должно быть, только сейчас до него доходит в полной мере осознание того, где он находится и какой ценой дается эта самая пресловутая «безопасность». Насколько же она, блядь, шаткая. Танкхун поднимает взгляд на Бига, который после осмотра помещения стоит в дверях, соблюдая дистанцию, но готовый в любой момент действовать. — Проводи нас в кабинет Кинна. Биг кидает короткий взгляд на Порче, и в его глазах Танкхун читает что-то похожее на… понимание? И сожаление? Танкхуну становится любопытно, как много Биг знает об этом мальчишке и о том, что происходит между ним и Кимом. Что он знает о самом Киме? Учитывая, как Ким доверяет ему и то, что они всегда почти вместе — Биг должен понимать действительно что к чему. Должен понимать, что защитить Порче в случае чего — задача первой необходимости. И, конечно же, Танкхун не упускает из виду и тот простой факт, что за Порче пришел именно он — Ким послал своего самого доверенного человека. Танкхун не озвучивает своих вопросов, Биг не озвучивает свои мысли, лишь коротко кивает. — Конечно, Кхун`Танкхун. Пожалуйста, следуйте за мной. Танкхун встает, не отпуская Порче, напротив, прижимает ближе, тянет наверх. Тот медленно поднимается вместе с ним, игнорируя упавшую с коленей книгу, его движения скованы, будто он только что проснулся от очередного кошмара. Но когда его взгляд падает на Бига, что-то в нем меняется. Он замирает на месте, и его глаза сужаются. — Он здесь? Вопрос повисает в воздухе, острый и многозначительный. И Танкхун, и Биг понимают, о ком спрашивает Порче. Конечно, конечно, о третьем сыне семьи. О человеке, чье присутствие или отсутствие всегда что-то значит. Биг на секунду замирает, затем коротко и без эмоций отвечает: — Да. Кхун`Ким координирует зачистку снаружи. И был на месте сделки. — А… с ним…? — спрашивает следом Порче, его голос совсем срывается, и речь его Танкхун не столько слышит, сколько угадывает по шевелению губ в полумраке. Биг тоже его вполне понимает, поэтому говорит твердо, словно бы даже вкладывая искреннее желание утешить: — У Кхун`Кима лишь пара царапин, пожалуйста, не переживайте. Он приказал охранять вас. Лицо Порче застывает всего на мгновение, но затем он снова кивает, коротко и резко, отводит взгляд. Но Танкхун видит, как сжимаются его кулаки. И в этой реакции все: и страх, и гнев, и то самое невыносимое, неподдельное беспокойство, которое он так старательно пытался отрицать и в себе самом утопить долгими ночами. — Конечно! — Танкхун пытается выглядеть беззаботным, когда встряхивает парня в своих руках. — Кто посмеет тронуть нашего Проныру? Он живучий, как черт! Порче не реагирует на эти слова, но позволяет вывести себя в коридор. Биг ненадолго останавливается, перебрасываясь словами с двумя телохранителями снаружи, отдает какой-то приказ, и затем, оставив охрану позади, они втроем выдвигаются в сторону лифта. Движутся по коридорам в напряженном молчании — Биг неизменно впереди, его шаг быстрый и профессиональный, готовый предотвратить любую беду и закрыть собой. Танкхун держит Порче за плечо, чувствуя, как тот слегка дрожит под его ладонью. Порче плетется, едва перебирая вовремя ногами, уставившись в пол, но каждый мускул его тела напряжен до предела. На пути им больше не встречаются люди, как догадывается Танкхун, этот этаж полностью был проверен. Заходят в лифт в траурном молчании и медленно едут вниз. Уже на первом этаже Танкхун, все еще крепко держащий Порче за плечо, делает шаг вперед, стоит дверям лифта открыться, но сразу замирает на месте. Биг, шедший впереди, резко останавливается, выставляя руку в сторону в предупредительном жесте — ни шагу. Другая рука, сжимающая оружие, направляется выше, он осматривает территорию, и лишь затем выдыхает, позволяя им выйти. Главный холл, обычно сияющий холодным блеском мрамора и хрусталя, напоминает поле боя. Воздух густой и едкий — пахнет порохом, кровью и страхом. Несколько тел в черном лежат неподвижно у стен — свои или чужие, сходу не разобрать. Но самое жуткое зрелище разворачивается в центре. Рядом с огромным разбитым вазоном среди осколком стоят две уверенные мрачные фигуры. Вегас, с грязным лицом, разбитой губой, измазанный по локоть в крови и с дикими глазами, как раз в этот момент ботинком с силой переворачивает на спину тело в камуфляже, безжизненно раскинувшееся на полу. Его движения резкие, яростные. А в двух шагах от него они видят Кима. Ким стоит в профиль, слегка расставив ноги, спина прямая, поза — смертельно спокойная. Хвостик на голове растрепан, половину лица закрывают волосы. В его опущенной руке висит пистолет. У его ног, на коленях, дергаясь от боли, сидит человек. Явно один из нападавших. Лицо этого человека — кровавое месиво, рука неестественно вывернута, смотреть без приступа тошноты невозможно. Мужчина беззвучно шепчет, губы пускают пузыри кровавой слюны. Ким не слушает его, даже не пытается. Он медленно, почти задумчиво, поднимает пистолет и направляет его прямо в висок дрожащего заложника. Палец лежит на спусковом крючке. В его глазах нет ни гнева, ни насмешки — только ледяная, безжизненная пустота. Он собирается выстрелить. Порче в шаге от Танкхуна давится вдохом, дрожит всем телом еще сильнее, и это заставляет действовать. — Кимми! Крик Танкхуна, полный ужаса, звучит оглушающе. И отрезвляюще для всех. Ким не поворачивается. Но его палец на спусковом крючке замирает. Вегас резко поднимает голову, его взгляд скользит по Танкхуну, а затем прилипает к бледному, как полотно, лицу Порче. Порче застывает, вцепившись в край шубы Танкхуна. Танкхун смотрит на него осторожно, и видит — глаза мальчишки прикованы к сцене казни. Он смотрит на Кима — не на пистолет, не на заложника, а именно на Кима. На его профиль, окаменевший в решимости. На пятна чужой крови на его шее и руках. В ту же секунду Ким, словно почувствовав, медленно-медленно поворачивает голову. Их взгляды встречаются. Танкхун улавливает этот момент, когда пустота в глазах Кима вздрагивает, покачиваясь. В них появляется шок, осознание, животный ужас. Он видит Порче. Видит его расширенные от ужаса зрачки, его побелевшие костяшки пальцев. Видит себя его глазами — окровавленного монстра с оружием, что готов отбирать чужую жизнь. Рука Кима с пистолетом опускается на сантиметр, палец соскальзывает со спускового крючка. Затем Ким смотрит на самого Танкхуна — в них застывает слишком много невысказанного и не выстраданного, что дыхание перехватывает. Заложник, почувствовав изменение, принимается хныкать, бормотать что-то невнятное, но Ким не настроен на переговоры с ним, он отворачивается от дверей лифта, резко засовывает пистолет за поясницу и требовательно рявкает на стоящих телохранителей: — Уберите его. В подвал. Допрашивать. — Танкхун, блядь, уведи ребенка! — встревает тем временем Вегас, проявляя удивительную чуткость. Биг жестом призывает идти дальше. Ким разворачивается на пятках ботинок и уходит в на улицу твердой, но злой походкой. Раненного пленника уволакивают куда-то вглубь дома, и в этот же момент из бокового коридора вырывается Порш, волосы его всклокочены, одежда порвана на спине, на лице — пыль и грязь. Глаза его лихорадочно бегают по залу, пока не находят фигуру брата, прижавшегося к Танкхуну. — Че! Ты в порядке? Никто не заходил к тебе? Порче, наконец, вырывается из рук Танкхуна, делая нетвердый шаг навстречу, он поспешно мотает головой, но его взгляд прилипает к окровавленной повязке на локте брата. — Хиа, с тобой все в порядке? — вопрошает дрожащим голосом Порче, потягивая ладонь. — Это твоя кровь? Порш стремительно пересекает зал, не обращая внимания на трупы и Вегаса, который с холодным любопытством наблюдает за этой сценой. Его шаги гулко отдаются по окровавленному мрамору, а затем он хватает брата за плечи, осматривая с ног до головы. — Пустяки. Порез. Главное, что ты цел. Танкхун кладет руку на плечо Порша, пытаясь успокоить. — С ним все в порядке. Мы успели спуститься, когда все уже… закончилось. Порш переводит на него взгляд, и в его глазах на секунду появляется осознание. — Танкхун, ты как? — голос смягчается, он пробегает взглядом по нему, ища следы борьбы или паники. Танкхун, видавший в жизни куда более жуткие сцены, отмахивается изящным движением руки, хотя сам все еще чувствует легкую дрожь в коленях. — Да что мне будет! — фыркает высокомерно он. — Позаботься лучше о младшеньком! Порш благодарно кивает, и они оба смотрят на Порче. Тот стоит, опустив голову, его плечи сгорблены. Во всем его виде — полное истощение и немая мольба, чтобы этот кошмар поскорее закончился. Тело напряжено до предела, словно он вот-вот взорвется или рассыплется на части. Порш застывает, и ярость в его глазах сменяется растерянностью, а затем — щемящей, почти физической болью. Он снова проводит поспешный, но тщательный осмотр брата от макушки до пят, страшась найти хотя бы малейшую царапину или синяк. Лишь после того, как он ничего не такого находит, он нехотя отпускает плечи, давая тому немного пространства. Порш оборачивается, чтобы оценить обстановку в холле. — Кинн уже в кабинете. Рану обработали. Приказал собраться всем там. Это самое безопасное место сейчас, — говорит Порш громко и собрано. Затем бросает Вегасу: — Ты тоже, как закончишь, подключайся. — Ага, — скучающе бросает Вегас, перешагивая через тело и почесывая стволом пистолета шею. Вчетвером они пересекают оставшееся расстояние до кабинета Кинна. Биг прикрывает Танкхуна сзади, его взгляд постоянно сканирует пространство. Порш идет чуть впереди, не выпуская брата из поля зрения, ведя его за собой. Они движутся быстро и без лишних слов отработанным, четким маршрутом. Порш решительно распахивает массивную дверь, заходит первым, на секунду замирая внутри для беглого осмотра, и лишь затем жестом приглашает остальных войти. Внутри кабинета воздух густой от напряжения и неестественной тишины. За большим столом сидит Кинн, его плечо туго перебинтовано, лицо бледное от потери крови. Рядом склоняется над разложенными картами Пит, а у окна неподвижно стоит Макао. Дверь за спиной Танкхуна с глухим стуком закрывается, отсекая ужасы только что увиденного. Но Танкхун знает: самые страшные картины они унесут с собой в собственных головах. И