AU: Титаник «Он пах морем и недостижимостью»

      После дневной прогулки семья Уилеров и Хопперов собралась в роскошном банкетном зале — в помещении, где воздух будто пропитывался ароматами изысканных блюд и тихим звоном бокалов. Высокие окна были задёрнуты тяжёлыми бархатными шторами, сквозь которые просачивался мягкий золотистый свет вечернего солнца, отражаясь на полированных приборах и блестящих тарелках.       Длинный стол, украшенный хрустальными вазами с цветами и серебряными подсвечниками, ломился от блюд. Всё выглядело безупречно — от сервировки до манер официантов, двигавшихся почти бесшумно, словно тени.       Семья Уилеров пользовалась уважением и почтением. Их род имел давние и славные корни, и присутствие представителей этого знатного семейства на корабле вызывало искреннее внимание и доброжелательность всех, кто находился в зале.       Джейн села справа от Майка, чуть наклонив голову, будто заранее готовилась к роли идеальной невесты. Каждый её жест был выверен: как она разложила салфетку, как аккуратно взяла бокал за ножку, как сдержанно улыбнулась — всё напоминало о часах, проведённых за уроками этикета. Она даже, казалось, ела с особым изяществом, будто надеялась, что Майк наконец заметит, какая она воспитанная, утончённая, достойная его имени.       Но Майк, сидевший рядом, ловил себя лишь на одной мысли — как же ему скучно. Все эти церемонии, позолоченные приборы и притворная важность казались ему бессмысленной игрой. Он вырос в подобной обстановке и прекрасно знал все правила, но не видел в них ни смысла, ни жизни. Ему было глубоко безразлично, каким ножом Джейн режет мясо и как высоко она поднимает мизинец при глотке вина. Всё это было не проявлением культуры, а просто спектаклем — а он давно перестал быть зрителем.       Он мельком взглянул на неё и едва заметно усмехнулся. Интересно, сколько времени она репетировала этот ужин?       Обед проходил в привычной для семьи атмосфере — формальной, правильной, холодной. За разговорами о делах и приличиях Майку всё чаще приходила в голову мысль: а существуют ли семьи, где люди могут быть самими собой? Где за столом смеются, а не изображают идеал приличия?       Но вдруг дверь зала распахнулась, и в комнату вошёл отец Майка — уверенный, как всегда, с осанкой человека, привыкшего командовать. За ним следовали двое мужчин. Их присутствие сразу придало вечеру особую торжественность.       — Дети, знакомьтесь, — произнёс Теодор Уилер, голосом, не терпящим лишних слов. — Томас Эндрюс и Исмей Брюс.       В зале будто стало на градус тише. Вернее было бы сказать, что не они были гостями семьи Уилер, а наоборот — Уилеры удостоились чести сидеть за одним столом с главным конструктором “Титаника” и директором компании White Star Line.       Все — кроме Майка — заметно оживились. Мать засияла улыбкой, сестра выпрямилась, даже Джейн чуть склонила голову в приветствии. Майк же остался неподвижен, погружённый в свои мысли. Ну и что? — подумал он равнодушно. Титаник, конечно, чудо инженерии, но стоит ли так трепетать перед людьми, если они просто строят корабли?       Разве что если бы рядом сел сам король Георг Пятый — тогда, возможно, он бы хотя бы поднял бровь.       — Может, я и создал проект, — с лёгкой улыбкой говорил Эндрюс, отвечая на вопрос отца Майка, — но идея, несомненно, принадлежит мистеру Исмею. Именно он захотел создать пароход такой роскоши и величия, чтобы ничто ему не могло сравниться. И вот — воплощение мечты.       Эндрюс говорил спокойно, уверенно, с мягким блеском в глазах — человек, любящий своё дело и знающий ему цену. Его речь была приятной, без высокомерия, что резко отличало его от Исмея. Брюс, наоборот, держался с холодной надменностью, будто каждый его жест должен напоминать, кто за столом самый важный.       — Майкл, подашь, пожалуйста, шампанское? — тихо, но нарочито вежливо произнесла Джейн, взглянув на жениха своими безупречно карими глазами.       Майк молча пожал плечами, дотянулся до бутылки и передал её. Джейн на мгновение растерялась, явно ожидая, что он нальёт напиток сам. Её ресницы дрогнули, и только тогда Майк, с нехотя вспоминая о манерах, взял бокал и сделал всё как положено.       Он выглядел усталым, рассеянным, и это не укрылось от внимательной старшей сестры Нэнси. Она сидела слева, вела разговор с гостями, но иногда бросала на брата предупреждающие взгляды. Майк, поймав один из них, хитро показал ей язык, как делал когда-то в детстве. Нэнси чуть заметно фыркнула, склонив голову, чтобы скрыть улыбку, и шепнула ему:       — Веди себя прилично, ребёнок.       Майк лишь тихо хмыкнул.       