Практикум по близости

Если бы в университете проводили голосование «самый раздражающий человек курса», Малфой выиграл бы с лёгким отрывом. И главное — он бы даже не удивился. Мы учились вместе уже третий год. За это время он успел стать капитаном футбольной команды, любимчиком половины факультета и отдельной личной проблемой для меня. Вражда с Малфоем началась не в этот семестр и даже не в этом году. На первом курсе он просто косился и отпускал шуточки. На втором — уже знал, какие кнопки нажимать. На третьем я перестала считать, сколько раз выходила из аудитории с горящими ушами и слезами, которые приходилось вытирать в туалете. К четвёртому курсу я научилась не плакать. Только сжимать зубы так, что потом болела голова. — Ещё одна поправка от мисс Я-Всё-Объясню, — лениво тянет он с последнего ряда. Я замолкаю на полуслове. В аудитории гудит кондиционер, на стене тикают часы, кто-то тихо хихикает. Профессор Браун снимает очки и устало трет переносицу. Я знаю этот жест: между «рад, что вы так активны» и «прекратите, пожалуйста, играть в детский сад». Я почувствовала, как к щекам приливает кровь. Не от стыда — от злости. Каждый раз одно и то же: он делает вид, что спорит по теме, но бьёт по мне, а не по аргументам. И самое противное — аудитория это любит. Смех, перешёптывания, поднятые брови. Шоу «унизь Грейнджер» продолжается. — Мистер Малфой, дайте всё-таки закончить, — спокойно говорит он. Я стою у доски с маркером в руке. На слайде — схема судебной реформы, я разбираю модель, которую нам задали к семинару. Передо мной ряды голов, блокнотов, открытых ноутбуков. Я делаю вид, что не его на последней парте. Там всегда одно и то же: Малфой, его свита из трёх футболистов в клубных толстовках, телефоны, шуршание обёрток. Они занимают пространство так, будто аудитория их собственность, а мы все пришли в гости. Драко Малфой выглядит именно так, как должен выглядеть капитан университетской команды: высокий, широкие плечи, светлые волосы, которые всегда лежат как надо — даже после дождя, даже после тренировки. Серые глаза — чистые, холодные, прицельные. На скулах лёгкая щетина, как будто он специально бреется не до конца, чтобы не выглядеть слишком правильным. Я знаю, что половина девчонок на курсе на него смотрит. Я тоже когда-то просто смотрела. До того самого семинара на первом курсе. Тогда профессор попросил кого-то пересказать статью из раздатки. Малфой поднял руку. Говорил уверенно, спокойно, без лишних «э-э-э». Только пересказывал он не тот текст. Я знала, потому что прочитала все материалы: и этот, и прошлогодний сборник, и даже чертовы примечания. — Простите, — сказала я тогда. — Но вы описываете статью из прошлогоднего сборника. В этом семестре другая. В аудитории стало тихо. Профессор проверил список, кивнул мне и довольно улыбнулся, мол, молодец, внимательная. Малфой тоже улыбнулся — медленно, с прищуром. И с тех пор со мной напрямую почти не разговаривал. Он разговаривает обо мне. Так, чтобы слышали все. С тех пор было всё: и подколки, и тонкие, и прямые, и та история, из-за которой я потом десять минут ревела в туалете. Тогда на втором курсе Флинт громко, на весь коридор, изобразил, как «Грейнджер поправляет всех, даже объявления на стенах», а Малфой, проходя мимо, добавил: — Ещё лет пять — и она начнёт исправлять людей на похоронах. Смешно было всем, кроме меня. С тех пор я решила, что плакать из-за него больше не буду. И не плачу. По крайней мере, при людях. Сейчас я стою у доски и чувствую, как внутри всё равно дергается, когда он открывает рот. — Как я уже сказала, — делаю вид, что не слышала его реплики, — ключевое отличие