для его малыша Че эта картина, он чувствует, будет самой живучей. Кинн тут же поднимается со своего места, лицо его искажается гримасой боли, но он быстрыми, немного раскоординированными шагами подходит к Танкхуну. — Ты как? — обеспокоенно спрашивает он, сжимая его плечо здоровой рукой. Танкхун снова отмахивается в своей привычной, экспрессивной манере, но в уголках его губ Танкхун ловит едва уловимую, удовлетворенную ухмылку — Кинну не нужны долгие объяснения, он все понимает и с облегчением вздыхает, видя, что его старший брат цел и, в общем-то, невредим. — Кима видел? — тише спрашивает Кинн, переводя внезапный настороженный взгляд на Порче. Порче вздрагивает, кажется, все, кроме Порше, замечают это. — Бегает на улице где-то, — с нарочитой скукой в голосе отзывается Танкхун, делая вид, что для него это неважно. — Кхун`Ким заканчивает осматривать задний двор, — вмешивается с четким докладом Биг, оставаясь стоять на своем посту у дверей. — Хорошо, — коротко кивает Кинн и проходит обратно за свое место. Танкхун занимает одно из свободных кресел, устраиваясь поудобнее, будто в зрительном зале. Он наблюдает, как Порш бережно наливает брату стакан воды, вкладывает ему в руки, заставляет сделать несколько глотков, не отрывая от него взгляда ни на секунду. Порче выполняет все движения послушным, почти апатичным автоматом, возможно, даже не осознавая в полной мере, о чем его просят. Затем Порш, видя, что к ним подсаживается Макао, наконец оставляет брата на диване и отходит к широкому столу, где уже собрались Кинн и Пит, там Порш выпивает сам — не воду, что-то явно покрепче, хлещет прямо из бутылки, что несколько капель стекают по грязному подбородку. Порче заметно расслабляется по сравнению с тем, как он выглядел в холле. Он несмело, уголком губ, отвечает на улыбку Макао, который что-то шепчет ему на ухо, и они погружаются в тихий разговор в своем дальнем углу комнаты, создавая иллюзию нормальности в самом сердце бури. Оба — совсем еще дети. Оба — слишком хорошие и беззаботные, чтобы жить такую жизнь. И, тем не менее, они здесь. Спустя еще минут пятнадцать монотонного бубнежа за столом двери кабинета тихо открываются, привлекая всеобщее внимание. На пороге появляется Ким. Он входит бесшумно, как тень. Его черная одежда сливается с полумраком коридора, и только когда дверь закрывается, становится видно все: он не просто испачкан — он весь крови. Темные, липкие пятна покрывают его руки, брызги ржавчины размазаны по шее и щеке. Волосы грязные и липкие даже на вид. От него веет холодом улицы, порохом и свежей смертью. Вся комната замирает. Даже Кинн перестает водить пальцем по карте. — Как обстановка? — спрашивает затем он в звенящем молчании зала, туша сигарету в пепельнице. Ким проходит к столу, медленно осматривает всех присутствующий на предмет повреждений. Его взгляд скользит по самому Танкхуну, по Кинну, по Питу… и на долю секунды задерживается на спине Порче. Танкхун видит, как веки Кима чуть вздрагивают. Он видит, как его сжатые кулаки разжимаются и снова сжимаются, и в его глазах, всего на одно неуловимое мгновение, вспыхивает такая всепоглощающая боль, что Танкхуну хочется закричать. Это длится меньше мгновения, и вот Кимхан снова — непобедимая статуя. И тогда он бесстрастно докладывает: — Теперь все точно чисто. Я и мои люди лично все проверили. Сейчас охрана занимается уборкой территории. Мы оставили одного. Допросили с Вегасом. Скоро он закончит прибираться, вернется. И поговорим. Танкхун видит, как Порче на диване замирает. Его лицо белое, как мел. Он не смотрит на Кима, только в пол. Не поворачивается, но его спина после слов Кима становится прямой и жесткой, как доска. Пальцы впиваются в обивку дивана. Насколько же ему, бедному, должно быть, непривычно и дико видеть и слышать Кима — таким. Макао, сидящий рядом, бросает на него тревожный взгляд, но не решается нарушить сосредоточенные деловые переговоры. Порш и Кинн одновременно тяжело вздыхают, разваливаясь на стульях, с них не до конца, но все же сходит напряжение, они позволяют себе вздохнуть полной грудью. — Тогда, думаю, нам стоит отпустить… — начинает Кинн, бросая осторожный взгляд в сторону дивана, где сидят самые младшие. — Нет, пусть останутся, — немедленно настаивает Порш, сразу уловив, о чем речь. Его голос тверд, в нем сквозит неприкрытая тревога. — Мы все еще не можем быть уверены, что везде безопасно. Сейчас им лучше быть здесь. Под присмотром. Пусть пока охрана приведет дом в порядок. Кинн сжимает челюсть, и Танкхун замечает, как тот же жест почти зеркально повторяет Ким, все еще стоящий у стола неподвижным изваянием. Но Ким никак ситуацию не комментирует, знает, что в этом ключе у него совсем нет права голоса, поэтому его взгляд устремлен в никуда. А вот Кинн предпринимает еще одну попытку, понижая голос: — Но ты же понимаешь… — Они уже все видели, — так же тихо обрывает его Порш и нависает над своим любовником. — Лучше так, чем… — Хорошо, — Кинн быстро сдается, как и сдается почти всегда идеям Порша. Танкхун давит смешок — братья Киттисавата оба до невозможного упрямы. После этого Кинн распоряжается послать на кухню приказ, чтобы приготовили ужин — никто есть не хочет, конечно, но для иллюзии нормальности, для подобия семейного вечера после этого хаоса почему бы и нет. Сам он уходит ненадолго в свои покои вместе с Поршем, дает всем, кто испачкался во время перестрелки, возможность привести себя в порядок — хотя бы вымыть руки и лицо, чтобы стереть чужую кровь и ужасающую копоть. — Че, а ты?.. — пытается спросить Порш, с опаской глядя на брата. Но Порче внезапно поднимает взгляд, смотрит почти что даже смело, пытается растянуть губы в подобии улыбки, когда перебивает его: — Все нормально, я тут с Макао посижу. Иди, Хиа. Порш подходит к нему напоследок, треплет по волосам тыльной стороной ладони — той частью, что менее всего запачкана. И, посылая брату долгий, преданный взгляд, уходит вместе с Кинном. Только что вошедшего с тем же скучающим и опасным видом Вегаса буквально уволакивает за рукав Пит, не давая опомниться. А Ким уходит и того раньше — Танкхун, как это часто бывает, даже не успевает заметить, когда тот бесшумно выскальзывает из комнаты, словно его тут и не было. Через некоторое время все начинают возвращаться. В комнату так же незаметно проходят телохранители — только самые доверенные лица, такие как Арм, Пол и еще несколько самых преданных и проверенных людей Кинна. Они встают по периметру рядом с Бигом, завершая картину охраняемого бункера. Им приносят ужин, оставляют тележку у журнального стола. Никто не притрагивается к еде. Танкхун только пьет апельсиновый сок через соломинку, чувствуя его неестественную сладость на языке. Макао молча наливает в кружку горячий чай и впихивает в руки Порче, даже не спрашивая. Порче интуитивно принимает ее, но не делает ни глотка. Он просто сидит, сгорбившись, и смотрит на поднимающийся пар, словно пытаясь найти в нем ответы на вопросы, которые нельзя задать вслух. Вегас и Пит возвращаются первыми — Вегас успевает сменить запачканную куртку на темный свитер и теперь выглядит почти цивилизованно, если не считать свежей царапины на скуле и все еще серой от грязи кожи на шее. Почти в это же время приходит Ким. Теперь на нем простые черные штаны и свежая футболка, волосы слегка влажные и собраны в хвостик на затылке, с лица смыты копоть и кровь. Но эта чистота лишь подчеркивает ледяную отстраненность в его глазах. Он ненадолго останавливается рядом с Танкхуном, кладет руку ему на плечо, пальцы сжимают несильно, но ощутимо — безмолвная поддержка, возможно, извинение и вместе с тем благодарность. Спасибо, что присмотрел за ним. Спасибо, что остановил меня тогда в шаге от выстрела. Танкхун только фыркает в своей излюбленной манере, но улыбается брату понимающе. Ким молча занимает место в соседнем от Танкхуна кресле, не глядя теперь ни на кого, особенно тщательно избегая смотреть в угол дивана, где Макао теперь тихонько поедает булочку, а Порче все так же отстраненно высматривает что-то в своей кружке с чаем. Когда возвращаются Порш и Кинн, комната, наконец оживает — разговорами, шелестом одежды, шумным дыханием. Кинн занимает свое место за столом и обводит присутствующих усталым, но решительным взглядом. — Хорошо, — объявляет он, привлекая к себе внимание. — Теперь, когда все более-менее пришли в себя, обсудим дальнейшие действия. — Он смотрит на Кима. — Ты сказал, одного оставили. Дали ему поговорить? Ким кивает, не спеша достает пачку сигарет, одну из них — тонким, почти ленивым движением — и прикуривает. Пламя зажигалки на мгновение освещает его бесстрастное лицо. Он затягивается, и только затем, выпуская струйку дыма, тихо, но с ледяной уверенностью отвечает: — Дали. Он подтвердил, что это люди Джарта. Он считает, что после смерти Корна мы уязвимы. Решили проверить на прочность. — Больше ничего не знал, — добавляет Вегас, небрежно развалившись в кресле и закинув ногу на ногу, он отпивает виски из своего стакана. — Мелкая сошка. — Что-то они долго ждали, — с сомнением тянет Кинн, опуская взгляд в разложенные бумаги. Ким выдыхает дым, говорит сосредоточенно, монотонно, словно включенный диктофон, перечисляющий факты: — Прощупывали почву. Возможно, выслеживали, искали, как подступиться. Кинн, — он смотрит на брата требовательно, едва ли не с упреком, но держит все эмоции в себе. — Тебе нужно пересмотреть состав охраны, у тебя явно найдется крыса. Как еще они могли бы сюда так незаметно попасть. — Резонно, — тут же соглашается Порш, его собственный взгляд становится жестким, он тянется к своему стакану и припадает губами, но пьет уже не так жадно, как до этого. — И нужно как можно скорее нанести ответный удар, чтобы ни у кого даже в мыслях не осталось, что с нами можно так играть. Пит, сидевший до этого молча, подпирает подбородок кулаком и мрачно заключает: — Соваться вот так будет опасно при текущем положении дел. Кинн, вытирая губы тыльной стороной ладони, нехотя кивает, соглашаясь. — Отец очень долго под него копал, — со вздохом делится он. — Если бы мы смогли найти накопленную информацию старика, это бы очень облегчило нам сейчас задачу, чтобы ослабить ублюдка. В