Почему же губы ищут на его губах приюта?

Лика ожидала увидеть как минимум неопрятную квартиру, как максимум — отсутствие обоев и бегающих по кухне тараканов. Но квартира была приличной, с ремонтом, не Евро, но да бог с ним, не Евро даже лучше. От неё веяло уютом и теплом детства. Отец заварил чай и достал печенье, хотя он не был тем, с кем двум женщинам и двум девушкам хотелось бы сидеть за одним столом. — Здравствуйте, — сказал он всем тихим голосом. — Здравствуй, — мягко, с искрящимися от подступивших слёз глазами, сказала Маша. — Ну, здравствуй, — иронично бросила Анжела. — Я не знаю, с чего начать… Костя начал с беканья и меканья. Он вёл себя, словно двоечник у доски, а не отец двух взрослых дочерей. Он неловко улыбался, пряча за улыбкой желание громко рассмеяться. «Если бы я мог сейчас что-то…», «Если бы я был полезен», «Машенька», «Анжелочка», «Ликочка», «Риточка» — повторял он. Имена Маши и Лики он произносил первыми вовсе не потому, что он определился, что они ему дороже; просто они появились в его жизни первыми, а алкоголь пока ещё не заставил Костю нарушать хронологию событий. Костя не знал, что сказать. А гостьи не знали, что сказать ему. С этого-то и начала Лика. — Папа, — произнесла она, отпив глоток чая, — нам всем тяжело сейчас говорить. Мы не знаем, о чём говорить. Но, как поётся в «Зимнем саде», «зачем-то мы пришли сюда». Я пришла, чтобы отпустить тебя. Поблагодарить за прошлое и отпустить. Но прежде пусть скажут моя мама, Рита и тётя Анжела. Слова Лики упорядочили мысли остальных гостей. — Что мне говорить? — спросила Ликина мама. — Если бы ты был таким, как прежде, если бы ты этого ХОТЕЛ, мы бы могли попробовать что-то снова. Но ты же… — она не находила слов, чтобы назвать его проступок. — Ты так надолго исчез и так скатился в жизни, что я не представляю, какая женщина захочет тянуть тебя наверх. Костя покачал головой, мол, я тоже не знаю. Ликина мама добавила: — Это буду не я. — Ты одинока сейчас… Это была правда только частично. Ликиной маме нравился один человек, а ему нравилась Ликина мама. Но назревающий роман не был заметен стороннему зрителю. — Вот это он знает! Вот об этом он, мать твою, знает! — воскликнула Анжела. — Ты таки Шерлок Холмс, только скрипку не осилишь — у скрипачей не трясутся руки. — Я бросаю пить, — серьёзно сказал Костя. — Бросать ты умеешь только женщин! — парировала Анжела. Маша успокаивающе тронула её за руку. — Прости, пожалуйста, я не договорила. — Ликина мама добавила: — Я сейчас одинока, да. А знаешь ли ты, кого мне не хватает? — Костя промолчал, зная наверняка, что не его. Он смотрел на страшное выражение лица первой супруги. — Своего ОТЦА. Который умер перед тем, как ушёл ты. Своей МАМЫ. Которой нет со мной шестнадцать лет. Вот кого мне не хватает. «Богатыри — не вы». А «Святые Штаны», как сейчас говорят в интернете, любая женщина себе всегда найдёт. — Ты недооцениваешь свои красоту и ум, — сказала Анжела тоном, вызывающим зависть у Кости. — Я легко завожу новые знакомства. — И чем же ты лучше меня? — вырвалось у Кости. Анжела открыла алый рот. В удивлении она была ещё красивее, чем обычно. Женщина часто обескуражена, ещё более, чем мужчина, когда её обвиняют в беспорядочных связях, не знает, как защитить себя, ведь, по сути, осуждающий прав. Но у Анжелы была своя правда: — Хотя бы тем, что для меня главное — семья. Моя дочь. А ещё твоя первая семья: она стала для меня родной! В кого бы я ни влюблялась, я никогда не позволяла влюбленности нарушить покой моей семьи! Это раз. А два — если мне не нужно что-то большее, — она руками очертила стилистическое сердце, — я так и говорю мужчинам. Я не умею обманывать. — Красиво говоришь, Анжела. — Отец перевёл взгляд на Риту. — Слышишь, Риточка, чему мама учит? Тут осмелела и шикнула на него Маша. По последнему прожитому с мужем году она могла судить, что он бывает не сдержан в выражениях. — А я перед тобой ещё кое-что скажу. Хотите? И Анжела рассказала, как они с Костей расстались. Он не просто ушёл к другой женщине… У Анжелы хорошо шли дела на фирме. Костя постоянно спрашивал у неё о её достатке, якобы