этой модели в том, кто назначает судей… — Мы уже все поняли, кто здесь кого назначает, — бормочет кто-то сзади. Смех пробегает по рядам. Я сжимаю маркер так, что пальцы белеют. Вдох. Выдох. Не реагировать. Я заканчиваю объяснение, отвечаю на пару вопросов. Профессор благодарит меня, просит прислать ему мои заметки. Я киваю, возвращаюсь на место. Сердце всё ещё бьётся чуть быстрее, чем нужно. — Грейнджер, — слышу я, как только сажусь. Я поднимаю глаза. Малфой оборачивается через плечо. На губах привычная ухмылка, глаза прищурены. Он выглядит… как всегда. Расслабленно и уверенно, как человек, у которого мир под контролем. — Да? — отвечаю я ровно. — Ты когда-нибудь пробовала не поднимать руку первой? — он наклоняется, опирается локтем о парту. — Или это у тебя нервный тик? — Я пробовала слушать, что говорят другие, — спокойно отвечаю. — Но, к сожалению, не всегда получается. Флинт, сидящий рядом, фыркает. Нотт подражает моему голосу: — «Простите, профессор, можно я всё сделаю за всех, а то у меня руки чешутся». Ещё пара человек вокруг смеются. Чувствую, как по спине проходит горячая волна — не от стыда, от злости. — Зато кто-то должен это делать, — говорю. — Иначе вы так и будете пересказывать прошлогодние статьи. Кто-то с передних рядов ухмыляется. Малфой смотрит чуть дольше, чем обычно, не моргая. Улыбка становится тоньше. — Ты будешь очень одинокой, когда закончатся люди, которых нужно исправлять, — тихо говорит он. Уже без смешков. Фраза попадает куда-то слишком близко. Я делаю вид, что не задело. — Я лучше буду одинокой, чем в компании тех, кто не умеет читать, — отвечаю и разворачиваюсь вперёд. Профессор начинает следующую часть занятия. Его фраза про одиночество кружит, как муха, которую не удаётся прихлопнуть.

⸻

После пары коридор гудит: кто-то спешит на следующую лекцию, кто-то стоит вдоль стен, кто-то сидит прямо на подоконниках. Я иду по привычному маршруту к библиотеке, по дороге пытаясь нащупать в сумке карту студента. Сумка набита тетрадями, распечатками, пеналом, кошельком, чем-то ещё — пальцы цепляются за всё подряд, кроме пластиковой карточки. Я опускаю взгляд в сумку, чуть замедляя шаг. В этот момент кто-то задевает меня плечом так, что я теряю равновесие. — Осторожнее, Грейнджер, — слышу знакомый голос. Я не успеваю удержать ремень — сумка вылетает из рук и падает на пол. Весь мой маленький бумажный мир разлетается по коридору: ручки, стикеры, конспекты, обложка от флешки, помятая упаковка от мятных леденцов. — Блин, — выдыхаю, опускаясь на корточки. Колени упираются в холодный пол. Вокруг начинают обходить, кто-то перешагивает через листы, не глядя. Я собираю бумаги в кучу, пытаюсь сложить их ровно, чтобы не помять. — О, сокровища мисс Идеальный Конспект, — протяжно говорит Нотт. Я поднимаю глаза. Нотт стоит рядом, в одной руке держит мой блокнот, а на пальцах другой крутит цепочку. Серебряная цепочка с овальным кулоном. Сердце у меня на секунду останавливается. Амулет. Маленький овальный кулон с вытертым рисунком на крышке. Внутри — крошечная чёрно-белая фотография. Мама смеялась на ней так, как я помню её только по двум-трём моментам. Она умерла, когда мне было пятнадцать, и с тех пор этот кулон — единственное, что я ношу почти всегда. Сегодня утром я бросила его в сумку, когда застёгивала рубашку на бегу. Вообще-то я не люблю так делать, но опаздывала на семинар. На секунду решила, что ничего страшного. Сейчас эта «ничего страшного» болтается на пальцах Нотта, как дешёвая безделушка с рынка. — Отдай, — говорю я. Голос выходит хриплым. Я поднимаюсь с корточек, держу в руках уже почти все бумаги, но кулон важнее