комнате повисает гнетущая тишина, густая от невысказанной ярости и всеобщей утомленности. Танкхун в своем кресле задумчиво раскачивает босой ногой, закинутой на подлокотник. Его взгляд скользит по хмурым лицам, он слушает шумные глотки братьев и кузена, что заливают случившееся алкоголем, мужчины безрадостно склоняют головы, копаясь в собственных мыслях, выискивая ответы на две стаканов. Несколько секунд этот процесс сопровождает только мерно постукивающий карандаш по столу и шаги охраны за дверью. Но тут, поражая абсолютно всех в комнате, Ким самодовольно хмыкает: звук сухой, короткий, как щелчок зажигалки в его руке. Это заставляет вздрогнуть даже Танкхуна. — Я знаю, где лежат эти документы. Все переводят взгляды на Кима. Все — кроме Порче. Наступает полная, оглушительная тишина, выжидающая, настороженная. Танкхун знает, к чему все идет, Танкхун знает, что дальше последует что-то очень нехорошее, но продолжает наблюдать, замирая в своем кресле и прижимаясь спиной к мягкой кожаной обивке. — Что? — Кинн вскидывается на стуле, его глаза расширяются от неверия. — Откуда? Ким медленно тушит сигарету в пепельнице, его движения все так же размерены и полны контроля, словно он всем видом хочет показать, насколько это сущий пустяк — то, что он скажет следом. Он отпивает виски, осушая до дна, ставит уверенным жестом стакан обратно на столик и говорит: — Корн сказал мне перед смертью, где все это хранит, — голос его абсолютно бесстрастный, как если бы он сообщал о прогнозе погоды. Но затем взгляд становится опаснее, темнеет, и он добавляет с желчным шипением: — Это был его последний и, пожалуй, первый жест добродетели. Так что теперь эти бумаги у меня. Танкхун видит, как Кинн торопливо встает, лицо его искажается от смеси шока и зарождающегося гнева — брови ползут вверх, мышцы лица захватывает судорога, он приоткрывает рот, чтобы не издать ни звука, вдыхает несколько раз. А затем все-таки произносит обескураженно: — Что ты сказал? Ким поднимает на него холодный, насмешливый взгляд и качает головой, словно бы сожалея о дурном слухе старшего брата. — Повторить? Никто не решается вмешаться. Танкхун замечает, как Порче на своем месте выпрямляется и теперь тоже следит за Кимом, изучает, смотрит, наверняка ищет знакомые черты в лице своего когда-то кумира. Порче поджимает губы — ничего знакомого ему в Киме больше нет. — Когда ты говорил с ним, Ким? — слова Кинна звучат тихо, но каждое из них отточено, как лезвие. Ким выдерживает его взгляд без единой дрожи и припечатывает неоспоримым, вполне недвусмысленным заявлением: — В ночь, когда он умер. Даже дыхание, кажется, замирает. Воздух становится густым и тяжелым, как свинец, как если бы кто-то посреди комнаты устроил пальбу во все стороны. Танкхун остается единственным, кто не удивлен, единственным, кто знал все с самого начала. И он даже не пытается разыгрывать сценку дурачка, лишь хищно высматривает шок на лицах каждого. Садится прямее, понимая, что происходящее требует абсолютной серьезности. — Ты… — Кинн щурится, затем кривится, как от мигрени, но хватается внезапно за свое плечо, уперто продолжая стоять на ногах. — Ты был с ним? — Я был с ним, — подтверждает Ким все тем же ровным, безжизненным тоном. — В его кабинете. — И затем Ким кратко, холодно усмехается, покачивая зажигалкой в своих руках. — Мы играли в шахматы. Все знают, что это значит. Все помнят, что Корн был застрелен перед шахматной доской, и росчерк крови окропил в ту ночь дорогие серебряные фигуры. Порш тоже резко встает, его стул с грохотом отъезжает назад, смотрит на Кима с опаской, со страхом, с целой смесью эмоций, что искажают его крепкое, загорелое лицо. Он втягивает воздух через нос и все же решает уточнить, чтобы понимать, верно ли все было истолковано. — Что ты имеешь в виду, Ким? А Ким все вертит зажигалку между пальцев, она элегантно перекатывается из стороны в сторону с удивительной скоростью. Играется. Приподнимая плечо, Ким продолжает улыбаться, как если бы вспоминал приятное событие из прошлого. — Я имею в виду, что я выиграл. Объявил ему шах и мат. Кинн издает звук, средний между стоном и рычанием. Он с силой смахивает бумаги со стола, и те белыми птицами разлетаются по полу. Он опирается руками о край столешницы, костяшки белеют, а лицо искажается от боли — не только физической от ранения, но и от осознания. — Так это ты, — выдыхает он абсолютно сокрушенно. — Ты… Но мы столько времени искали, кто это сделал, а ты… — Кузен, ты рехнулся? — вдруг влезает Вегас, но, вопреки словам, смеется удовлетворенно, поднимает свой стакан выше перед тем, как выпить, словно бы после добротного тоста. Вегас горд. Вегас удивлен и горд. Танкхун видит это в каждом его мускуле, в том, как он откинулся на диванную спинку, будто наблюдая за спектаклем. Танкхун знает, что после Кима он второй в этой комнате, кто желал Корну смерти с тем же ожесточением. Ким разочарованно разводит руками, сжимая зажигалку в кулак, смотрит почти невинно на старшего брата. — Это вы искали. Я никого не искал и в этом даже не участвовал. — Да почему ты, блядь, не сказал?! — Кинн бьет кулаком по столу, срывается на крик, демонстрируя ярость и боль от предательства. — Меня никто не спрашивал, — парирует Ким, в противовес разгорающимся эмоциям Кинна, его собственный голос все так же спокоен, словно он объясняет очевидное ребенку. — Если бы ты спросил, я бы тебе сразу сказал. — Семь пуль! — Кинн рычит, его тело напряжено до дрожи. — Ты выпустил в него семь пуль! Ким замирает. Его насмешливая улыбка постепенно растворяется, как от дуновения ветра, и он ненадолго задумывается. Взгляд у него в этот момент такой, как если бы он припоминал все эти выстрелы прямо сейчас, как если бы смаковал каждую выпущенную пулю в тело собственного отца, которого уже много-много лет не называл «отцом» даже в бреду. После лицо его снова становится пустым и холодным, как лезвие ножа. Он смотрит прямо на брата, и когда говорит, его слова падают в гробовой тишине, как удары: — Поверь, я бы выпустил еще, будь у меня больше. Это не звучит, как угроза или хвастовство. Это — констатация. Холодная, неоспоримая истина, высказанная с леденящим душу спокойствием. Лицо Кинна почти карикатурно бледнеет еще больше. Вся ярость, все напряжение, что заставляло его стоять, будто вытекает из него одним мгновением. Он не садится, а скорее падает обратно в свое кресло, как если бы у него моментально подкосились ноги, но даже не обращает на это внимание, продолжая смотреть на Кима, и в его глазах — пустота. Шок оказывается сильнее гнева, отчаяние — сильнее ярости. В Кинне не остается ничего — ни осуждения, ни ненависти, лишь ошеломленное, бездонное недоумение перед тем опасным существом, что находится перед ним — перед своим младшим братом. А Ким непоколебимо смотрит на него в ответ, словно не замечая больше никого в кабинете. И Танкхуну физически больно от того, какая яркая, неистовая убежденность пылает в глубине его глаз. В этих обычно скрытых, насмешливых глазах сейчас — чистая, незамутненная правда. Ким не сожалеет и даже не пытается прикинуться раскаявшимся, не оправдывается. Он величественно сидит в кресле по левую руку от Танкхуна, покрытый невидимой, но ощутимой кровью отца, которую уже никогда не смыть с рук, и вполне прямо, без тени сомнения заявляет о своих намерениях и мыслях. Он бы сделал это еще раз. Он бы сделал это снова и снова, если бы пришлось. И не пожалел бы ни на единую секунду. И сейчас эта оголенная, бесчеловечная жестокость поражает даже Танкхуна, видавшего виды. Он смотрит на младшего брата и думает о том, как же сильно тот изменился. Его Проныра, что в прошлом привык думать, прежде всего, о себе. Который десятилетиями оттачивал искусство оставаться в тени, чьим главным оружием были манипуляция, информация и абсолютный контроль над своими эмоциями. Который никогда не поступал рискованно, не высовывался без крайней необходимости, предпочитая быть молчаливым стражем-наблюдателем, готовым подхватить в опасный момент, но никогда не бросавшим открытый вызов. Теперь же его Проныра посреди кабинета на глазах у охраны и верхушки обеих семей бросает вызов всем — покойному отцу, клану, собственному брату, новому главе. И не боится ничего — в его позе, в его взгляде нет и тени страха. Потому что ему нечего терять. И Танкхун с внезапной, пронзительной ясностью уясняет окончательно: то единственное, что Ким действительно боится потерять, тот единственный свет, что у него остался, — именно он и был на кону в той самой битве, в той последней шахматной партии с Корном. Порче. И Ким не просто победил, он выгрыз свою победу зубами, испачкав руки в крови создателя, чтобы защитить то, что считал своим и самым ценным. И теперь, сидя здесь, Ким пуст, потому что заплатил за эту победу слишком дорого, и ему больше нечего бояться перед ними. Ким считает, что уже все потерял. Эта мысль обжигает Танкхуна сильнее, чем любая ярость или шок в комнате. Он видит не убийцу. Он видит живую, дышащую рану. И Танкхун знает, что только один человек может эту рану либо залечить, либо разодрать еще больше. Этот человек, находящийся с ними в одной комнате и смотрящий на Кима стеклянными глазами. — Блядь, Ким, — голос Кинна после долгой удушающей паузы звучит хрипло и неестественно. — Но… — Он прикрывает ладонью лицо, массирует глаза, сдавливает переносицу. — На кой черт? Что вы опять не поделили? — Я ликвидировал угрозу, — поправляет его терпеливо Ким низким тембром, глядя исподлобья, пока руки продолжают играться с зажигалкой. — Угрозу для себя, для тебя для Танкхуна. Для, — и тут его взгляд на секунду скользит в сторону дивана, где сидит Порче, застывший и бледный. Ким не позволяет себе смотреть дольше, словно не желая марать это чистое существо собой. Даже самому Танкхуну вглядываться в лицо мальчишки страшно. Ким тут же возвращается к Кинну, — Для всех. Он перешел все границы. Я знал его планы. Он хотел сделать то, что я просто не мог ему позволить. Конечно, эту секундную заминку Кинн, пусть и замученный этим днем, считывает верно. — То есть, это как-то связанно с П…? — внезапный, почти рефлекторный вопрос вырывается у Кинна. Он выпаливает его, не думая, и тут же, с широко