для того, чтобы устроиться на такую же хорошую работу, но уже тогда в его голову затесалась преступная мысль. Однажды, когда Анжела была на работе, а Рита — в школе, Костя сидел-сидел, думал, и его ужасный замысел дал свободу его действиям. Как в тумане он подошёл к шкафчику с Анжелиными золотыми украшениями, взял две цепочки, несколько колечек и две пары серёжек. Грех сребролюбия (и золотолюбия, если так посудить) толкал Костю на новые недобрые свершения. Он забрал Анжелины и Ритины диски, невесть для чего прихватил Ритино свидетельство о рождении, а потом… Потом покинул дом и не закрыл квартиры. Три часа в квартиру мог проникнуть кто угодно и наворовать недоворованное! Тут Рита начала, содрогаясь, рыдать. Вместе с ней тряслись её голубой свитер и тёмные зимние джинсы. Правдивость истории ни у кого не вызывала сомнений. — Я хо-о-отела об этом заб-б-быть, — всхлипнула Рита. — Я с этого идиота, — с презрением сказала Анжела, — первым делом потребовала свидетельство Риткино. Благо, никуда он его не дел. Сразу, как через месяц его менты нашли, дал как миленький! И, Костя, дорогой мой МУЖ, Рита готова была тебе это простить. А я — нет. — Я п-прощаю, но мне обидно! — всхлипнула Рита. Лика обняла её. — Кошмар какой… — произнесла Маша. — Вот уж чего я не знала, так не знала. Лика, пойдём отсюда. — Я понёс условное наказание и выплатил стоимость того, что взял, — сказал Костя будничным тоном, старательно изображая чувство вины. Ни Маша, ни Анжела, ни Рита не понимали, как мог стать таким человек, которого они когда-то любили. А самым страшным было его притворство. И никто, даже Маша как дочь учительницы математики и Лика как будущая жена математика и программиста, не мог вычислить процентного соотношения Костиной честности и лжи, как и жалости к себе и глубокого сожаления о причинённых другим несчастьях. — Знаешь что я думаю, папа, — сказала Лика, — тебе надо в церковь. Папа повертел глазами и задумчиво коснулся кожи у губ. — Может быть! — лицемерно засиял он, представляя, как после покаяния его с распростёртыми объятиями примут две покинутых им семьи. — Тут церковь уже не поможет, — сказала Анжела. — Я сказала, что хотела, — пролепетала Рита. Лика посмотрела на Риту, на отца и не смогла понять, как это её отец мог ограбить любимую женщину и её дочь. Как вообще получилось, что именно ему выпала судьба «любить» многих женщин, а по-настоящему не полюбить никого? Как это именно к нему, к ЕЁ ПАПЕ, прилипло столько грехов? Это казалось невозможным: как если бы Лика вдруг узнала, что Лёша ей изменяет, как если бы стало известно, что Глызин, Тальков или Барыкин промышляли чем-то преступным или… Остальные невозможные примеры были настолько сюрреалистичными и кощунственным, что мозг не желал оформлять их в какую-то понятную форму. Но в данном случае невозможное случилось, и пути назад не было. Рита повторила, что прощает папу и не держит на него зла. Слёзы, пролитые ею из-за него, казалось, были последними в тот день. Анжела, позлорадствовав, смягчилась, однако и речи не могло быть «о продолжении банкета», как она назвала теоретические свои отношения с Костей. Маша с учительским наставлением сказала, что Костя ещё сможет найти любимую женщину: нужно только честно трудиться, быть опрятным снаружи и недурным душой, нужно… быть человеком. Она сильнее Анжелы и Риты верила в его исправление, но и ей жить на пороховой бочке, гадать, изменился ли он, не станет ли вновь идти налево, не хотелось. Мама и тётя Анжела двинулись к выходу. Рита приостановилась, спрашивая, пойдёт ли Лика, но она сказала: — Мне нужно поговорить с папой лично. И как ни уговаривали её уйти, Лика возражала. В конце концов мама предостерегла её и заранее отругала Костю, если с Ликиной головы хоть волосок упадёт. Затем вместе с Анжелой и Ритой они вышли во двор. — Вы такие красивые у меня. Доченьки… — сказал отец. Лика села и большими глотками выпила весь чай. Костя с сожалением и едва ли — с надеждой посмотрел на три нетронутых чашки. — Мне бы принесло радость слышать в твоём голосе любовь и нежность, искренность и доброту, — сказала Лика