всего того, что валяется на полу. — Это что, твой талисман отличницы? — Нотт поднимает кулон выше, чтобы я не дотянулась. На губах растянута наглая ухмылка. — В нём, наверное, хранится сила исправлять людей. Рядом, прислонившись к стене, стоит Малфой. Руки скрещены на груди, на плечах всё та же спортивная куртка. Он смотрит на нас и явно не собирается вмешиваться. — Тео, брось, — лениво говорит он. — Она сейчас тебя заклюёт. — Я серьёзно, отдай, — повторяю я. Сердце стучит где-то в горле, ладони вспотели. — Это не твоё. — О, так она просит, — изображает удивление Нотт. Он опускает амулет чуть ниже, как будто собирается вернуть, и я инстинктивно тянусь. В следующую секунду он отдёргивает руку. — Скажи: «пожалуйста, невежественный спортсмен, верни мою магическую штуку». Кто-то из его дружков, проходя мимо, усмехается. Несколько человек притормаживают, чтобы посмотреть. Коридор словно сужается, воздух становится тяжелее. — Тео, хватит, — говорю я. — Это амулет моей мамы. На секунду на его лице что-то меняется. На секунду. А потом он фыркает: — Тем более пора выпускать в свободное плавание, а не держать в архиве. Он делает шаг к окну. Старое деревянное окно приоткрыто, форточка распахнута. Я понимаю, что он собирается сделать, ещё до того, как он поворачивает голову. — Не смей, — выдыхаю я. Он смотрит на меня, держит паузу. В его глазах нет особой злобы — просто желание показать, что он может. Что мы маленькие фигурки в университетском коридоре, а он тот, кто нажимает кнопки. — Хочешь, чтобы мир стал чуть свободнее от сентиментальной дряни? — говорит он легко. — Я помогаю. И бросает. Кулон описывает короткую дугу в воздухе и исчезает за рамой. Я даже не успеваю вскрикнуть толком — звук застревает где-то внутри. В следующую секунду подбегаю к окну, утыкаюсь руками в подоконник, выглядываю. Под окнами — узкая полоска травы, бетонная дорожка и невысокие кусты. Кулона не видно. Может, упал в траву. Может, отлетел дальше. Может… чёрт его знает. Мир на секунду будто провалился. Это был не просто кусок металла. Мама носила его почти каждый день. Помню, как подвеска цеплялась за мои волосы, когда я в детстве лезла к ней обниматься. Как поблёскивала в полумраке, когда мама наклонялась над книжкой. После похорон от её вещей осталось не так уж много. Амулет был самой живой частью прошлого, которую я могла взять с собой в новый город, в общежитие, в эту дурацкую университетскую жизнь, где мамы уже не было. И сейчас какой-то придурок просто выбросил всё это в окно. В горле жжёт, глаза моментально наполняются слезами. — Ты мудак, — говорю я. Голос взлетает выше, чем планировала. — Просто… мудак. Слёзы уже скопились на ресницах, но я моргаю, не давая им упасть. Нельзя при них плакать. Не из-за них. Позади слышится смешок. — Ты хотела сказать «спасибо за освобождение от прошлого», — комментирует Нотт. — Тео, пошли, — бросает Малфой. Я поворачиваюсь. Он смотрит на меня, чуть склонив голову. Ни капли извинения. Ни капли сочувствия. Только насмешливый интерес — как на лабораторную мышь, которая неожиданно начала кусаться. — В следующий раз держи свои семейные реликвии при себе, Грейнджер, — спокойно говорит Малфой. И уходит вместе с Ноттом, даже не оглянувшись. Я стою, вцепившись пальцами в подоконник так, что костяшки белеют. Потом заставляю себя вдохнуть и выдохнуть. Отойти. Опускаюсь на корточки ещё раз, дособираю бумаги в сумку. Внутри всё холодеет и одновременно пульсирует болью. «Не плакать, — повторяю я мысленно. — Не сейчас. Выйдешь — будешь искать. Потом реветь. Но не здесь. Не при них». Я поднимаюсь, поправляю ремень сумки и иду к лестнице. 