раскрытыми глазами от осознания своей оплошности, душит его в себе, не озвучив имя до конца, запихивает обратно в глотку. Танкхун видит, как брат прикусывает язык, надеясь, что никто не заметит этот провал. Но — поздно. Порш, до этого молча наблюдавший и переваривающий информацию, внезапно именно сегодня проявляет несвойственный ему порыв наблюдательности. Он видит тот быстрый, непроизвольный взгляд Кинна в сторону Порче, видит, как в глазах Кинна мелькает паническая догадка, и тут же — попытку ее скрыть. Эта скрытность, эти недомолвки в ситуации, где на кону стоит их общая безопасность, заставляют его напрячься до предела. Все тело Порша подается вперед. — С чем связано? — настороженно переспрашивает он, мрачнея взглядом. Кинн, пойманный на месте преступления, пытается отступить. — Ни с чем, — он делает жест рукой, смягчая сказанное и подчеркивая незначительность. — Мне показалось. Лучше… Но Порш не соглашается. Он опасной фигурой оказывается снова на ногах, и его тень падает на стол. — Нет, ты посмотрел на… — он сам не решается произнести имя брата в подобном контексте, но жест в сторону дивана красноречивее любых слов. — Ты опять мне что-то не договариваешь?! — Послушай, Порш, — Кинн мягко, почти умоляюще смотрит на него, подходит на шаг ближе, оглаживая плечи мерными касаниями. Но Порш с силой скидывает его руку и резко отшатывается назад, как от прикосновения раскаленного металла. Он смотрит прямо на Кинна, и его взгляд становится жестким, почти враждебным. — Нет! — крик режет воздух. — Что значит «послушай»? У вас какие-то секреты? Как мы можем доверять друг другу в такое время, если вы плетете за моей спиной какие-то интриги? Я заметил твой взгляд, Кинн, ты что-то знаешь. — Черт, Порш… Кинн закрывает глаза, на его лице — полотно мучительного бессилия. Винить за длинный язык ему некого, кроме себя, поэтому Кинн ни на кого больше и не злится. Только пытается из последних сил собрать по крупицам то, что сейчас трещит по швам. Но Порш не слушает эти уговоры, он стоит, сжав кулаки, грудь тяжело вздымается, и он чеканит каждое слово: — Говори. Немедленно. Что ты скрываешь? От такого тона вздрагивает даже Порче — Танкхун видит его бледное напуганное лицо. Явно было плохой, очень плохой идеей обсуждать подобные вещи в присутствии младших — оба, как в воду опущенные. Но, если Макао еще был приучен к подобной накаленной обстановке за годы, проведенные с Канном, то Порче… Танкхун с сожалением прокручивает в голове мысли, зная, куда неумолимо подступается этот диалог, и он понимает, что желательно увести Порче отсюда, забрать его, оградить, но Танкхун внезапно обнаруживает себя попросту припечатанным к месту этой давящей атмосферой, он не может пошевелиться и подать голос. Просто сидит и наблюдает. Кинн же замирает с прикрытыми веками, его лицо искажено внутренней борьбой. Воздух в кабинете наэлектризован до предела. Даже Вегас окончательно перестает выглядеть скучающим и дурашливым, его взгляд с любопытством переключается между Кинном и Поршем. Иногда скользит по Киму, но быстро отскакивает. Ким не вмешивается, он подкуривает снова, щелкая размеренно зажигалкой, по его поведению сложно предположить, есть ли ему вообще дело до происходящего. Менее внимательный бы сказал, что ему плевать. Но Танкхун знает своего брата, он видит дрогнувший кадык на нервном глотке, микроскопические изменения в мимике. В конце концов, Танкхун замечает, с какой силой младший брат сжимает поднесенную к губам сигарету. — Просто, Порш, — пытается безнадежно Кинн снова, наконец, встречаясь с колючим, раненным недоверием в глазах возлюбленного. — Это вообще не мой… секрет. Но Порш слишком на взводе, слишком пропитан адреналином и обидой, чтобы на него могли подействовать жалобные речи или страдальческое выражение лица. Танкхун понимает его — если речь идет о его брате, он должен знать все. И Порша слепо, яростно злит именно то, что его снова оставили в неведении, выстроили стену из полуправд. — Плевать, — отрезает Порш с глухим ударом кулака по столу. — Никаких больше секретов. Что за детский сад? Кинн тяжело вздыхает, его плечи опускаются под грузом невозможного выбора. Но он молчит. Смотрит на Порша несчастно, все еще умоляюще. Молчит. Он зажат между долгом перед братом и отчаянной потребностью сохранить доверие того, кого любит. Кинн хороший брат, Танкхун это знает. Выбор для него очень тягостен, хотя, возможно, для кого-то это и показалось бы абсолютной мелочью. И тогда их перепалку все же решаются прервать — но, к сожалению, для Танкхуна, это не он сам. — Он не скажет, — произносит Ким, и его голос, ледяной и ясный, режет напряженную тишину. — Потому что это будет звучать как оправдание для меня. А Кинн сейчас не в настроении меня оправдывать. Порш вздрагивает. Гнев, направленный на Кинна, мгновенно меняет вектор и перекочевывает на другого человека, когда он медленно поворачивает голову на голос, смотрит сперва расфокусировано, как если бы его вытолкнули из темноты на солнце. Затем взгляд сужается, мрачнеет еще больше. — Какое отношение мой брат имеет к тебе? — выходит из него прерывистый, полный неверья вопрос. Танкхун видит, как бедный Порче жмется ближе к Макао, отставив ненужную совершенно кружку с чаем, как подбирает ноги под себя, пытаясь спрятаться, испариться, только бы не быть предметом бурного обсуждения. Конечно, Порче не хочет, чтобы брат знал. Порче не хочет, чтобы кто-либо вообще знал. Вспоминается его реакция, когда Танкхун рассказал ему, что в курсе, тот тогда готов был сквозь землю провалиться, а тут буквально целое представление устроили, созвали зрителей и собираются выкатить на обсуждение для всей семьи. Их с Кимом неуклюжее и совсем кратковременное прошлое — болезненный нож в невинном сердце Порче, что с каждой минутой проворачивается все сильнее и сильнее. Ким тоже мимолетно смотрит на мальчишку — смотреть дольше ему словно бы физически больно. Он отводит взгляд, прикрывает ненадолго глаза, и затем, затушив недокуренную сигарету, встает с кресла, не отходит далеко, только лишь припадает копчиком к высокому подлокотнику. Смотрит куда-то в стену. — Корн планировал использовать его, чтобы снова поставить меня на колени. Чтобы я выполнял все его приказы. — Ким выдерживает небольшую паузу, поворачивая голову к Вегасу. — Чтобы убил Вегаса, например, — бросает он с краткой, язвительной насмешкой. Вегас не выглядит слишком удивленным, но вскидывает брови словно бы даже польщено — оттого, что оказался удостоен таким вниманием от «доброго дяди». Пит рядом с ним пораженно хрипит, цепляясь за руку мужчине, но не смеет вставить слово. Танкхуну так жаль Пита в этот момент, когда он вспоминает, сколько ужасов тому пришлось по вине Вегаса вынести с молчаливой покорностью, что хочется оторвать своего бывшего любимого телохранителя от ненавистного кузена, чтобы не смел расстраивать и пугать больше никогда. Но Танкхун был кем угодно, только не глупцом — он видит, какая преданная любовь во взгляде Пита плещется в этот самый момент, когда Пит в своих мыслях заново переживает смерть Вегаса. И, конечно, Танкхун не может не заметить и отражение этого горячего чувства в глазах самого Вегаса, когда он склоняется к Питу, шепча что-то на ухо — тихо, вкрадчиво, почти касаясь губами волос. Поэтому, несмотря на собственные убеждения, Танкхун не вмешивается. А в эпицентре этого урагана все еще стоит Порш, так и не сложивший услышанное в связную линию. Его лицо выражает полную потерю почвы под ногами. Он смотрит на Кима, словно на призрака, и его подбородок подрагивает, когда он задает единственный оставшийся вопрос, тихий и полный нарастающего ужаса: — Но почему… Порче? Ким замирает. Маска холодного безразличия дает, наконец, вполне себе увесистую трещину, когда он слышит эти слова, когда он слышит это имя. На долю секунды в его глазах вспыхивает что-то неуловимое — боль, ярость, отчаяние. Он отводит взгляд в сторону, сжимая челюсть, Танкхун рассматривает профиль брата и хочет сжать его руку в незримой поддержке, только не решается. Поэтому прямо сейчас Ким остается один на один со своими чувствами. Со своими недосказанности. Посреди наполненной людьми комнаты, которые ждут, ждут, ждут. И это могло бы быть смешно: мастер в рукопашном бою, знаток холодного и огнестрельного оружия, хитрый манипулятор, этот человек был опасной и неуловимой тенью главной семьи Тирапаньякун. И сейчас этот человек — абсолютно придавлен и уничтожен своей самой большой в жизни слабостью, которую он не может даже никак облечь в слова. Танкхун с горечью думает, что, возможно, именно такой толчок и был нужен им обоим. Возможно, только такое жестокое представление может что-то изменить и спасти их сердца. Поэтому он следит и уже не пытается встрять. Спустя долгое время молчания, когда Танкхун уже сбивается в ударах сердца, а Порш скрипит зубами от нетерпения, Киму все же приходится сказать. И он сознается — перед собой, перед Поршем и, что главное, перед Порче: — Потому что я… — затем он обрывает себя, с силой выдыхая. Пытается еще раз: — Потому что для меня он имеет самое большое значение. Он… важен. А Корн всегда находил самое слабое место. В комнате повисает тяжелое молчание. Все понимают, что только что прозвучало, и это не просто объяснение. Это — признание. Но признание это некрасивое совсем, не романтичное. Оно — насквозь пропитано болью, выстраданной тоской, смертью. Признание той чудовищной цены, которую платят все они и готовы заплатить еще раз. Цена за любовь в их неправильном мире, где подобное чувство — самая большая уязвимость. Никто не смеется. Не переспрашивает. Порш, кажется, вообще не понимает. Танкхун только в этот момент вспоминает свой оставленный стакан с соком, и, чувствуя, как все горло от волнения пересыхает, вгрызается зубами в трубочку, тихо пьет, следя за происходящим. Это определенно интереснее, чем его любимые дорамы. Но прелесть дорам как раз в том, что ты наблюдаешь за персонажами с широкого экрана, сопереживаешь им, как близким друзьям, но затем выключаешь телевизор и возвращаешься в свою реальность. А теперь это — его реальность. И Танкхун сопереживает, но уже иначе, сильнее, невыносимее, ведь перед ним живые