устало. — Но почему я слышу похоть к дочерям и матерям? А ежели у тебя такое восхищение, почему ты восхищаешься нами сейчас, но так подло поступил с нами в прошлом? Не надо, — Лика подняла ладонь, — не надо оправдываться и сотни раз называть себя козлом. Это риторические вопросы… Я осталась, чтобы попрощаться с тобой. — Попрощаться? — отец выглядел жалко. — Да. — Лика сдерживалась, чтоб не плакать. Знание, что слёзы приведут её к сочувствию, ко встречам с отцом и к закономерному его новому предательству, держало Лику в ежовых рукавицах. — Я пришла, чтобы сказать тебе, что влюбилась. — Конечно, конечно. Влюбилась в Лёшеньку. Это я знаю. — В Лёшу. Не только в Смирнова. — Вот те раз! Неужели Анжела чему-то научила? Лика повысила голос: — Тётя Анжела никогда никого не учила плохому! И знай: я говорила об этой любви с родными, и с Лёшей. У тебя не получится по секрету всему свету рассказать мою жу-у-уткую тайну. Отец предпочёл не заметить колкости. — О какой же любви ты говорила? Настало время признания-моста между прошлым и будущим. — Ты ведь помнишь, в детстве я очень много слушала «Весёлых ребят» и Алексея Глызина. — Я порвал твоё сердечко. Лика не поняла папиной интонации. Его слова постепенно теряли для неё цвета, а в серых оттенках копаться не хотелось. На неё не произвела должного эффекта хорошая папина память на такую маленькую, но подлую вещь. Да, это же он порвал нарисованное ею сердце. — А я нарисовала новое… Знаешь, почему? Уже тогда я другими глазами посмотрела на Алексея. Я любила его как отца! Как отца, которого у меня уже не было, только я этого ещё не понимала. Я пронесла эту любовь сквозь свою жизнь, и сейчас она захлестнула меня, вскружила мне голову! — Вот те на! — вставил Костя и стал слушать дальше. Лицо у него было отупленно-заинтересованное, как если бы он смотрел новости про изнасилование. Или про смерть от вируса. Или про пожары где-то в области. Не всё ли равно? Лика взглянула в окно. Там, в белом холодном дне, она будто бы видела лицо Глызина — то молодого, то пожилого. В момент исповеди отцу Глызин был её ангелом-хранителем. На мобильный позвонила Рита. Лика ответила, что всё в порядке, но ей нужно ещё минут десять на разговор. Может, пятнадцать или двадцать. Не больше. — Вы пока можете зайти в «АТБ» или «Посад». Не торчать же у подъезда. Холодно. — Да нет, мы поторчим! — с вызовом сказала Рита. — Давай. Ждём. Лика положила телефон в сумочку, как будто только что купленное кольцо с бриллиантом в подарочную коробочку. Хотя Ликин достаток был немногим выше среднего, Лика казалась очень богатой, потому что таковой была её душа. Лика продолжила: — Завтра я выхожу замуж. Я люблю Лёшу, он любит меня. Я не какая-то… Роза с «Титаника», которую насильно выдают за Каледона, а мне всё равно больно и тревожно. Мы похожи с тобой, папа: ты хочешь вернуться и не знаешь, в какую семью, а я хочу любить двоих людей. Ну сложилось так, — грустно засмеялась Лика, — что Алексей Глызин — известный на весь Союз и на всю Россию певец, а я… так, просто девушка. Сложилось так, что он старше меня на сорок два года, а я вот влюбилась в него, и сердце разрывается, и мысли о нём! Лика долго молчала. Тогда отец, сидящий напротив, встал, осторожно подошёл к ней, взял её руку в свою и поцеловал. Лика постаралась не выказать эмоций, да и не испытала ничего кроме ощущения влаги на тыльной стороне ладони. — Завтра наступает будущее. Вообще каждое завтра — это будущее, и машины времени не надо, чтобы в него попасть. В будущем со мной останется мой Лёша. И я ХОЧУ, чтобы со мной, в моих мыслях и мечтах, оставался Алексей Глызин. Но мне не нужны ни боль, ни страшный фанатизм, преследующие меня вместе с этой любовью. «И потому, и потому я от тебя ухожу. Самое время прощаться». — Что ты имеешь в виду? — не понял Костя. — Как я могу тебе помочь? — Образ Алексея светел и искренен. Но ситуации, в которых он мне помогал, когда я была ещё ребёнком, — не лучшие. — Эти ситуации связаны со мной, — кивая, догадался отец и выпучил глаза. (Лика честно вставила: «Не только», ведь в смерти дедушки и бабушки отец виноват не