Он уже давно закончил трапезу, но уйти никто не позволял — правила приличия обязывали сидеть до конца. Ему хотелось выбежать на палубу, вдохнуть солёный воздух, а потом вернуться в каюту и с головой уйти в книгу — хотя бы в приключения Шерлока Холмса. Но он сидел здесь, запертый между фарфором, хрусталём и пустыми разговорами.       Тяжело прощаться с детством, которого у тебя толком не было, — подумал он. — Особенно когда внутри всё ещё живёт дух мальчишки, мечтающего о свободе.       Час за часом взрослые говорили всё о том же — о машинах, рынках, рейсах, акциях. Майк боролся с желанием зевнуть. Даже Джейн, идеально воспитанная, едва сдерживала усталость, сохраняя безупречную осанку. Больше всех жалко было Холли — младшую сестру, которая сидела, зачарованно глядя, как пузырьки шампанского взрываются в бокале матери.       — А вы почему решили посетить “Титаник”? — спросил вдруг Эндрюс.       Карен, мать Майка, мгновенно оживилась, словно только и ждала повода заговорить о сыне. — Наш замечательный Майкл и мисс Джейн скоро сыграют свадьбу в Америке! — произнесла она с улыбкой, в которой сквозила показная скромность. — Если у вас будет время, будем счастливы видеть вас на торжестве.       Майк мысленно вздохнул. Он уже сбился со счёта, сколько незнакомцев приглашено на его собственную свадьбу — праздник, который должен был быть наполнен любовью и искренностью, а вместо этого стал витриной деловых связей.       — О, можете не утруждаться, — вдруг произнёс Майк, не удержавшись. — Смотреть там всё равно не на что.       В зале мгновенно повисла тишина.       — Майкл! — строго одёрнул его отец.       Карен вспыхнула, как роза под лампой.       — Прошу извинить его, — быстро заговорила она. — Майкл просто волнуется перед свадьбой, ему всего восемнадцать.       — Да, — добавил Теодор с ледяной строгостью. — Со временем, когда придут обязанности, он поумнеет.       Эндрюс, кажется, сдержал лёгкую улыбку — в его взгляде мелькнуло понимание. А вот Исмей, напротив, насупился, приподняв брови, словно не верил, что кто-то мог позволить себе подобную дерзость в его присутствии.       — А кто придумал название корабля? Вы, мистер Исмей? — поспешила вмешаться Нэнси, пытаясь спасти ситуацию.       — Конечно, я, — оживился директор компании. — Я прежде всего думал о размерах. Огромный - значит надежный и главное мощный.       Майк усмехнулся, взглянув на него исподлобья.       — А вы слышали о докторе Фрейде, мистер Исмей? — произнёс он с невинной улыбкой. — Его мысли об озабоченности некоторых мужчин размерами показались бы вам крайне интересными.       Воздух в зале словно замер. Родители уставились на него с ужасом, Нэнси прикрыла глаза, Джейн удивленно на него посмотрела, мистер Хоппер сдерживался, чтобы не засмеяться в голос, а Майк, наслаждаясь этой секундой тихого скандала, спокойно поднялся из-за стола и направился к выходу.       — Фрейд?.. Это пассажир, что ли? — недовольно буркнул Исмей, обводя взглядом остальных.

***

      Уилл и Джонатан брали от своего путешествия всё, что могли. За каких-то несколько часов братья уже успели исследовать каждый уголок, куда им позволял доступ. Уилл, не скрывая любопытства, часто бросал взгляды на двери, ведущие в роскошные залы первого класса — туда, где царила иная жизнь, блеск и музыка. Ему было жаль, что туда нельзя войти. Он мечтал хотя бы одним глазком увидеть эти чудесные комнаты, чтобы потом запомнить каждую деталь, каждое отражение света — и, быть может, когда-нибудь перенести это на бумагу.       Байерсы наслаждались каждой минутой, словно вернулись в детство. На их лицах снова появилась та беззаботность, которой взрослые так часто лишаются. Они бродили по палубе, где пахло морской солью и свежей краской, смеялись и вспоминали, как когда-то сбегали из дома, чтобы целый день слоняться по городским улицам, скрываясь от матери и возвращаясь к ужину только по запаху выпечки.       И ведь мама наверняка уже читала в газетах о первом рейсе «Титаника». Скорее всего, она и подумать не могла, что её сыновья — которых она ждёт в Америке, — плывут к ней прямо на этом величественном корабле.       Братья радовались возможности просто быть вместе на таком корабле. Они обсуждали «Титаник», пассажиров, шутливо пародировали разговоры первых лиц, которые виднелись вдалеке.       — Оу, у вас, сэр, так много денег! Сколькими компаниями вы владеете?       — Джонатан изобразил жеманную даму, что сошла с верхней палубы под руку с кавалером.       — Оу, красотка, — протянул Уилл, утрируя бархатный баритон. — У меня ровно двести шесть компаний… по производству механических птиц.       Оба с трудом сдерживали смех.       Мужчина, за которым они наблюдали, как раз поправил свой идеально выглаженный пиджак.       — Этот пиджак стоит дороже всей одежды пассажиров первого класса вместе взятых, — не унимался Уилл, едва не прыснув в голос.       