люди, его любимые люди. Его любимый брат, впервые столкнувшийся с чем-то, что он боится назвать любовью. Танкхун искренне считает сегодняшний день либо самым провальным, либо, возможно, самым долгожданным за последние года. И тут в оглушающей тишине кабинета раздается яростный, с силой подавляемый, но все же вырвавшийся наружу всхлип — он проходится по всем, как ударная волна, заставляя прийти в себя и повернуться на источник звука. И все таращатся на Порче. А Порче пытается сдержаться, но его тело выдает шок и неподдельную боль. Он медленно поднимает голову, лицо залито слезами, которые он даже не не думает смахнуть. Он смотрит на Кима красными опухшими глазами. Ким же смотрит на него, едва не падая со своего кресла, и Танкхун замечает несмелое движение — брат порывается подойти ближе, но останавливает сам себя. Позволяет только смотреть и впервые за долгие месяцы при ком-то произнести: — Порче. Порче жмурится, как если бы ему выворачивали прямо сейчас кости. Порш смотрит на брата просто пораженно, и, когда замечает этот болезненный спазм, крышу ему сносит окончательно. Ярость, белая и слепая, накатывает на него с новой, с удвоенной силой — Танкхун так отчетливо ее видит, что по спине пробегается капелька холодного пота. Теперь все предыдущие доводы, вся логика затмеваются одним инстинктом — защитить своего брата. Порче. От человека, что причин боль. И в сознании Порша цепочка выстраивается вполне понятная — Порче плачет из-за Кима, давится слезами еще сильнее, стоит Киму только позвать мальчишку по имени. Значит, Ким должен за это заплатить. Все происходит за долю секунды. Рука Порша молниеносно опускается к приоткрытому ящику, он вытаскивает оружие, и вот уже ствол пистолета с коротким щелчком смотрит прямо в Кима. — Ты… — голос Порша превращается в рык. Он выходит полностью из-за стола, приближаясь на несколько шагов. Движение Кима почти зеркально, Танкхуну кажется, что брат действует исключительно на выдрессированных годами опасности инстинктах — когда целятся в тебя, нужно моментально целиться в ответ и стрелять первым. Тело реагирует само собой: он отскакивает от кресла, вставая в стойку, и достает из-за пояса пистолет. Наставляет его на Порша, снимая с предохранителя. Благо, что успевает осознать вовремя и не выстрелить. Два ствола смотрят друг на друга. Напряжение в комнате взлетает до критической точки. Порче хватает ртом воздух, давясь собственными слезами, Макао за руку тянет его в дальнюю сторону дивана прочь от нарастающей перепалки. Танкхун вздрагивает и боковым зрением замечает, как напрягается Биг у двери — человек, что верен именно Киму, готовый при необходимости целиться даже в главу клана. Он не вмешивается, но поза его хищная, собранная, ладонь лежит на кобуре. Кинн застывает с вытянутой рукой. — Порш! Ким! Опустите оружие! Сейчас же! Это не голос старшего брата. Это не голос преданного партнера. Кинн говорит с той самой интонацией, которой обычно ведет переговоры, как глава клана. И в нормальной вселенной это должно сработать, потому что такого Кинна привыкли слушаться все, ему никто не должен был перечить. Даже Вегас. Но в этот раз Кинн оказывается бессилен против бушующих чувств в двух совершенно разных и непохожих друг на друга людях. Ни Порш, ни Ким его будто не слышат. Порш смотрит на Кима с ненавистью, дыша тяжело и прерывисто. Ким отвечает холодным, более рассудительным взглядом, но под этими мазками горит необузданное свирепство, и Танкхун знает — Ким не боится его, никогда бы не стал. И поэтому он не отступает. А Порш, забывая о своих прежних страхах и опасениях в адрес этого человека, перехватывает пистолет крепче обеими руками. — Что ты с ним сделал, ублюдок? — орет затем яростным голосом. — Тебя это не касается, — шипит задушенным зверем Ким, ни на секунду не теряя из поля зрения противника. — Вы оба, блядь, оглохли?! — Кинн порывается отобрать у Порша оружие и встать между ними, но Порш просто одной рукой откидывает Кинна обратно в кресло. — Не сейчас, — даже не оборачиваясь, отвечает ему Порш, продолжая буравить Кима взглядом. Кинн падает, задевая раненное плечо и тихо вскрикивает, запрокидывая голову к потолку. Между тем Танкхун внезапно переглядывается с напряженным Вегасом и едва заметно кивает ему — что есть сил, как просьба о помощи. Вегас поднимается со своего места и пытается аккуратно подойти, поднимая обе ладони в примирительном жесте. Начинает намеренно насмешливо, стараясь разбавить гнетущую атмосферу: — Эй, родственнички… Но его слушать никто из них не собирается и подавно — если уж проигнорировали Кинна. Ким и Порш, буквально копируя движения друг друга, рвано дергают плечом и рявкают совершенно нечеловечно: — Не вмешивайся! Вегас с перекошенным оскалом отступает на шаг, совершенно удивленный такой грубостью, Пит тут же оттягивает его обратно к дивану и даже не дышит. Танкхун судорожно думает, что необходимо сделать в эти несколько секунд, как ему поступить, чтобы все не дошло до края. И когда он уже встает со своего места, делая шаг к Киму, боковым зрением замечает еще одно движение — Порче внезапно вскакивает на ноги, Танкхун видит, что лицо его все залито слезами, но в глазах при этом — отчаяние и решимость воина. Он делает стремительный рывок, выхватывая пистолет у зазевавшегося Макао из-под рубашки и встает посередине между двумя враждующими сторонами и вместе с тем чуть в стороне, что позволяет ему смотреть одновременно на обоих. Танкхун с удивлением наблюдает, как Порче, его малыш Порче, поднимает оружие на уровень лица в почти даже правильной стойке — возможно, влияние Макао или Вегаса, у которых он временами пропадает, но об этом Танкхун обещает спросить позже, а сейчас просто падает обратно в кресло и не отводит взгляд. Порче не щелкает предохранителем, но и на Кима, и на Порша сам его поступок — как выстрел. И тогда Порче удивляет всех еще больше, когда наводит дуло пистолета прямо на Кима и цедит, проглатывая рваные вдохи: — Пи`Ким! Не смей наставлять оружие на моего Хиа! Его голос, срывающийся от рыданий, но твердый в своем требовании, он режет воздух, бьет всех нестерпимой оплеухой. Даже Кинн, тянувший к Поршу в этот момент руку, внезапно отшатывается, опуская ладонь на стол. Телохранители у стен и не дышат, точно сбитые с толку, кого следует защищать и что вообще происходит. Но Танкхун внезапно для себя понимает: именно это и нужно было этим двоим — раз они не стали слушать Вегаса или Кинна, Танкхун с сожалением признает, что они не стали бы слушать и его самого. Ни Макао, ни Пита. В таком случае есть один-единственный человек, кто имеет и на Кима, и на Порша безоговорочное влияние — влияние такого масштаба, что даже страшно себе вообразить — этот человек, вот он, трясется с пистолетом в руках, но с яростно горящими глазами. Порче способен склонить их двоих к своим ногам. Именно поэтому Ким послушно опускает оружие, точно ждал приказа именно от Порче. Он преданно и раскаянно смотрит на Порче, пока сам мальчишка все еще направляет дуло пистолета куда-то в район плеча Кима, но Кима совершенно не напрягает это — Танкхун знает, что даже не от того, что Ким не верит в то, что Порче способен на выстрел, а именно от того, что Ким знает — способен. И если Порче захочет в него выстрелить, Ким не станет ему мешать. У Танкхуна болят кости от этой мысли, хочется закрыть глаза, но он не может себе это позволить. Порче одной рукой проводит рваным жестом по лицу, растирая слезы. Затем, окончательно убедившись, что Ким опустил оружие, а взгляд его приобрел сознательность, Порче тут же яростно переводит свой пистолет на брата и снова перехватывает обеими ладонями. Порш, который только-только успел торжественно улыбнуться сложившейся ситуации, карикатурно зависает, глядя на дуло во все глаза. Должно быть, Порш решил, что победил в этой негласной битве, раз Порче встал на его сторону, но радость моментально стирается безжалостным приказом Порче: — Хиа! — Танкхун не узнает совершенно голос своего подопечного — он звучит властно и так твердо, как ни каждый взрослый мужчина умеет говорить. А Порче — может. Может так говорить с людьми, что сильнее и старше его, стоя весь в слезах, с дрожащими коленями и с пистолетом в руках, из которого он по-настоящему никогда совершенно не стрелял. Но Порче говорит: — А ты не смей наставлять оружие на м… Пи`Кима. Порш заколдованно смотрит на младшего брата и буквально через несколько секунд подчиняется — ставит предохранитель, откидывает пистолет на стол, и тот с глухим треском проезжает по деревянной поверхности. — Че, убери пистолет, — просит Порш осторожно, испуганно — боится больше, что мальчишка навредит себе, чем ему. Но Танкхун в очередной раз поражается силе духа и упрямству этого ребенка, когда он говорит: — Нет! Пока вы не прекратите. — Порче, я же за тебя беспокоюсь! этот… Он тебя обидел? Почему ты не рассказывал мне? Откуда вы вообще друг друга так хорошо знаете?! Порче сжимает челюсти и, сощурив взгляд, продолжает держать брата на прицеле. Говорит с искренней обидой, что жжется на коже: — Тебе столько времени не было до этого дела, Хиа! Порш бьет себя в солнечное сплетение ладонью и делает шаг навстречу. — Мне всегда есть до тебя дело! — заявляет он горячо и громко. — Просто ты закрылся в себе, и я не знал, что сделать! А теперь я понимаю, — говорит Порш, переводя взгляд снова на застывшего на месте Кима, — что это все по его вине! Порче, даже не глянув в эту сторону, продолжает срывать гнев на брате, он взмахивает пистолетом, убирая палец с курка. — Ты ничего не знаешь! — крик Порче звенит в ушах, готовый раздробить стекла и чужие кости. Порш отшатывается на секунду, но затем, вдыхая воздух рвано через рот, требует с тем же запалом, что присущ только братьям Киттисавата: — Так расскажи! — Хиа, я… Порче осекается, как подстреленный сам. Танкхун видит, как искажается его лицо, и он не находит совершенно слов, чтобы объяснить и оправдаться. Порче, наконец, медленно осматривает комнату, будто только сейчас вспомнив, что они с братом здесь совершенно не одни, и, заметив, любопытные, удивленные взгляды присутствующих, внезапно тушуется, смущается. Видно, как ему теперь неловко от всего сказанного и