был). — Понимаю. Ты решила избавиться от своего старого, несчастного отца, чтобы спокойно любить двоих мужчин! Лика сощурила глаза и внимательно посмотрела на мужчину, которого звали Константином и который, кажется, имел к ней какое-то отношение, но явно меньшее, чем он себе воображал. — Я знала, что ты можешь не понять. Но не знала, насколько сильно! Так вот, папа, вылезай, пожалуйста, хотя бы ради самого СЕБЯ из мира, где все друг друга желают и тут же предают и бросают, где женщины считаются виновницами во всех бедах, а мужчины-то — не лучше. Этот мир достаточно тебя потрепал! Я не желаю такой судьбы и врагу! Вылезай же из него! Я буду любить того, кто несёт свет и добро и кто делает меня счастливой. НИКОГДА, НИ ЗА ЧТО я не покину своего Лёшу. Я люблю его. Но не смогу не думать о Глызине. Я принесу чувства поклонницы в свою семейную жизнь, и они не будут мне мешать, если я сейчас отпущу тебя. Я хочу сказать спасибо за всё хорошее, что ты когда-то для нас сделал. И простить и отпустить плохое. Благодарю тебя. — За что? — шёпотом спросил отец. Тоже почти шёпотом, а потом, как в трансе под ритм барабанов, всё быстрее и громче Лика сказала: — Благодарю тебя за то, что ты купил бо́льшую часть кассет и вместе с мамой записывал песни, если их не записывали бабушка и дедушка. Благодарю тебя за ремонт нашей «Берёзки». За то, как ты, встречаясь с Анжелой и не желая куда-то ехать с нами на выходных, всё-таки выбрал нас. Ты выполнил пятничную работу уже в четверг, пришёл домой в двадцать ноль пять (я не понимала, сколько это, двадцать, и сказала маме, что на часах восемь, а двадцатки никакой нет, мама придумывает) и сказал, что мы едем в Харьков. В субботу мы были в Харькове, в воскресенье гостили в Полтаве, а в воскресенье вечером вернулись домой. Ох, как я устала! Спала как убитая пол-понедельника. Я не знала, что такое будни, все дни были одинаково солнечными, радостными, и я могла дрыхнуть до двенадцати. А ты пошёл на работу. — Да. Я помню… Ты тогда спала не до двенадцати — до двух. Я купил и принёс тебе конфеты. — Может быть… — сказала Лика насчёт времени сна. — Конфеты? Да, были. «Рачки». — Нет. Нет. Ты долго хотела «Рачки». Я их купил позже. А тогда не сумел купить и принёс «Утиные лапки». Лика не помнила этой подробности. — Благодарю тебя за то, что ты любил маму — хоть и меньше, слабее, чем мне казалось. За дни, когда ты покупал мне малину и клубнику. За то, как повёл в «Лунопарк». За… — и Лика нашла ещё с десяток прекрасных вещей. С тёплой любовью перечислила их все. Отец в своё время, оказывается, сделал много хорошего. Он мог стать ещё лучше! Но судьба распорядилась иначе. Теперь это был греховный человек, в котором тайно поселились желания обладать женщинами, вертеть их деньгами и даже воровать! Лика надеялась, то, что она вспомнила, наставит отца на путь истинный. Дрогнет в нём что-то хорошее — исправится, не на показ, не от незнания, к кому бежать и что делать, а по-настоящему. Может, найдёт себе одну единственную женщину, но мама и тётя Анжела ясно дали понять, что это будут не они. — Всего этого я никогда не забуду, — честно сказала Лика. — Пусть моя боль от твоей вины остаётся в прошлом. Пусть там же находятся ситуации, в которых от той самой боли меня только и спасали «Весёлые ребята» и Глызин. Я не беру в своё будущее ТЕБЯ, прости меня, если тебе по-настоящему больно из-за этого, но я беру в своё будущее ДОБРУЮ ПАМЯТЬ о тебе. Так же, как и любовь к двум разным в моей жизни Алексеям. Лика выговорилась. От чая, холода и волнения она захотела в туалет. Туалет и ванная позволили Лике подольше находиться в папиной квартире. Или на съёмной. Она хотела уточнить, чьей была квартира, да передумала, иначе бы ей захотелось быть с отцом вечность. Она посмотрелась в зеркало, а потом увидела, как рядом с умывальником бежит жирный чёрный таракан. Лика задавала его тапком и с брезгливостью отправила в умывальник. В этом внезапно возникшем среди уюта таракане она увидела возможное общение с отцом: они будут встречаться всё чаще и чаще, и на каждой встрече он добавит порцию колкостей, она, Лика, всё больше