Дама что-то сказала своему спутнику, и Джонатан подхватил, пискляво имитируя её восторг:       — Ах, вы так богаты! Скажите, этот корабль ведь тоже ваш?       — Конечно, пойдём, покажу тебе котельную, — закончил Уилл низким голосом.       Братья разразились смехом, не обращая внимания на случайных прохожих. Пусть кто-то и счёл бы их беззаботное веселье ребячеством, им было всё равно — они чувствовали себя живыми.       До самого вечера они гуляли, не уставая удивляться красоте и величию судна. Иногда Уилл подтрунивал над братом, подталкивая его локтем и предлагая «познакомиться с кем-нибудь из дамочек третьего класса». Джонатан лишь усмехался, отмахиваясь. С палубы было видно, как солнце медленно садилось за горизонт, и океан покрывался серебряными бликами.       Постепенно на палубе редели люди. Холодный ветер с Атлантики усиливался, пробирая до костей и заставляя пассажиров спешить в тёплые каюты. Небо стемнело, и из труб «Титаника» поднимался белый пар, будто дыхание спящего великана.       Но мысли Уилла уносились далеко. Он не мог избавиться от образа одного юноши — того самого, что мелькнул перед ним днём, будто случайная тень. Уилл то и дело искал знакомый силуэт среди прохожих, надеясь, что судьба подарит ещё одну встречу. Может, если повезёт, он даже заговорит с ним… покажет портрет, который уже набросал по памяти — удивительно точный.       Каждый раз, открывая свой альбом, Уилл невольно задерживал взгляд на лице этого кудрявого парня. В его чертах было что-то простое и одновременно благородное — взгляд мягкий, но грустный, как у человека, которого жизнь поставила не на своё место. Не было в нём ни гордости, ни надменности, присущей пассажирам первого класса. Только усталость и тихая задумчивость.       К девяти часам братья поужинали и вернулись в каюту. В узком помещении, где слышалось сопение соседей и мерное гудение машин, было душно и тесно. После пары минут Уилл поднялся, накинул тёплый плащ и сказал брату, что хочет немного проветрить голову.       На палубе, в десять вечера, стояла тишина. Только гул двигателей доносился снизу, и ветер шевелил волосы, пахнувшие солью. Океан был чёрным и бескрайним, небо — усыпано звёздами, холодными и далекими. Уилл улыбнулся, радуясь, что захватил альбом.       Он уселся на скамейку, где едва держался свет фонаря, и открыл блокнот. Перед ним раскинулся огромная палуба корабля — роскошная, будто сам океан воплотился в металл. Он стал рисовать, ловя каждую линию, каждую игру света и тени. Холод пробирал пальцы, ветер пытался утащить страницы, но Уилл не сдавался.       Он хотел запечатлеть этот миг — не ради искусства, а ради памяти. Чтобы потом, дома, рассказывать матери, как он видел «Титаник» — не глазами пассажира, а глазами художника, влюблённого в мир.

***

      Первый день плавания подходил к концу, и это означало, что Майк становился всё ближе к Америке — и, следовательно, к своей помолвке. Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая гладь океана в густые, тягучие оттенки золота и меди. Где-то за иллюминатором мягко плескались волны, но даже этот ритм не мог успокоить его мысли.       После обеда Майку наконец удалось остаться наедине с собой. Как бы сильно ему ни хотелось пройтись по «Титанику», вдохнуть свежий морской воздух и полюбоваться бескрайним Атлантическим океаном, он знал — стоит только выйти, и ему немедленно навяжут компанию невесты. Поэтому он предпочёл остаться в каюте, сославшись на плохое самочувствие.       Но расслабиться не удавалось. Грудную клетку будто стягивал невидимый обруч. Мысли вновь и вновь возвращались к той несправедливой, душной светской жизни, частью которой он родился быть. Хотелось просто выскочить на палубу, шагнуть через поручни — и позволить холодным волнам смыть всё это. Но Майк бы так никогда не поступил. Несмотря на всё своё несчастье, он оставался человеком, привыкшим верить в лучшее. Мечтателем, у которого отняли право мечтать.       Тишину нарушил стук в дверь. Резкий, требовательный, но в то же время осторожный. Майк нехотя поднялся с кровати — тело было ватным, движения медленными. Кто бы это мог быть?       За дверью стояла Карен Уилер. В её взгляде, как всегда, странным образом сочетались материнская забота и безупречная светская строгость. Майк каждый раз удивлялся, как эти противоположности уживаются в одном лице.       — Позволишь? — спросила она, уже проходя в комнату и закрывая за собой дверь. Её шаги по ковру были едва слышны, но воздух сразу наполнился холодком ожидания. Она остановилась напротив сына, который теперь возвышался над ней на целую голову.       — Да, что такое? — Майк вздохнул, чувствуя, как раздражение поднимается волной изнутри.       — Ты в порядке?       — Относительно, — он сдержался, чтобы не закатить глаза. В разговоре о предстоящем браке не видел смысла. Мать должна была быть тем, кто его поймёт — но, увы, она никогда не была этим человеком.       — Почему ты ходишь с таким грустным лицом? Отстраняешься от нас. Мы сейчас гуляем по палубе, выйди к нам, — её голос был мягким, но натянутым, как шелковая нить, готовая оборваться.       — Зачем? Что мне там делать, мам? — он говорил без колебаний. — С Джейн за ручку ходить? С ней ещё нагуляюсь. Хочу провести последние холостяцкие дни спокойно.       Слова вышли резче, чем он хотел, но уже поздно.       — Майкл, она твоя невеста, — строго произнесла мать, — ты должен хотеть с ней проводить время.       — Должен? — он усмехнулся безрадостно. — Я честно не понимаю, чего вы от меня хотите. Чего ты ожидала? Я не буду любезничать с ней. Не я её выбрал. Вы выбрали — вот вы с ней и гуляйте.       Его злило всё — даже собственный голос. Он был чем-то обязан, но не понимал — чем и за что.       — Майк, я понимаю, что ты огорчён, — Карен выдохнула и погладила сына по руке. Её ладонь была холодной. — Но пойми, это нормально — искать партнёра, брак с которым принесёт пользу семье. Так жили все, во все времена.       — Нет, мам, — Майк поднял на неё взгляд, — я очень сомневаюсь, что люди из третьего класса женятся по расчёту. Только в нашем обществе так принято — и это полный бред. Ты знаешь моё мнение, и я не собираюсь всё повторять. Я с самого начала сказал, что не хочу сейчас жениться ни на ком.       — Майкл, люди в третьем классе живут, отказывая себе в простых вещах, — Карен обвела рукой каюту, просторную и сияющую золотистыми отблесками лампы. — Посмотри вокруг. Тебе нравится хорошо жить? Это всё благодаря тому, что мы с твоим отцом сошлись, как ты говоришь, “по расчёту”.       — И что, хочешь сказать, у вас любовь? — Майк горько усмехнулся. — Не смеши меня.       — Майкл! — Голос Карен дрогнул, но она быстро собралась. Тема любви родителей друг к другу в их семье всегда была под запретом. — Да, я не знала твоего отца, когда выходила за него замуж. Мы познакомились уже в браке. Но я полюбила его. И ты полюбишь Джейн!       Майк молчал. В голове промелькнула язвительная мысль: а знала ли мать вообще, что такое любовь? Или этим словом она называла привычку?       — Нет, не полюблю, — тихо, но отчётливо сказал он. — Вы не дали мне даже времени, чтобы самому кого-то найти и выбрать. Пусть даже в вашем светском обществе!       — Майкл! — Карен нахмурилась, её губы задрожали. — Все женятся в твоём возрасте! У тебя было восемнадцать лет, чтобы проявить интерес к девушкам, что тебя окружали, но я всю твою жизнь наблюдала, как тебе всё равно! Ты никогда не желал с ними общаться, даже просто знакомиться! Сколько бы ты с таким подходом тянул до женитьбы по любви? До тридцати? Прости, но столько времени я тебе не дала бы.       — Всё, мам! — голос Майка сорвался. — Я даже не хочу об этом говорить!       Воспоминания о детстве, о неловких приёмах и бесконечных «знакомствах» с юными леди, которых он должен был обворожить, пробежали по спине неприятной дрожью. Он никогда не понимал, о чём с ними говорить. Особенно — со светскими.       — Майкл, — голос Карен стал тише, мягче. — Я не хочу с тобой ругаться. Я правда пытаюсь понять тебя. Я ведь тоже через это прошла. Но ты просто тоже должен понять, что это — нормально. Я обещаю тебе, потом всё будет прекрасно. Сейчас у тебя отрицание — ты молод, это естественно. Но ближе к тридцати ты поймёшь, сколько всего упустил бы.       — Да я уже смирился! — он резко повернулся к ней. — Мне всё равно! Хоть сегодня играйте свадьбу, серьёзно. Я просто не понимаю, почему вы требуете от меня лицемерных улыбок и маску счастья? Ты пришла сюда, чтобы сказать мне об этом? Я уже не отказываюсь от брака — понимаю, что меня никто не спрашивал. Просто не заставляйте играть рядом с Джейн идеального жениха. Может, она прекрасная девушка, но мне смотреть на неё противно. И дело не в ней — а в вас и в этой системе!       Слова прозвучали как удар.       За дверью что-то глухо стукнуло, и Майк замер. Подойдя ближе, он приоткрыл дверь — и успел заметить, как за углом исчезает край знакомого подола. Джейн. Если она всё слышала… ему было немного стыдно. Но не жаль.       — Мам, я не хочу дальше продолжать разговор, — он устало выдохнул. — Извини, если был груб. Увидимся на ужине.       Карен тяжело вздохнула. Несколько секунд она стояла неподвижно, словно пытаясь подобрать слова, но в итоге только произнесла тихо:       — Извини меня, сынок.       И вышла, оставив после себя ощущение душного, неподвижного воздуха, будто вместе с ней из комнаты ушёл последний глоток кислорода.