сделанного, он поджимает губы и останавливает взгляд на Киме. Ким в это время продолжает следить за ним без какого-либо читаемого выражения. Танкхун видит, что брат его напряжен, как он собран, готовый отбиваться, защищаться, но вместе с тем, Ким совершенно растерян — вполне возможно, что он просто не был готов и не ожидал, что Порче станет… защищать его? Возможно, Ким предполагал, что, захоти Порш пристрелить его, Порче лично вложит оружие брату в руку, чтобы избавиться даже от тени бывшего кумира. Но вот он, Порче, стоит между ними двумя в твердой решительной стойке, смотрит на брата с гневом и мольбой остановиться несмотря на всю ту боль, что Ким принес ему. Только вот Порш замечает, как меняется лицо Порче, когда он смотрит на Кима, а потому снова переключает свое внимание непосредственно на него. — Так это он из-за тебя отказался от поступления? — Порш поворачивается всем корпусом к Киму, и его голос звучит глухим шепотом, полным ненависти. Ким не успевает ответить, как Порче снова пресекает брата. — Нет, Хиа, это только мое решение! Ким шипит, отворачиваясь, Танкхун видит, как неприятно и тяжело Киму слышать эти слова, зная о том, что это чистая ложь. Зная о том, что именно Ким и разрушил мечты этого ребенка своим предательством. И тогда Порш сжимает кулаки. — Да конечно! ТЫ ведь мечтал об этом, а потом… — ядовито выплевывает Порш, его терпение лопается. Глаза его горят чистой яростью. — Ничего, я тебя и голыми руками убью! Он делает резкий выпад вперед, его тело, тренированное и сильное, устремляется к Киму с намерением схватить его, повалить, выместить весь праведный гнев. Но Ким уклоняется с такой привычной грацией, словно только этого и ждал. Он просто отступает на шаг, позволяя кулаку Порша пройти в сантиметрах от его лица. Затем еще один шаг в сторону, когда Порш пытается схватить его за шиворот. Ким не нападает сам, хотя у него все еще в руках пистолет. Возможно, трезвый расчет, возможно, остатки самообладания, вернувшиеся после шока от того, что Порче встал между ними с оружием в руках. Но он и не подставляет себя под удар, не дает Поршу даже дотронуться до себя лишний раз, движется с кошачьей грацией, уворачиваясь, блокируя захваты предплечьями, но не нанося ответных ударов. В этот момент перед всеми Ким — уклоняющаяся тень, которую невозможно поймать, и это молчаливое сопротивление без должного ответа лишь распаляет Порша еще сильнее, и он рычит громче. Они вдвоем кружатся в центре комнаты в странном, яростном танце — один атакует с грубой силой, другой парирует с холодной, безжалостной эффективностью, не позволяя нанести себе даже малейшего вреда. Порче, немного придя в себя, тут же роняет оружие куда-то в недра дивана и бросается за ними следом, успевает втиснуться в пространство между ними в тот самый момент, когда Ким, избежав очередного широкого замаха, отскакивает на несколько шагов назад. И теперь Порче встает спиной к Киму, широко раскинув руки, полностью перекрывая брату путь к нему. — Хватит! — его крик разрывает воздух, высокий и полный отчаяния. Он пытается схватить Порша за плечи, чтобы встряхнуть, остановить. — Вы все! Вы просто сумасшедшие! У вас, — он задыхается, голос срывается, — у вас трупы по всему дому валяются, а вы, черт возьми, выясняете, кто кому разбил сердце и как! Порш замирает, его грудь тяжело вздымается. Он смотрит на брата не с гневом, а с укором и болью, словно тот предал его, встав на сторону врага. — Порче! Не ругайся! Порче показательно топает ногой, словно самый настоящий взбунтовавшийся ребенок. Но затем бьет Порша в плечо кулаком — совсем не по-детски, заставляя брата отшатнуться. — Заткнись, Хиа! — взрывается окончательно Порче. — Я буду! Сколько захочу, столько и буду ругаться! Потому что это пиздец! И в этом твоя вина! — заявляет в слезах Порче, тыкая длинным пальцем в грудь Порша. Затем Порче оборачивается через плечо и бросает Киму уже не так яростно, больше с разочарованием: — И твоя! Ким, бывший до этого твердой и четкой линией хищника, вздрагивает, пораженно вздыхает: — Порче… Но Порш, не давая времени тому высказаться хрипит гневно, все еще с трудом оценивая происходящее: — Че… уйди… — Нет! Порче трясет головой, слезы летят с его ресниц, но он уперто продолжает стоять на своем, вытянув обе руки в стороны, полностью закрывая Кима собой, стоит так, словно готов грудью за него хватать любые пулы, любые удары принимать на себя. Он выплевывает: — Ты не понимаешь… Ты ничего не понимаешь! Ты не знаешь его, Хиа! Ты не можешь судить! Это только мое право. Он стоит между ними, дыша прерывисто, его худое тело напряжено до предела, как тетива лука, готовая вот-вот выпустить самую смертоносную стрелу. И в этой немой сцене — больше правды, чем во всех предыдущих словах. В ней Танкхун видит тот самый ответ на только что оброненное признание Кима. После всего, что этот человек сделал, после всей боли, что Ким нанес Порче, Порче все еще продолжает стоять на его стороне. В тот же момент Ким разжимает пальцы. Его собственное оружие, наконец, с грохотом оказывается на полу. Он не смотрит ни на кого, взгляд прикован к спине Порче, который все еще стоит, заслоняя его, как живой щит. И тут Порче, реагируя на звук удара, медленно оборачивается. Его заплаканные глаза встречаются с взглядом Кима. В них нет упрека. Нет ненависти. Лишь бесконечная усталость, боль и… раздирающая в клочья тоска. — Ты мог сказать, — шепчет Порче, и его голос едва слышен. — Какой же ты… Ты мог просто сказать мне правду. Эти простые слова падают в тишине громче любого выстрела. Они обнажают всю трагедию их ситуации — трагедию невысказанных слов, недоверия и решений, принятых из самых лучших, самых разрушительных побуждений. Ким замирает. Его красивое лицо впервые за весь вечер показывает настоящую, неприкрытую боль — без игры и флера самоконтроля. Он смотрит на Порче, и в его глазах читается все: и раскаяние, и страх, и осознание той бездны, что легла между ними из-за его молчания. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но не может издать ни звука. И он просто стоит, парализованный этим тихим обвинением, смотрит на Порче — на его дрожащие губы, на уже высохшие следы слез на щеках, на огромные глаза, полные боли, в которой, на удивление, все еще совсем нет места ненависти. И эта беззащитная прямота ранит глубже, чем мог бы ранить пистолет или любой из ударов Порша. Ким делает шаг назад. Затем еще один. Его взгляд по-прежнему прикован к Порче, словно он не в силах оторваться, как если бы его припаяли. — Порче… Но Порче, переполненный чувствами, переживший слишком много всего за последнее время, рассыпается прямо на глазах у всех — он больше не может выносить скручивающего его изнутри напряжения. Мальчишка пошатывается раз, другой, и глаза его закатываются, прежде чем он обессиленно падает вниз, словно срезанный цветок. Ким бросается сразу же к нему, рефлекторно, с той же скоростью, с какой уворачивался от ударов. Он падает на колени, руки подхватывают падающее тело Порче, смягчая удар. На лице Кима — первобытный ужас. Порш, тут же сбрасывает с себя оцепенение, его братско-отцовский инстинкт срабатывает быстрее, чем ярость. С рычанием он бросается к ним, его сильная рука с размаху отталкивает Кима прочь, ломая тот мимолетный, хрупкий контакт. — Пошел нахер от него! — его крик вырывается из самой глотки, хриплый и полный омерзения. Танкхун теперь видит в нем лишь горькое, тяжелое понимание и чувство полнейшей растерянности. Порш прижимает к себе обмякшее тело брата, чуть покачиваясь из стороны, словно в приступе истерики, укладывает его голову на плечо и весь дрожит от волнения. Наблюдая за этой сценой и обхватывая пальцами мягкую обивку кресла, у Танкхуна сердце сжимается от боли за всех троих. Он видит трагедию, разворачивающуюся в стенах его дома, трагедию, которую не решить силой оружия или гневными криками. И он понимает, что самая трудная часть всего этого только начинается. Только теперь он находит в себе силы вмешаться. Делает глубокий вдох, возвращая себе полный контроль над телом, медленно, с королевским достоинством, поднимается с кресла, и его мягкая шуба шелестит в такт движениям, нарушая гнетущую тишину. Он подходит к центру комнаты, где на дорогом персидском ковре лежит брошенный Кимом пистолет, останавливается, глядя на него с отстраненным любопытством, будто видит впервые. Затем, наконец, смотрит на слабое и безвольное тело Порче, лишенное теперь всяких чувств. — Ну вот, — произносит Танкхун, и его голос, непривычно лишенный капризной экспрессии, звучит громко в в этой изумленной тишине. — Постреляли. Напугали моего малыша. — Он поднимает взгляд, сначала на Кима, потом на Порша, склонившегося над братом, буквально припечатывает их. — Довольны? Кинн молча смотрит на всю эту картину, его лицо усталое и словно на десяток лет постаревшее. Он не находит слов, поэтому позволяет Танкхуну разобраться с этим хаосом самостоятельно. — Пол, Арм, — голос Танкхуна снова обретает повелительные нотки, но теперь в них слышна сталь. — Отнесите Че в мою комнату и позовите врача. Я сейчас подойду. — Нет! — противится Порш, прижимая брата обеими руками, как драгоценность, которую у него пытаются отнять. — Я сам! — Ты уже сделал сам! — ругает его Танкхун, сдвигая брови к переносице. — А теперь — свали. Арм, Пол! Телохранители, до этого остававшиеся невидимками у стен, молча и эффективно выполняют приказ — поднимают младшего Киттисават, подхватывая с двух сторон, Порш нехотя расцепляет хватку, но, встретившись еще раз со взглядом Танкхуна, загнанно шипит и все же признает поражение. Порче, потерявший сознание, тряпичной куклой висит на руках телохранителей, голова его низко опущена. Как только дверь за ними закрывается, и Порш остается сидеть на полу в полном одиночестве, все замирают, словно в ожидании раскатов грома. Даже Вегас не берется язвить, наблюдая за происходящим с необычной для него сдержанностью. Макао и вовсе не моргает. Танкхун вздыхает с некоторой театральностью, стараясь максимально взять чувства под контроль и показать всю степень своего огорчения. Он всплескивает руками, привлекая снова всеобщее внимание. — Вы оба — просто конченные идиоты! — говорит почти