станет от него защищаться, возможно, тоже не сдержится, а он будет мстить семьям и их, Кольцовых, и Рудневых за то, что они не с ним. А где, ГДЕ гарантия, что он не ограбит одну из них, например, опять Риту? Или маму, ведь она пока живёт одна. Нет. Не такого человека хотелось впускать в жизнь. Но пусть останется хорошая память о нём! А там, хотелось верить, Константин устроит свою жизнь. Лика могла бы прямо сейчас изменить решение. Поступить так, как посоветовал бы ей любой мягкий и, наверное, не один добрый человек, — общаться. Но она знала последствия такого решения. К счастью, позвонила Рита. — Ну что там?! Мы тут все волнуемся! — закричала она. — И мёрзнем, — сказала мама. — Сейчас. Лика долго мыла руки кокосовым жидким мылом, долго держала их просто под тёплой водой. Затем обняла отца, сама, не приняв его ухаживаний, обулась, надела куртку, шапку, рукавички, постояла в дверях и сказала: — Пока. Папа понял, что означало слово «Пока». Он десятки раз в своей жизни говорил: «Прощай», «Я ухожу», «Я не вернусь», «Ты мне надоела», «Я бабу найду — и уж получше тебя» и т.д. и т.п. и прекрасно различал по интонации, когда человек прощался до завтра, а когда — навеки. — Ну что ж ты так долго?! — заволновалась у подъезда мама. — Ни секунды больше, — устало ответила Лика. И объяснила, видя, что её не совсем поняли: — Мы больше не увидимся. Когда папин дом скрылся из вида, Лике стало легко и празднично на душе. А в мыслях было два прекрасных лица, ни одно из которых не мешало любоваться другим. Чуть позже, дома, почти все мысли занял жених. Просыпаться нужно было завтра в шесть. Чтобы всё успеть и приехать в ЗАГС к двенадцати. … Старое, 1880-го года, здание ЗАГСА укрывал первый снег. Снежинки танцевали на фоне голубых стен, миновали надпись на здании и два обручальных, связанных невидимой нитью, кольца. Затем украшали гривы двух белых львов-стражей и тонкой дорожкой падали на три широких каменных ступени. Людей, желающих связать судьбы друг друга, было очень много, но основную их массу принимали с понедельника по пятницу, а по субботам и воскресеньям ЗАГС вроде как не должен был работать, но это «вроде как» в конкретной Ликиной области пока что носило рекомендательный характер, и две-три свадьбы в выходной день таки проходило. Сегодня здесь бракосочетались две пары. Первые жених и невеста, став мужем и женой, уже уехали в ресторан. После них и их гостей холл и комнаты продезинфицировали и теперь ожидали Алексея Аркадьевича Смирнова и Лику Константиновну Кольцову. На стёклах легковых автомобилей, справляясь со снегом, ходили туда-сюда дворники. Зимние шины мгновенно превращали снег в кашу. Дорога выглядела приглядно лишь благодаря асфальту, который здесь-то, а не на окраине города клали вовремя и быстро. И вот на дороге, как в сказке, возник и остановился напротив ЗАГСА белый лимузин с тонированными стёклами. Открылась дверь — и Лёша в блестящем светло-сером костюме и изысканной светло-серой маске, обогнув лимузин, открыл противоположную дверцу. Взявшись за протянутую Лёшину руку, из машины вышла красивая и счастливая Лика. Её глаза светились так, как не собиралось светить поздне-ноябрьское солнце. Улыбка была ярче первых предновогодних лампочек, поспешно нацепленных на витрины продавцами центральных магазинов. Ветер, сдерживая вредный характер, старался не трогать её пышную причёску с собранными в заколки-розы локонами; те розы сделала из полимерной глины одна талантливая мастерица. Идеально сидели на маленькой Лике платье «Milk» и белая шубка. Сердце Лики жило любовью к Лёше. Из машины вышли другие немногочисленные гости: мама Лики, её коллега по работе и близкий друг, Аркадий и Любовь — родители Алексея, Анжела, Рита, Света, Денис, Андрей и фотограф Игорь Негилёв. — Нам температуру будут измерять? — спросил Денис у Андрея. — Вроде нет. Только вот без масок не пустят. Ну, если мы не собираемся с тобой жениться. Хе. Лёшины ребята были парнями простыми и понятливыми: что им скажут, то они и сделают. Они надели простенькие голубые маски. Их примеру последовали Света, симпатичная русая девушка в бежевом