***

      Остыв после тяжёлой, изматывающей ссоры с матерью, Майк долго сидел в своей каюте, не в силах ни думать, ни двигаться. Воздух в помещении казался спертым, а мысли — вязкими и мутными, как вода после шторма. Лишь спустя какое-то время он, убедившись, что никто из семьи или Хопперов его не заметит, тихо выбрался наружу.       Палуба встретила его прохладой и запахом соли. Ветер, пропитанный морской свежестью, трепал волосы и заставлял ткань рубашки липнуть к коже. На верхних уровнях царила почти безупречная тишина, но стоило спуститься ниже — и корабль оживал: смех, крики, разговоры, шаги, музыка из чьего-то старенького граммофона. Майк невольно улыбнулся — здесь, на нижней палубе, жизнь кипела.       Он остановился у перил и стал наблюдать. Люди третьего класса казались такими простыми, искренними, словно солнце прожигало в них всё фальшивое. Кто-то играл на губной гармошке, двое мужчин о чём-то спорили, жестикулируя так живо, будто от их решения зависела судьба мира, дети носились между скамейками, прячась от матерей. Здесь никто не думал, насколько знакомство выгодно, никто не подстраивался под чужие ожидания — всё было настоящим.       Майк всматривался в лица, в улыбки. Особенно — в парочки, что держались за руки или украдкой целовались в укромных уголках палубы. Эти люди, вероятно, копили месяцами на поездку, но не выглядели уставшими или несчастными. Наоборот — счастье исходило от них почти осязаемо. Им было всё равно, сколько у них денег и что ждёт впереди. Они просто радовались тому, что идут по жизни рядом.       Майк задумался. Смог бы он так? Смог бы радоваться, если бы всё потерял — дом, имя, статус — но обрёл кого-то, ради кого стоит дышать, ради кого сердце бьётся быстрее? Кого-то, с кем даже ночь под мостом показалась бы чудом, если есть возможность держать этого человека за руку.       Эта мысль задела его до боли. В груди стало пусто, как будто кто-то выжег надежду изнутри. Он вспомнил о грядущей свадьбе, от которой его сердце будто сжималось в стальном кулаке. Всё казалось предрешённым, и даже мысль о том, что скоро это «роковое мгновение» настанет, приносила странное облегчение — хотя бы не останется ложных надежд.       Он бродил между скамейками, словно во сне, пока взгляд не зацепился за двоих парней неподалёку. Те что-то весело обсуждали, смеясь так искренне, что их смех был похож на звон колокольчиков, перекатывающихся в воздухе. Один из них был не старше двадцати пяти, с мягкими чертами лица и уверенностью человека, которому нечего скрывать. Второй…       Сердце Майка пропустило удар.       Второй был на вид его ровесником — юный, стройный, с кожей цвета мёда, чуть темнее, чем бледная кожа самого Майка. Он выглядел так, будто море и ветер были его родными стихиями — свободным, живым, настоящим. Волосы слегка растрепались от ветра, глаза блестели смехом, а щеки порозовели от морского холода.       Да, Майк видел его сегодня днём — на нижней палубе. Всего лишь на секунду, до того, как к нему подошла Джейн.       Майк вдруг поймал себя на мысли, что не может отвести взгляда. Что-то мягкое, почти физическое потянуло его к этому парню. От него веяло светом и каким-то необъяснимым теплом, и это сбивало с толку.       «Симпатичный…» — внезапная мысль заставила Майка встрепенуться и отвести взгляд.       Он стоял, не шевелясь, как статуя. Через мгновение глаза снова вернулись к незнакомцу, взгляд скользнул по горбинке носа, по румяным щекам, по губам, которые расплылись в беззаботной улыбке — и Майк осознал, что ему просто хорошо смотреть. Что он наслаждается этим мгновением.       Осознание обожгло. Он резко отвёл взгляд, а через минуту — сбежал.       Когда он добрался до каюты, сердце всё ещё билось неровно. В голове звучал строгий, навязанный голос — что он поступил неправильно, что так нельзя. Но сердце упрямо не соглашалось. Наоборот, где-то глубоко внутри разлилось странное, тихое счастье. И Майк невольно улыбнулся, сам не понимая почему.       Он встряхнул головой, стараясь отогнать этот образ, и поспешил к шкафу. До ужина оставалось всего двадцать минут — спешка оказалась кстати. Может, если он займёт руки и голову делом, лицо того незнакомца растворится, растает, исчезнет.       Настолько, насколько это возможно.