визгливо Танкхун, глядя на Кима, что все еще загнанно дышит, сжимая руки в кулаки. — Ладно этот, но, Кимми, ты же умный! Что вы устроили? Никто не может ответить. И тогда Танкхун оборачивается к Поршу. — Что, черт возьми, происходит в твоей голове, что ты решил, что бестолковая стрельба в моем доме — это хорошая идея? Кто дал тебе право направлять оружие на моего младшего брата? Танкхун с нескрываемым, почти мстительным наслаждением наблюдает, как лицо Порша вытягивается в удивлении от столь непривычных, совершенно неприсущих Танкхуну опасных ноток в голосе. Воздух в комнате мгновенно холодеет. Все понимают — Танкхун не играет, не устраивает представлений, он зол и серьезен в этой злобе. И готов сам взять в руки пистолет, если того потребует ситуация. Танкхуна можно было обвинить во многих вещах. И да, он всегда был трусом. Но все знают, что ради семьи он способен на многое. Порш скрипит зубами, признавая свою вину. Но затем все же встает на ноги, немного шатаясь от переполняющих его чувств, от всей усталости, что заполняла каждого после такого долгого и тяжелого вечера. Он избегает смотреть в сторону Кима, вместо этого обращается к Танкхуну: — Ты же видел, — говорит Порш, и его голос все еще злой, но больше вопрошающий, словно он ищет союзников на этом поле боя. Пытается оправдаться так глупо и безобразно, что в ответ хочется его только посильнее пнуть. — Твой брат довел Порче до… — Я и не говорил, что оправдываю его, — обрывает Танкхун с королевской, не терпящей возражений, жесткостью. — Но даже твой малыш уже сказал тебе, а ты все не слышишь. Это только их дело. Порче не хочет, чтобы ты вмешивался. Будь ты хоть трижды его старшим братом, это не дает тебе право игнорировать его волю. Танкхун медленно, шумно вздыхает, осматривая всех присутствующих по очереди — застывшего рядом с ним Кима, что все еще не решается поднять голову, напряженного Кинна у широкого стола, наблюдающих Вегаса, Пита и Макао. Настороженных телохранителей. Затем он с лебединой грацией прокручивается на пятках вокруг своей оси, и его шуба вздымается легким облаком. — Вы оба просто отказываетесь принять один простой факт, кретины, — голос Танкхуна снова обретает язвительные нотки, что-то сродни натуральному презрению. Он говорит громко, чеканя каждое слово: — Малыш Порче повзрослел. Ему не десять лет и даже уже не семнадцать. Почему вы оба возомнили, что можете принимать решения за него? Он умнее, чем вы думаете, да боже, он умнее вас обоих, вы знаете? Танкхун качает головой с преувеличенной скорбью, выдерживая паузу и давая всем присутствующим осмыслить услышанное. Взгляд на последнюю секунду задерживается на Киме, впиваясь в него с безмолвным укором, и тот, ощутив вес сказанного, наконец, поднимает голову, глядя на Танкхуна с настоящим изумлением и виной, как смотрел в далеком детстве после истинно отвратительной выходки, за которую Танкхун всегда ругал его требовательно, но с покровительственной любовью. Танкхун больше десяти лет не видел такого виноватого и беззащитного Кима, сейчас он совершенно не похож на хладнокровного убийцу, на третьего сына мафии, перед ним его глупый братец Кимми, что в душе всегда боялся гроз и жался к теплому боку старшего под одеялом. Кости ломит от желания подойти и утешить, разделить эту всепоглощающую вину, эту тоску на двоих, но Танкхун не дает ни себе, ни Киму послаблений, точно зная, что сейчас никто из них не заслуживает жалости. Только не после того, как они обошлись с Порче. Только не после того, сколько было сказано уже острых слов. — Подумайте теперь, как вы будете исправлять то, что натворили, — говорит Танкхун с удивительной суровостью. — Особенно перед тем, кто совсем не заслуживал увидеть и услышать все это. Затем Танкхун, наконец, разворачивается в сторону двери и делает несколько твердых шагов на выход, осматривая замерших в ожидании телохранителей. Лицо Бига выражает искреннюю тревогу и сожаление, пока он продолжает следить за своим господином. Уже взявшись за ручку, Танкхун бросает через плечо: — Впрочем, можете продолжать делать то, что вы умеете лучше всего — грызть друг другу глотки. Но только так, чтобы малыш Че этого больше не видел. Я не дам вам к нему подойти, пока вы не придете в себя. Он захлопывает за собой дверь с особой страстью, намеренно желая ударить погромче, охрана на выходе вздрагивает и выпрямляется совершенно растеряно, но Танкхун не говорит ни слова больше, только идет широкими шагами в свои комнаты. Там уже находится дежурный врач, что после краткого осмотра подтверждает догадки Танкхуна — тяжелое истощение на фоне недоедания, бессонницы и стресса. Нужно побольше есть, пить витамины и соблюдать режим. Получив инструкции, Танкхун выгоняет всех из комнаты и остается с книгой следить за мальчишкой, сторожит его сон. Через полтора часа Арм аккуратно стучится в двери и объявляет, что семья собирается за уже полноценным ужином в столовой. Разумеется, на ужин Порче он не отпустит, сам тоже не хочет сейчас находится в кругу родственников. Спускается только ненадолго разведать обстановку, убеждается, что Ким и Биг уехали. В столовой Кинн сидит у торца стола, сдержанный и уставший, кузены, оставшиеся на ночь, уже откровенно веселятся, подстрекая пристыженного и злого Порша, но тот упорно отмалчивается, исчерпав лимит красноречия. Пит соблюдает нейтралитет, лишь иногда позволяя себе легкие улыбки на самых острых шутках. Танкхун, осмотрев это сборище долгим и придирчивым взглядом, взмахивает своей шубой, не удостоив никого даже оскорблением, и, приказав доставить ужин на двоих в его покои, уходит обратно к себе. Когда он возвращается, Порче уже сидит на диване. Голова его опущена, плечи ссутулены под невидимой тяжестью всего пережитого. Он дергается на звук закрывающейся двери, но не оборачивается. Танкхун осторожно подходит и опускается рядом на край. — Ты как? Порче медленно покачивает головой. — Спасибо, мне… — говорит он, но голос предательски срывается, переходя в сухой, надсадный кашель. Танкхун торопливо наливает ему воды из графина, предусмотрительно не заполняя до краев, и подает стакан. Порче вцепляется в него обеими руками, долго пьет мелкими глотками, боясь подавиться, выпивает до конца. И лишь затем, отставив стакан на тумбу, он вздыхает. — Извините, — хрипло и надломано выдает он. Танкхун едва не падает на пол, брови его подскакивают. — Ты рехнулся? — почти кричит он, неожиданно даже для себя хватая мальчишку за плечо и разворачивая лицом к себе. — За что? Ты не сделал совершенно ничего, за что тебе следовало бы извиняться. Напротив. Все еще не поднимая глаз, Порче упорно разглядывает складки на своих штанах, сжимает руки по бокам, обхватывая плед, которым его до этого укрыл Танкхун. Он молчит некоторое время, а затем все же решается сказать: — Но ведь, Пи… — шепчет он голосом, полным стыда. — Я не был слишком груб, как думаете? — Груб? — хохочет Танкхун, искренне веселясь и поражаясь с этого нежного существа. — О боги, солнце! — Танкхун поднимает его голову, ловко обхватывая пальцами подбородок — не требовательно, но с явной просьбой посмотреть в глаза. Когда Порче красными опухшими глазами смотрит на него, Танкхун с жаром говорит: — Ты был великолепен! Мы все рты поразевали! Ты бы видел! Танкхун замечает, как по щекам Порче разливается яркий румянец, и это лишь усиливает его восхищение. Он приваливается к нему плечом к плечу в дружеской дурашливой манере и взмахивает рукой перед собой, словно рисуя в воздухе картину произошедшего. — Верхушка клана Тирапаньякун просто потеряла дар речи от твоей смелости! — продолжает он с торжествующим подстрекательством. — Да разве кто-то бы еще посмел так разговаривать с моим братом? Порче, да я в восторге! Порче смотрит на Танкхуна с широко раскрытыми глазами, в которых смешаны недоверие и зарождающаяся надежда. Его губы дрожат в слабой, неуверенной улыбке, все еще стыдливой, словно он действительно испытывает угрызения совести за то, что сделал. Это совершенно не нравится Танкхуну. Кто-кто, но точно не Порче должен чувствовать вину за произошедшее. Кто угодно — Ким, Порш, может, Кинн за то, что не сдержался в расспросах, да даже он сам, Танкхун за то, что вовремя не остановил. Кто угодно, но не Порче. Танкхун готов отстаивать и спорить с пеной у рта: Порче сделал все верно и сделал так, как не смог бы никто из них. Рассматривая мальчишку перед собой, Танкхун с сожалением подмечает высохшие дорожки слез на его исхудавших щеках, темные, почти черные круги под глазами, что оттеняют лицо еще больше, делая его белым, словно полотно, губы Порче, бескровные и искусанные, подрагивают, приоткрываясь, но он не издает не единого звука. Поэтому Танкхун, приглушая голос, говорит следом: — Послушай, Порче, — обращается по имени намеренно со всей серьезностью, чтобы увеличить вес сказанного, — ты сделал все правильно, эти двое… я думаю, что только так и можно было достучаться до этих баранов. Ты молодец! И я, и Кинн сильно благодарны тебе за то, что смог вправить им мозги. Думаю, что с нашими братьями иначе не получилось бы просто. Порче смотрит на него теперь доверчиво, внемлет каждому слову, в очередной раз демонстрируя не по годам развитую рассудительность. Он поджимает губы на мгновение, а затем пытается вымученно улыбнуться. — Знаете, Пи, — говорит он. — Почему-то мне кажется, что вы правы. И они оба правда… такие идиоты. — О, еще какие! Танкхун с восторгом слушает тихий, чуть хриплый смех, чувствуя, словно за спиной у него вырастают крылья от осознания, что мальчишка оказался не только смелее всех них, но еще и сильнее многих. Он подхватывает этот смех, позволяя звуку просочиться в самое сердце, и раскачивает ногой почти беззаботно, пока они делят эти мгновения вместе — возможно, двое самых адекватных человека в этой чокнутой семейке. Когда Порче затихает, Танкхун заботливо гладит его по спине и говорит: — Врач приходил. Ты грохнулся в обморок, помнишь? Тебе нужно взяться за свое здоровье, малыш, ты совсем истощен. Порче тут же теряет веселье, снова краснея и прикрывая глаза. — Извините, что доставил хлопот. — Я тебя бить буду за такие слова, — обрывает его Танкхун со всей возможной строгостью — напускной, разумеется, не