платье, фотограф, родители Лёши, мама Лики и её спутник. Анжела, желая выглядеть эффектно, не затмевая при том невесту, надела чёрную маску в тон короткому чёрному платью а-ля Коко Шанель, тонким чёрным колготкам и чёрным сапожкам, которые собиралась заменить чёрными туфлями. Её волосы были густо начёсаны и зафиксированы лаком. На веки были легко нанесены фиолетовые тени. — Дамы, а вам не холодно? — спросил спутник Ликиной мамы. — Переоделись бы уже в здании. — Ничего страшного! — сказала Рита, в самом деле дама: где нужно, пышная, где нужно, стройная, в длинном изумрудном платье и с изумрудной, словно заказанной у ювелира, маске. — Кто живёт в две тысячи двадцатом, тот переживёт всё! Её восторг оборвался на последних двух словах. Как будто Рита пережила что-то неприятное. Да так оно и было вчера, поэтому никто не обратил на это внимания, не подумал о какой-то новой причине. Лика, Лёша и гости вошли в здание ЗАГСА. — У-у, а здесь уже тепло!!! — обрадовалась Рита и взглянула на Лику. — Какая же ты красивая. Сестрёнка моя! Подруга моя! — Спасибо, любимая моя сестричка! — улыбнулась Лика. — Ты тоже очень красивая. Тут к ним ко всем вышла пожилая полная женщина в синем костюме. Она сообщила, куда идти переодеваться, удивившись, что в мороз женщины поехали сразу в платьях, когда и куда заходить жениху и невесте. -… ждите, вас позовут, — закончила речь женщина. — Это вот прямо туда заходить? — зашуганно спросила Лика, пытаясь из-за приоткрытых дверей угадать обстановку, где сидит другая тётенька, где роспись в документах, столик, все дела. — Ой! — Та-а-ак, — протянул мамин спутник и представился Григорием. — Мандраж. Свадебный мандраж. Спокойно, невеста! Спокойно! — Волшебный поцелуй спешит на помощь! — сказал Лёша, поцеловав Лику в щёку. — А самый главный поцелуй впереди! — Всё самое главное впереди, — пошутил Ден. И с улыбкой пояснил: — Дорога счастливой жизни, друзья! А не то, что можно ещё подумать. — А что ещё можно подумать? — наивно спросила Света. Ребята развеселились. А Лика не могла успокоиться, несмотря на то, что чувствовала себя абсолютно счастливой. Она искала взглядом кого-то. Но… Она ведь не мечтала о Глызине на своей свадьбе и расставила все точки над «и» с отцом. Тут, однако, она услышала, как Анжела шепнула Рите: — Не говори об этом. Всё. Эта история закончилась. Рита, кажется, нервно улыбнулась: под маской было непонятно. Господи! Лика ощутила, как потеет, как может сейчас потечь её косметика. — Всё в порядке? — спросила у Лики мама. — Лика? Ты ведь невеста! Что за грусть? — Я не грущу, — честно ответила Лика. Голос её дрожал. — Я волнуюсь! — Не вол-нуй-ся, — ответила мама. — «Не волнуйтесь, тётя, дяди на работе, а не с кем-нибудь в кино», — всё так же нервно пропела Лика. Лёшу бросило в жар. Ему вдруг — на секунду или на миллисекунду — показалось, что Лика сбежит со свадьбы. Он не знал всего разговора с отцом, но знал, что Лика отпустила папу и встречаться с ним больше не хочет. Это как-то повлияло на саму Лику. О большем ему знать не требовалось. Это был давний вопрос семьи КОЛЬЦОВЫХ, а не Смирновых. Сердце Лёши замерло и ушло в пятки, к са́мым серым ботинкам, когда Лика сделала шаг от него, но не куда-то на улицу, разумеется, нет, Лёша выругал себя за глупый страх, а в сторону младшей сестрицы. — РИТА! Рита с волнением взглянула в глаза старшей сестры. — Д-да… — Прошу тебя, — Лика подплыла к Рите, — скажи мне, о чём ты хочешь и не можешь сказать. — Я… — Рита. Не надо, — попросила Анжела. — Лика, не волнуйся, всё в порядке. Выход всех в холл. Скрип двери. Выход тётеньки. Снова скрип. — ЧЕРЕЗ ДЕСЯТЬ МИНУТ — СМИРНОВ И КОЛЬЦОВА. Будьте готовы. — Простите, тётя Анжела. Я должна спросить у Риты. Я вся на нервах! — призналась Лика. Жестом она попросила никого её не успокаивать. Ей нужны были только слова сестры. Рита, глядя на белую, с золотыми узорами, дверь в новую Ликину жизнь, в которую она не имела права задерживать сестру и подругу, как можно быстрей и понятней объяснила ситуацию. При этом она стыдливо стала подальше от незнакомых мужчин: из присутствующих она лично знала только