***

      На этот раз они сидели за длинным, безупречно сервированным столом — без Брюса и Эндрюса, и Майк, впервые за весь вечер, почувствовал облегчение. Больше не нужно было делать вид, что он — послушный сын и примерный жених, когда внутри всё кипело. Как будто он не грубил одному из них за обедом.       Помимо их семьи и Хопперов за столом собралось множество друзей родителей — старые, насквозь знакомые лица из его детства. Оливер, Давид, Георгий, их новые жёны, пара маминых подруг — вдов, щебечущих с нарочитой легкостью. Все они поочерёдно здоровались с ним, как с юным наследником, достойным формальной вежливости, и каждый раз в их взглядах Майк чувствовал то же противное сочетание — уважение, сквозь которое проступало снисходительное презрение. Словно он был не человеком, а фарфоровой фигуркой — дорогой, но бесполезной.       В этом обществе фальшь пахла духами. Она висела в воздухе, перемешанная с ароматом жареного мяса, вин, сигарного дыма. Всё казалось таким изысканным, что хотелось сбежать.       Он с натянутой улыбкой прошёл через череду рукопожатий и лёгких поцелуев дамских рук, после чего все расселись. Шуршание тканей, звон бокалов, приглушённые смешки — вечер вступал в привычное русло. Мужчины уже начинали свои утомительные разговоры о делах и пароходах, женщины — о платьях, именах и удачных партиях.       Майк сидел между Джейн и Нэнси, как и в прошлый раз. Иногда ему казалось, что жизнь его застряла в одной и той же петле — день за днём, один и тот же ужин, одни и те же лица, одни и те же слова.       Джейн выглядела расстроенной. Она не поздоровалась с ним, не улыбнулась, даже не взглянула. Да, она точно слышала весь их разговор. В груди неприятно кольнуло. Ему стало стыдно. Джейн ведь тоже пленница этих обстоятельств — точно так же, как и он. Она, может быть, мечтала о любви, о свободе, о человеке, который будет смотреть на неё с теплом, а не с раздражением.       Но извиняться он не спешил. Пусть знает правду. Может, поймёт и сама попросит отца отменить эту фарсовую свадьбу.       Ужин тек своим чередом. Майк механически ел, не слушая разговоров. Иногда он шутливо пинал Нэнси под столом, и, несмотря на строгость её взгляда, видел, как уголки её губ едва заметно подрагивают — ей тоже хотелось улыбнуться, хоть на секунду.       За спиной вдруг послышался знакомый голос. Майк обернулся — Исмей. И, кажется, капитан. Его передёрнуло. Он поймал обрывки разговора:       — Остальные четыре котла вы ещё не запускали?       — Нет нужды. Мы идём по графику.       — Видите ли, Титаник знаменит размерами, но я бы хотел удивить мир и скоростью! Пусть газеты напишут, что это — корабль, которому нет равных!       Майк закатил глаза. Комплексы. Вот что двигало этим человеком. Даже гигантский корабль ему нужен не ради путешествия, а ради тщеславия.       Вернув взгляд на свой бокал, он вдруг услышал своё имя — и вновь обратил внимание на стол.       — На их свадьбе будет более двухсот человек! — гордо заявила мать.       Опять обсуждают свадьбу. Майк краем глаза взглянул на Джейн — та сидела прискорбно, словно весь мир сжался до размера маленькой тишины внутри неё. Да, она точно всё слышала. Раньше при упоминании свадьбы её глаза блестели счастьем, сиянием. А сейчас влагой, едва заметной, будто сама душа её плакала беззвучно. Но стоит отдать должное — ни одной слезинки она не проронила, сдерживая бурю эмоций в себе, и это только делало её хрупкую красоту ещё более трагичной.       Они ещё даже не женаты, а он уже разбивает ей сердце. Пусть готовится: он не собирается становиться идеальным мужем. Но сердце его вновь неприятно сдавливало грудь. И не за свою боль, а за чужую. Ну почему никто не захотел пожалеть его, дать хоть немного утешения ему?       Через пару часов ужин утратил свои официальные черты. Даже в светском обществе лёгкий аромат вина и тихие нотки джаза позволяли людям расслабиться, отпустить себя, забыть на время о строгих правилах приличия. Их стол немного поредел: Холли ушла спать, Хоппер, судя по всему, тоже, а его отец с друзьями и деловыми партнёрами общался в другом конце зала, создавая отдалённое гулкое фоновое звучание.       Джейн, уже слегка опьяненная, сидела в своих мыслях. Её взгляд был пустым и сосредоточенным одновременно, словно она пыталась удержать в памяти какой-то момент счастья, не желая видеть Майка. За весь вечер она даже не подняла на него глаз.       Майк и сам немного выпил. Бокал вина оказался кстати: тепло напитка растекалось по телу, позволяя ненадолго отпустить внутреннее напряжение. Он успел обсудить светские сплетни с Нэнси, тихо посмеяться, почувствовать почти семейное тепло. Стив тоже присоединился к разговору. Раньше он казался ему непробиваемым эгоистом, жестким и неприятным человеком. Но теперь, в мягком свете люстр, в окружении смеха, Стив выглядел иначе. Возможно, Нэнси его изменила, сделала мягче, человечнее.       Однако всё тёплое настроение мгновенно разрушалось при упоминании чертовой свадьбы. Чьи-то слова, казалось, бились об голову громким эхом: кто-то из матерых подруг заикнулся про предстоящее торжество, и Майк словно очутился в ледяной ловушке реальности.       — Очень красивый союз, вы молодцы, что нашли ему такую очаровательную невесту, — произнесла миссис Кэтрин, улыбаясь словно солнечный свет в морозный день.       Майк лишь окинул её хмурым взглядом. Джейн осталась неподвижной, сжав руки в кулаки под столом.       — А чего мы такие грустные? — будто с детьми начала она сюсюкаться. — И чего как не родные в самом деле? Ну же, Майки, приобними свою ненаглядную.       — Не буду, — он тяжело вздохнул и сделал глоток вина, боковым зрением замечая, как Джейн дернулась от его ответа. Её плечи напряглись, а в глазах мелькнуло что-то похожее на предательство.       