может сдержать легкой улыбки. — Ну фу! Перестань! Никаких хлопот! Ты ведь мой братишка. Просто давай выпьем вот эти витамины. Сейчас должны принести ужин. Порче, явно смущаясь от услышанного, поджимает плечи высоко, почти до самых ушей, но затем несколько раз поспешно кивает. Танкхун только фыркает на это зрелище, встает с дивана, чтобы налить еще воды и принести оставленные врачом витамины. Порче послушно все выпивает, даже не смотрит на таблетки. Танкхун с удовлетворением подмечает, что тот заметно расслабляется, проводя минуты с ним в тишине. Когда в дверь тихо стучат, Танкхун идет ворчливо проверить, намереваясь бить любого из семьи, кто посмел потревожить, но это оказывается один из телохранителей, что приносит ужин. Только убедившись, что на хвосте нет ни Порша, ни кого-либо еще, он запускает молодого мужчину, тот ставит поднос на стол и с почтением удаляется. — Так, ну что, малыш Че, — говорит Танкхун, включая верхний свет с тихим хлопком, — давай, беги умывайся, и поедим. Тебе нужно восстанавливать силы. — Если честно, — отвечает Порче, нехотя спуская босые ноги на пол, — не уверен, что смогу. После всего, что здесь произошло. Танкхун тяжело и понимающе вздыхает — у любого нормального человека после вида крови и мертвых тел кусок в горло не полезет. В детстве и самому Танкхуну было тяжело к этому привыкнуть, сейчас, конечно, уже куда проще. Поэтому он снова подходит к мальчишке и треплет с лаской по волосам, устраивая на его голове абсолютный беспорядок. — Я знаю, солнце, — говорит он приглушенно, доверительно, — но надо поесть. Хотя бы совсем чуть-чуть, ладно? Порче поднимает на него взгляд, лицо его немного разглаживается, словно внутренняя боль немного его отпускает. Порче на пробу улыбается одними лишь уголками губ, но уверенно кивает. — Хорошо. Когда Порче выходит из ванной, выглядит он куда лучше, так, словно просто немного не выспался, это радует Танкхуна. Он включает недосмотренную дораму на фон, они медленно ужинают, перебрасываясь редкими комментариями, Танкхун не наседает, но незаметно следит, чтобы Порче действительно поел — тот съедает половину чашки риса, несколько кусочков свинины и долго жует салат. Лишь когда Танкхун зовет Пола, караулящего у дверей, чтобы унес посуду, взгляд Порче снова слегка мрачнеет, это происходит буквально за мгновение. Танкхун понимает, что тот снова уходит в свои мысли, но не решается спросить сам и выдернуть, только приглушает свет до комфортного полумрака, накидывает на плечи мальчишки плед и вручает в руки стакан с соком. Порче долго смотрит на него, не пьет, Танкхун чувствует, что он хочет что-то сказать или спросить, но не решается. Терпеливо ждет. Они досматривают несколько серий, только после этого Порче собирается уходить, он медленно поднимается с дивана, его движения все еще немного вялые, но уже более собранные, чем несколько часов назад. Он забирает баночку витаминов, выписанную врачом, вертит ее в руках. — Спасибо за вечер, Пи, — говорит затем он, потягиваясь, словно котенок. — Я пойду к себе. Обещаю, сразу лягу спать. Танкхун кивает, выключая телевизор и наблюдая за ним с мягкой улыбкой, но его взгляд, цепкий и внимательный, поэтому он замечает каждую мелочь — видит, как Порче направляется к двери, но вместо того, чтобы сразу уйти, замирает на пороге, так и не отворив дверь, как он переминается с ноги на ногу, пальцы теребят край футболки, другая рука со звяканьем вертит баночку таблеток. Танкхун не подгоняет, давая ему время собраться с мыслями. Он просто ждет, намеренно создавая видимость движений и звуков на фоне — вот он кладет пульт на столик, вот он бросает подушку на кровать, подходит к окну, открывая, двигает шторы. — Пи`Танкхун, — наконец, тихо, почти неслышно, зовет Порче, не поворачиваясь. — Что, мой хороший? — голос Танкхуна льется, как мед, полный лоснящейся, почти отцовской доброты. Он нарочито смягчает его, чтобы не спугнуть, чтобы тот не передумал. — А когда я отключился, — Порче намеренно мажет взглядом по стене, высматривая что-то интересное для себя, — что случилось потом? Танкхун отмахивается от него с преувеличенной небрежностью, хотя и знает, что жест останется незамеченным. — Ой, да ничего, я накричал на этих двоих и ушел к тебе. Скучно с ними там. Прослеживает, как плечи Порче слегка напрягаются, он сглатывает, а взгляд по-прежнему прикован к стене. — А Пи`Ким, — имя выходит из его уст совсем шепотом, едва можно разобрать. — Он еще здесь? Пальцы Порче сильнее впиваются в ткань одежды, вся его спина — прямая струна, линия подбородка слегка подрагивает. — Он уехал, насколько я знаю, — отзывается Танкхун со вздохом, который звучит чуть резче, чем он планировал. Он старается, чтобы его голос был ровным, почти отстраненным, вместе с тем убежденным: — Послушай, дай этому идиоту все обдумать хорошенько, не стоит сейчас удостаивать его даже словом. Пусть помучается. А ты, — он делает сильное и четкое ударение, — пожалуйста, хорошенько поспи. Он надеется, что это замкнет тему, что этого будет достаточно, чтобы оградить мальчишку от новых терзаний, но вместо этого видит, как Порче медленно, почти против своей воли, поворачивается к нему. Его глаза, все еще немного опухшие, полны непрошеной, мучительной надежды — такие красивые и вместе с тем совсем страшные, большие и наивные. Он спрашивает, стыдясь собственных слов: — Но он ведь вернется? Вопрос висит между ними такой же хрупкий и беззащитный, как сам Порче. Танкхун чувствует где-то под ребрами клокочущий тоскливый смех, который с силой давит в себе, вместо этого задает встречный вопрос, мягко, без осуждения: — Ты хочешь, чтобы он вернулся? — Ну я… — он замолкает, и его голос становится совсем крошечным, полным смущения и не вытравленных чувств. Снова обрывая зрительный контакт, Порче вдруг усмехается, будто насмехаясь над самим собой и этой непреодолимой потребностью. Он спрашивает: — Это глупо, да? Что я все еще хочу, чтобы он вернулся? Танкхун смотрит на него, склонив голову на бок, изучает эту смесь невероятно сильных чувств, которые невозможно выжечь огнем, невозможно выбить, невозможно пережить. Уязвимое и мягкое сердце будто бы прямо сейчас раскрывается перед ним в полной мере, и Танкхуну очень хочется пообещать этому ребенку, что больше никто не посмеет его ранить никогда в его жизни, да только бы была у него такая власть. Про себя Танкхун клянется, что, если его младший брат посмеет еще хоть раз обидеть это невероятное и доброе существо, он лично сломает ему пару костей. — Нет, Порче, — говорит Танкхун тихо, но очень твердо, вкладывая в слова всю свою убежденность. — Это совсем не глупо. — Он позволяет легкой улыбке тронуть свои губы, надеясь, что, если Порче и не увидит ее, то услышит в голосе. — Я, честно говоря, немало удивлен, как ты можешь все еще ждать его после того, что он натворил. Но это не делает твои чувства глупыми. Ни капли. Порче замирает, впитывая его слова, будто бы Танкхун сказал действительно невиданную доселе сложную истину. Это даже забавляет. Тишина в комнате становится густой, но на этот раз она не неловкая, а скорее задумчивая и мягкая. Порче, наконец, поднимает взгляд — более смелый, более осознанный, почти живой. Словно бы своими словами Танкхун только что дал этому мальчишке нечто большее, чем просто дружескую поддержку — дал подтверждение того, что его чувства, его любовь действительно имеет право на существование. — Правда? — Правда, — без тени сомнения подтверждает Танкхун и тут же видит, как напряжение в плечах Порче немного спадает. — Чувства — они не подчиняются логике, малыш. И уж тем более — чувства к такому… сложному человеку, как мой брат. За них никогда не стоит себя упрекать. Порче фыркает, точно ручной зверек, и лицо его совсем-совсем смягчается, когда на лице проступает улыбка. Он говорит: — Спасибо. И выходит из комнаты тихими, неторопливыми шагами. Танкхун смотрит несколько секунд на закрывшуюся дверь, прислушиваясь, пока шаги не затихают совсем. И только тогда он позволяет себе выдохнуть. Глубоко. Так глубоко, что легкие наполняются воздухом до самого дна, а плечи, которые он сам не осознавал, как напряг и сам, наконец расслабляются. С этим выдохом приходит и ощущение долгожданного облегчения — оно разливается по груди теплой, почти физической негой. Возможно, когда-то в прошлом он не смог защитить младших братьев от всего, что с ними приключилось в ранние года, был слишком труслив и недальновиден. Но сейчас ему хорошо на душе от мысли, что у него есть еще один младший братишка, не по крови, конечно, но по духу. Тот, кто сейчас так же уязвим и потерян, как когда-то были они с Кинном и Кимом только в начале своего пути. Которому нужна его помощь и поддержка. И он обязательно будет рядом, чтобы, в случае чего, подхватить. Не позволит страху парализовать себя снова, подхватит своих младших, если они будут падать. Приютит, если будет некуда идти. Будет щитом, каким не смог стать тогда. Он медленно оборачивается к большому окну, выходящему в ночной сад, и в темных стеклах отражается его собственное лицо — уставшее, но с твердым, решительным блеском в глазах. Их семья странная, сломанная, пронизанная предательством и болью, которую они сами же друг другу и причиняли столько раз. Но все еще семья. Танкхун любит ее: со всеми ее трещинами, язвами и демонами. Эта любовь — не сладкая и не легкая, как в тех книгах, что он читал в юности, эта любовь тяжела, как камень на сердце, но это его камень. Ведь чувства не поддаются логике. Поэтому он будет делать то, что умеет лучше всего, оставаясь верным себе. Он будет наблюдать за происходящим со стороны, но не как равнодушный зритель при просмотре дорамы, а как стратег, как режиссер в тени кулис, будет подсказывать, направлять, а когда потребуется — мягко (или не очень) подталкивать своих упрямых, глупых, но столь дорогих сердцу родственников в нужную сторону. Он поворачивается от окна, и на его губах появляется легкая, почти невидимая улыбка. Танкхуна можно было назвать кем угодно — сумасшедшим, эгоцентриком, театральным королем драмы. Но он точно никогда не был глупцом. И он искренне надеется, что его самый любимый младший братец Кимми — хотя бы немного тоже.