Лёшу, и то немного. — Я встала ни свет ни заря. Я пошла к папе. Я не знала, сто́ит ли, но меня потянуло. Думаю, так же сильно, как тебя вчера. Он… был опять пьян. Он сказал, что я красивая, и отнёсся ко мне, как к… девушке. Как ко всем он относится. Вот. Он полез ко мне и хотел поцеловать. И я вот вчера думала: может, мы зря все сказали ему, что не хотим быть в его жизни, надо дать человеку шанс. А он так этот шанс использует. Рита хотела заплакать, но объятия Лики сдержали её. — Сестрёнка… — сказала Лика, вкладывая в одно лишь это слово ВСЁ, что лежало у неё на душе. И — ни слова об отце. Лёша культурно сделал вид, что не подслушивает, но не сдержался и по-джентльменски, легко тронул Риту Рудневу за плечо. А Лику взял за руку. — Он же когда-то был хорошим папой. — Был. — Не могу поверить в такое, — сказала Рита. — А я могу, — теперь буднично ответила Лика. Она дважды сильно моргнула, сдавливая веки, и посмотрела на окружающий её мир, на чудесное убранство ЗАГСА, на своего любимого Лёшу и на всех гостей новыми глазами. Перед ней открывался НОВЫЙ МИР. Светлый мир. Мир добра и любви. Мир, в котором Лёша был её мужем, а его родители — её свекровью и свёкром. Мир, в котором мама была счастлива со своим недавно знакомым Григорием. Мир, в котором точно так же можно было ходить в гости к тёте Анжеле и к Рите, к своей младшей сестре. Мир, в котором можно было любить близкого по духу человека — и первым таким человеком был Лёша, именно с ним хотелось прожить вместе всю жизнь! Но и образ Алексея Глызина, должно быть, навеки, остался с Ликой. Алексей был не тем артистом и не тем человеком, к которому могло что-то «перегореть». Однажды влюбившись в такого прекрасного человека, ты любишь его навсегда! Греховно бросаться в страсть к давно женатому человеку, трогая его семью и забывая о своей, это верно, но любить, неся ответственность, любить чисто и искренне не запрещает никто и ничто. Ни мораль. Ни Библия. С чистыми мыслями Лика Кольцова прошла к столу и ответила «Да». И Алексей Смирнов произнёс то же самое «Да» в ответ на вопросы, на которые отвечает прежде всего душа, а уж во вторую очередь — уста. Молодые люди расписались, обменялись кольцами и поцеловались. — Этот день прекрасен, — произнесла Лика… Смирнова, теперь Смирнова, по-девичьи — Кольцова. Снег за окном сыпался будто бы не с небес на землю в центре города, а с небес на холм, красочно изображённый в детской книжке. Нежная Лёшина ладонь сжимала маленькие Ликины пальцы. Две судьбы сплелись в одну. — Не только день. Вся жизнь прекрасна! — воскликнул Лёша. Гости принялись поздравлять новоиспечённых супругов. А фотограф делал новые и новые снимки, которые, была уверена Лика, никогда не станут прошлым — в них всегда будет жить настоящее и будущее. — Помнишь про сюрприз? — заговорщецки спросил Лёша. — Помню, помню. — Он будет в ресторане. — Ума не приложу, что за сюрприз! Буду рада любому, если только это не танец под Сердючку. — Под Сердючку поплясала бы я! — вмешалась тётя Анжела, жестами выставленных ладоней показывая, что шутка её не стоит внимания. Просто она веселилась и радовалась, как все. — Увидишь. И услышишь. — Очень интересно! Лёша подхватил Лику на руки. Лёгкую, как пушинку, такую любимую, такую родную, он отнёс её к лимузину и открыл ей дверь. Гости последовали за ними. Ден и Андрей не переставали поздравлять молодожёнов. Поздравляли и целовали их и остальные гости. Очень радовалась Света, а Лика своими тёплыми словами, своей улыбкой дала понять, что Светлана для неё дорога не меньше, чем Рита. Хотя Рита находилась рядом, во время церемонии именно Света была свидетельницей; точно так же при всей дружеской любви к Дену со стороны Лёши свидетелем был Андрей. Из тонированных окон на Лику смотрел всё тот же новый, удивительный мир любви и счастья. Витрины знакомых магазинов были другими… Совсем другими. Это вызывало лёгкую меланхолию, но не тиранящую душу грусть. Вот магазин одежды вместо «Детского мира», вот центр мобильных услуг «Lifecell» вместо магазина с дисками, вот уже другая плитка, декорации там, где их никогда не было, другие квадратные