Женщины усмехнулись, видя в его поведении смущение и робость, словно наблюдали за ребёнком, впервые вставшим на ноги.       — Майкл, — мама осуждающе посмотрела на него, её глаза отражали и заботу, и разочарование одновременно.       — Что? Может хватит превращать наши несуществующие отношения в представления для подружек? — Майк вскинул бровь, позволяя себе первую искру открытой дерзости за вечер. Походу, в этом путешествии он нагрубит всем, кому только сможет, и его это нисколько не волновало.       Женщины громко ахнули, разом обнажив свои жемчужно-белые зубы, а в глазах сверкнуло любопытство и негодование.       — Ой, они ещё столь юны и робки! — рассмеялись они в унисон, их смех, словно колокольчики, прозвенел по залу. — Ну ничего, после первой же брачной ночи всё смущение пропадет!       От этой мысли Майка передернуло. Всё казалось мерзким, грязным и неправильным. Он смотрел на женщин, на Джейн, на каждый жест и слово, и его внутренний мир скрипел, как старая дверь. Почему кому-то вообще не стыдно обсуждать чужую личную жизнь за столом? Джейн была несомненно хорошенькой — любому мужчине это было бы очевидно, а Майк — мужчина, как никак. Но мысль о поцелуе, не говоря уже о чём-то большем, вызывала у него рвотное отвращение.       Им же не придётся этим заниматься сразу после свадьбы? Майку хотелось верить, что этот момент можно будет оттянуть настолько, насколько возможно. Может до момента, когда он будет настолько пьян, что забудет собственное имя.       — Мерзость, — тихо проговорил он, не думая о том, как это для всех звучит.       — Майкл! Следи за языком, — мать кинула ему грозный взгляд, и он ощутил, как внутри него сжался комок раздражения.       — А почему вы вообще говорите об этом? Мы ещё не женаты, — резко произнёс он, глаза его блестели от сдерживаемого гнева. — Доброе утро, мы не же-на-ты, — он растянул слова по слогам, словно пытался убедить себя в том, что это можно как-то избежать. — Джейн не моя ненаглядная! Мам, хоть своим подругам не ври, что этот брак не ради выгоды, хорошо? И больше не мучайте меня своими ожиданиями. Все за этим столом прекрасно знают моё отношение к этой помолвке! Прошу, не поднимать больше эту тему.       Над столом нависло напряжённое молчание. Карен опустила глаза от стыда, женщины раскрыли рты, не веря своим ушам, Нэнси смотрела на Майка в шоке ещё большем, чем тогда, когда он нагрубил Исмею за обедом. Стив неловко переводил взгляд, стараясь не втягиваться в семейные разборки. А Джейн…       Майк только сейчас заметил, как её глаза наполнились слезами, как губы дрожат, а дыхание стало прерывистым. Если ещё утром он думал, что разобьет ей сердце через пару лет брака, когда она поймет фальш всей этой истории, то теперь понял, что ошибался. Он разбил ей сердце здесь и сейчас.       Майку меньше всего на свете хотелось причинять боль другим, доводить до слёз. Но его собственная боль, эта жаркая и неумолимая тяжесть в груди, не давала ему тормозов. Ему всего восемнадцать, разум горяч, слова остры, а сердце — непокорное.       Что ему оставалось делать? Дарить любовь человеку, когда его собственное сердце сжимается от обиды на весь мир? Ему было жаль, что так получилось. Жаль, что правда о нём, о его чувствах, была настолько больной, что он не мог полюбить ту, с кем проведёт остаток лет.       Джейн даже не подняла на него взгляд. Она громко отодвинула стул, её движение было резким и решительным, и поспешила к выходу, словно хотела сбежать от всей боли сразу.       Майк сожалел, что Джеймс Хоппер не слышал этого разговора, иначе тот бы тут же сломал ему все кости, но свадьбу отменил. Хотя сам Майк не был уверен, что смог бы произнести все те слова при Джеймсе — тот по-прежнему пугал его до дрожи.       С тех пор никто не проронил ни слова. Все смотрели на Майка, ожидая, что он, как в романах, вскочит, побежит за девушкой и будет умолять о прощении. Но этого не случилось. Майк, чувствуя на себе взгляд каждого, не поднял глаз и отпил ещё вина, всем своим видом показывая, что идти за Джейн он не собирается.       Нэнси пнула его ногой под столом. Он взглянул на неё. Она подняла брови, выражая всё своё возмущение, словно молча говоря: «Как ты мог?»       — Майк! — шепотом воскликнула она. — Ты сейчас же пойдёшь, найдёшь Джейн и извинишься за сказанное.       — Нет, Нэнси, не пойду, — его взгляд был непроницаем, как застывшая сталь.       — Майк, она твоя невеста. И она любит тебя. Любишь ты её или нет, ты поступил ужасно не по-мужски. Ты сейчас же пойдёшь и найдёшь её!       Майк тяжело вздохнул. Он понимал, что сестра во многом права. На эмоциях он мог совершить необдуманные поступки, но сердце его горело от противоречий.       — Майк… — голос Нэнси стал мягче, с ноткой жалости, словно она понимала и его боль, и боль Джейн.       — Хорошо-хорошо! — он закатил глаза и, чувствуя, как все взгляды следуют за ним, поднялся из-за стола и направился за Джейн.