⸻

— И всё-таки он козёл, — заявляет Джинни, когда я заканчиваю пересказ в кафе. — Талантливый, спортивный, с красивым лицом, но козёл. Я кручу в руках горячую бумажную кружку с кофе. Уже успела сбегать под окна корпуса, лазить в траве и под кустами. Нашла. Сердце колотилось так, будто я бегала кросс. Кулон цел, только на крышке новая царапина. Сейчас он лежит у меня в кармане джинсов, и я каждые пять минут его нащупываю, как будто проверяю пульс. — Ты видела, как половина аудитории на него пялится? — вздыхаю я. — Они не услышали ни слова из того, что я говорила у доски. Но точно услышали, как он шутит. — Зато точно увидели, что он ведёт себя, как последний придурок, — пожимает плечами Джинни. — Ты их тоже недооценивай. — Ты сама виновата, что каждый раз вступаешь с ним в словесные драки, — добавляет она, откусывая кусок булочки. — Есть же люди, которые делают вид, что его не существует. — У этих людей нет семинаров по праву с ним в одной группе, — мрачно говорю. — Или нет принципов. Она кривит губы: — Зато у них есть нервная система, не сожжённая до тла. Я молчу, провожу пальцем по краю крышки. В голове всё ещё всплывает картинка: цепочка на пальцах Нотта, воздух за окном, секунду — и всё. Если бы не нашла кулон, сейчас сидела бы здесь без него. Без последнего кусочка мамы. Тошно становится от одной мысли. — Я один раз из-за него плакала в туалете, этого достаточно, — напоминаю. — Второго раза не будет. — Из-за него не будет, — уверенно кивает Джинни. — Из-за идиотов — может, но это уже отдельная тема. Я усмехаюсь. — Кстати, — начинает Джинни таким тоном, который я прекрасно знаю. — Нет, — говорю сразу. — Ты даже не дала мне закончить. — Ты каждый раз так говоришь, когда пытаешься затащить меня на мероприятие, где будет много алкоголя и минимум личного пространства. — В пятницу вечеринка у Зака, — вздыхает она, но не сдаётся. — Гермиона, там будет полкурса. Это шанс увидеть людей в естественной среде обитания. — Я вижу людей в аудитории, — отвечаю я. — Вполне достаточно. — В аудитории все притворяются приличными, — парирует она. — А там — нет. К тому же, я не хочу ехать одна. Делаю глоток кофе, тяну время. — Там будет Малфой? — спрашиваю. — Да, — честно отвечает она. — И его команда тоже. Но локация большая, ты можешь держаться от них подальше. Зак обещал тихий угол с пледами, играми и минимальным уровнем идиотизма. Это твоя зона. — Я не умею отдыхать на таких вечеринках, ты знаешь, — вздыхаю я. — Нначинаю думать о том, когда надо уйти, кто напьётся до потери сознания и кто упадёт в воду. — Вот поэтому ты и нужна, — довольно говорит Джинни. — Чтобы хотя бы один человек остался вменяемым и смог вызвать такси. — Прекрасная мотивация, — бурчу я. — Прийти в роли дежурной по катастрофам. Она наклоняется вперёд, смотрит серьёзнее: — Гермиона. Ты три года без остановки тянешь на себе учёбу, подработки и полкурса. Ты можешь позволить себе один вечер не быть идеальной. Не ради меня даже, ради себя. Если тебе будет плохо, мы уедем сразу. Обещаю. Я молчу. Где-то внутри всё равно всё цепляется за список дел на выходные: чтение, дописать эссе, разобрать лекции. Но под этим скрывается тупая усталость, въевшаяся под кожу за эти годы. — Хорошо, — говорю я. — Один вечер. Но при условии. — Любом, — мгновенно отвечает она. — Мы уезжаем, как только я скажу. — Договорились, — улыбается Джинни. — И да, я беру на себя священную миссию отбивать от тебя всех с шотами. Улыбаюсь в ответ, но внутри всё равно неспокойно. Мы с Малфоем три года живём в стабильной схеме: он бросает реплики, я отвечаю. Он делает больно, я делаю вид, что всё прекрасно. Сегодня он сделал шаг дальше, и я очень чётко это почувствовала. И всё же есть ощущение, что за пределами аудитории, на вечеринке у озера, эта схема может дать сбой. Уже вечером, сидя над конспектом и в пятый раз перечитывая один и тот же абзац, я услышала, как телефон пискнул. «Не вздумай соскочить. Тебе нужно развеяться», — написала Джинни. Пару секунд смотрела на экран. Мысль провести вечер в одной компании с Малфоем казалась ужасной. «Посмотрим», — ответила я. На самом деле решение уже было принято. После сегодняшнего дня хотелось только одного — сделать вид, что всех этих людей не существует. Но жизнь, как обычно, собиралась действовать по-своему.