ограды у деревьев, рассаженных у дороги. Только деревья те ещё старые-старые… Это были деревья, которые видели, как юный Константин выбирал новогодние подарки для Маши и Лики; как бабушка Зина и дедушка Лёня покупали Лике резиновых зверушек; как грузчики доставляли учебники, написанные для школьников из двухтысячных годов. И, верно, те же самые деревья застали если не самих молодых исполнителей СССР, то хотя бы пик их карьеры… Деревья — они ведь большие, они ведь высокие, они ведь всевидящие и всезнающие. Они знали времена, когда кроны их были зеленее, и («Но им, как нам, цветные снятся сны») они вспоминают их, но не жалеют о тех временах. Они желтеют, они теряют листья, они стоят голые, залитые дождём, обсыпанные снегом, но всегда знают, что впереди тёплая весна и жаркое лето. Так было, так есть и так будет всегда. … Лимузин приехал к ресторану «Под небом». Ресторану, как и ЗАГСУ, настоятельно рекомендовали ограничить работу по будням и не работать в выходные. Но прислушаться к новому графику планировали через неделю-две. Сегодня, в воскресенье, «Под небом» всецело принадлежал молодым Лике и Лёше. В ресторане, оформленном в бело-бордовой цветовой гамме, подали заказанные заранее самые вкусные кушанья. Лика, светясь от счастья, переговаривалась и целовалась с Лёшей, обращалась к гостям и больше всего — к своей маме, к Лёшиной маме, к Рите и к Свете. В зале играла приятная музыка. А потом Лёша поднялся из-за стола и произнёс: — Лика, любимая, я знаю, как сильна твоя любовь ко мне. И насколько сильно ты любишь одного певца. В этот день я хочу подарить тебе его песню. Почти его. Немного поменяв слова, а часть слов оставив, мне хочется сохранить общий смысл и внести в песню свои чувства. В общем… Я уже запутал тебя. Меньше прозы. Больше музыки! Лика с удивлением и интересом взглянула на Лёшу. Её любимый взошёл на маленькую сцену, взял микрофон и жестом попросил включить музыку. Лика узнала её с первых нот… Она прекрасно звучала, когда её касался талант Алексея Глызина, и она была не менее прекрасной, когда её коснулся талант Алексея Смирнова. — «Сколько всего нам с тобой говорят. Но эти речи напрасны. Солнце взойдёт или будет закат — Будем сильнее влюбляться. Нужно вдвоём помнить и знать, Как хорошо было раньше. Но мы сейчас ведь умеем летать Тоже с любовью — без фальши. Ты не ангел, но для меня, Но для меня ты стала святой. Ты не ангел, но видел я, Но видел я твой свет неземной. Пусть не ангел ты, но если мне темно, Приносишь ты счастливую весть. Пусть не ангел ты, мне это всё равно, Ведь для меня сошла ты с небес. Пишешь истории или любовь В сердце своём проживаешь. Я же влюбляюсь в тебя вновь и вновь. Голову к сердцу склоняешь… И не потом, и не сейчас Не разлучить нас с тобою. Люди когда-то, задолго до нас, Это назвали любовью. Ты не ангел, но для меня, Но для меня ты стала святой. Ты не ангел, но видел я, Но видел я твой свет неземной. Пусть не ангел ты, но если мне темно, Приносишь ты счастливую весть. Пусть не ангел ты, мне это всё равно, Ведь для меня сошла ты с небес». В этой песне не было ни грамма насмешки над чувствами поклонницы или над самим исполнителем. Истинно любящий, темноволосый парнишка, некогда просто друг, потом — парень, жених и муж, Алексей Смирнов проникся чувствами своей возлюбленной к певцу её детства, отрочества и юности. С глубоким уважением Смирнов отнёсся к личности Глызина, к смыслу, передаваемому им в песнях, к крику его души. За некоторое время до свадьбы он думал над песнями Глызина, и «Ты не ангел» как-то сама легла на его мысли: он, по сути, как все люди на свете, не был святым, не была святой Лика, но ведь судьба дала им встретиться и полюбить друг друга, а значит… «Значит, не может быть фальши». Всё, о чём пел Лёша, отразилось в Ликиных глазах и навеки осталось в её душе. Ликины губы нашли приют на губах Лёши. А за окном во всю валил снег… Пусть себе идёт, почему бы и нет? Ранняя зима — прекрасный повод для двух любящих и женатых людей прийти однажды в зимний сад. Зимний сад — место такое, чтоб возрадоваться новой жизни и вспомнить всё былое. Как считаете?