***

      Джейн бежала. Ледяной морской ветер хлестал по лицу, обжигал до боли её мокрые от слёз щёки, будто желал оставить на них следы своей беспощадности. В голове стоял звон, тяжёлый, как набат, а в нём эхом, глухо и навязчиво, пульсировали слова: «мерзко… мерзко… мерзко…»       Она снова была мерзкой.       Все годы учёбы, бесконечных занятий по этикету, работы с психотерапевтом, все усилия, вложенные в превращение себя в «достойную леди», — всё оказалось тщетным. Ни образование, ни манеры, ни дорогие платья не смогли стереть ту метку, что жизнь выжгла на ней в детстве. Она была и останется грязной, приютской девчонкой, для которой чужие дети — такие же сироты, обделённые теплом, — становились не друзьями, а мучителями.       В двенадцать лет в её жизни произошло чудо.       Её, замкнутую, затравленную, лысую — потому что в приюте не было иного способа борьбы с вшами, — случайно встретил человек. Не просто богатый, но щедрый сердцем. Он протянул руку — и вытащил её из тьмы.       С тех пор прошло пять лет. Внешне её жизнь изменилась на сто восемьдесят градусов: просторный дом, дорогие наряды, балы, книги, покой. Но всё это было лишь иллюзией, витриной, за которой по-прежнему прятался маленький, травмированный ребёнок, мечтающий только о любви.       Её приёмный отец, Джеймс Хоппер, без сомнений, был человеком добрым и заботливым, но работа отнимала у него почти всю жизнь. Он возвращался поздно, усталый, часто молчаливый. И даже теперь, когда Джейн жила в благополучии, её душу всё так же терзала пустота, тоска по чему-то неуловимому.       Когда она научилась читать, книги стали её единственным утешением. От погибшей дочери Хоппера — девочки, которую она никогда не знала, — в библиотеке остались тома старых романов. Эти книги были для Джейн куда интереснее сухих детективов и научных трудов, что любил её отец. В их пожелтевших страницах Джейн находила отражение своих самых тайных мечтаний. Мир любви, где мужчина благороден, а чувства чисты, затмил всё вокруг.       И тогда в её сознании родилась модель счастья: принц на белом коне. Мужчина, который полюбит её несмотря ни на что, примет со всеми шрамами и страхами, откроет перед ней своё сердце и останется рядом навсегда. Они будут жить долго и счастливо, их жизнь станет похожа на картину, написанную вдохновлённым художником.       Когда Хоппер впервые взял её с собой на балы, этот мир показался Джейн воплощением сказки. Хрустальные люстры, шелест платьев, звуки вальса — всё казалось невыразимо прекрасным. Она не верила, что судьба могла так перемениться, что из холодного приюта она шагнула в жизнь, полную света.       Именно тогда, в шестнадцать лет, она впервые увидела его.       Майкл Уилер — имя, от которого трепетали сердца всех девушек. Его обсуждали шёпотом, с восторгом и завистью: богатый, умный, образованный, будто сошедший со страниц романа. И Джейн, поддавшись этим разговорам, нашла недостающий пазл в своей картине счастья. Если он нравится всем, значит, и ей должен нравиться. Ведь он — идеал, мечта, тот самый «принц на белом коне», о котором она грезила.       Она украдкой наблюдала за ним на балах, пока однажды их не представили друг другу. Когда родители Майкла, сдержанные, величественные, начали рассматривать Джейн как возможную невесту для сына, в её груди вспыхнула надежда: значит, она достойна? Не мерзкая? Не грязная сирота?       Майкл был высок, с благородными чертами лица, с мягкими кудрями, падающими на лоб, и с холодом в глазах, который лишь сильнее притягивал. Он не проявлял к ней интереса, не стремился понравиться — и именно это пьянило. В его отстранённости Джейн видела загадку, которую ей хотелось разгадать.       Она знала Майкла лично, но о его внутреннем мире — ровным счётом ничего. Но разве это имело значение? Всем девушкам давно было известно: Майкл Уилер — идеал.       Она проводила бессонные ночи в мечтах о нём, о возможной семейной жизни, не понимая, что человек в её голове — не он, а созданный ею образ, одетый в его внешность.       Когда родители Майкла предложили отцу Джейн брак, она умоляла Хоппера согласиться. Говорила, что это всё, о чём она когда-либо мечтала. Джеймс колебался, сердце отца не хотело отпускать дочь, но как устоять перед её горящими глазами, перед этой детской верой в счастье?       И вот мечта Джейн почти осуществилась. Они обручены. Джейн Хоппер и Майкл Уилер.       Она считала дни до отъезда «Титаника» — не потому что это легендарный лайнер, поражающий всех своим величием, а потому что знала: именно он станет её дорогой к браку, к желанной новой жизни.       Приглашения уже разосланы, до свадьбы — неделя. Майкл всё тот же: красив, сдержан, холоден. Девушки всё так же заглядываются на него, а Джейн ликует в душе — ведь он почти её.       Но чем ближе была свадьба, тем яснее рушился её хрупкий идеал.       «Джейн — не моя ненаглядная.»       «Я не буду любезничать с ней. Не я её выбрал.»       «Мне смотреть на неё противно.»       «Мерзость…»       Холод металла обжёг ей ладони. Она вцепилась в железные перила, глядя на бескрайний океан, где волны тяжело катились в темноту, как будто зовя её к себе. Этот бездонный, безмолвный простор казался единственным, кто готов принять её и прекратить страдания.       Если Майкл Уилер, идеал, мечта всех, считает, что их союз — мерзость, значит, так и есть. Значит, мерзость — она. Грязная сирота из приюта, недостойная крови Уилеров.       Не ведая, что творит, Джейн крепче схватилась за перила и встала на нижнюю перекладину. Опьянённый разум и разбитое сердце кричали, что всё нужно прекратить. Она никому не нужна в этом мире. Её отец уже однажды терял дочь — родную, кровную. Значит, и её смерть он переживёт. Может быть, спустя пару лет он снова кого-нибудь удочерит и подарит шанс на жизнь в сказке другой сиротке — той, что окажется лучше, чем она.       На адреналине, в длинном платье и жутко неудобных каблуках, Джейн перелезла через перила и встала по другую сторону. Всё закончится сейчас. Может быть, Майкл, потеряв её, хоть немного пожалеет, хоть на миг задумается. Джейн удалось повернуться лицом к океану, чтобы последние минуты смотреть не на пустую палубу, а на бескрайние волны, которые станут её могилой.       В её голове клубились гнев, обида, отчаяние и горечь.       Всё это закончится сейчас.       И ничто — ничто — не сможет её остановить.