AU: Титаник «Он пах морем и недостижимостью»

10 апреля 1912 года

Великобритания

      Порт Саутгемптона гудел, как живое существо — шумно, многоголосо, взволнованно. Сегодня был особенный день: отплытие «Титаника» в свой первый рейс — прямиком до Нью-Йорка.       На причале собрались люди всех сословий: от бедняков, что копили на билет в третий класс месяцами, до таких, как семья Уилеров — статусных, состоятельных, привыкших к путешествиям. Однако даже для них это плавание было особенным: никогда ещё море не предлагало такой роскоши.       Их новенький Rolls-Royce остановился на площади, за ним — фургон, доверху нагруженный кожаными чемоданами семьи и слуг. Майк знал: большая часть багажа принадлежала его матери и сёстрам — платья, шляпы, пышные подъюбники. Его собственные вещи едва занимали три чемодана, и то по настоянию матери. Сам он не видел смысла брать так много одежды — ведь от этого путешествие не станет приятнее.       Когда дверца автомобиля открылась, шум порта хлынул внутрь — гул голосов, смех, восторженные выкрики. Всё это обрушилось на Майка, и ему почти физически захотелось зажать уши. Восторга он не чувствовал. Да, величие корабля поражало, но внутри у него было пусто.       Три дня назад ему исполнилось восемнадцать. В семье Уилеров любой день рождения отмечали с размахом, а совершеннолетие наследника — тем более. Как сказала мать, именно поэтому они здесь. Но Майк был уверен: даже если бы он родился в другой месяц, семья всё равно нашла бы повод попасть на борт «Титаника». Как могли Уилеры упустить возможность оказаться в окружении знати и деловых партнёров в такой особенный день?       Неподалёку на площади остановился другой автомобиль — поскромнее, но всё же достойный. Это прибыла семья Хопперов: влиятельный Джеймс Хоппер, человек из министерства, и его дочь, Джейн — невеста Майка.       Майк поймал её взгляд и тут же отвёл глаза, предпочтя уставиться на громаду корабля, что нависала над портом. Джейн он видел всего несколько раз, последний — полгода назад на балу. Она была красива, воспитанна, улыбалась мягко и искренне, но Майк не мог заставить себя смотреть на неё долго. Слишком многое в ней напоминало о несправедливой светской жизни.       Именно из-за неё он не ждал этого плавания. Родители давно выбрали Джейн в качестве его будущей жены, и с этим решением он ничего не мог поделать. Так же, как не смогла его сестра Нэнси — три года назад её выдали за Стива Харрингтона. Правда, Нэнси, кажется, не возражала.       Майк заметил сестру — она с мужем уже направлялась к ним через площадь. Что ж, их семья устроилась неплохо: союз с Харрингтонами укрепил бизнес, теперь Уилеры стремились в политику — через родство с Хопперами. Майк даже не сомневался: для младшей, двенадцатилетней Холли уже подбирали подходящего жениха. Он часто видел, как она скучала на званых ужинах, сидя рядом с другими детьми, такими же заложниками родительских амбиций.       Мысли о детстве отзывались в нём горечью.       Хопперы подошли ближе. Джеймс, как всегда, смотрел на Майка с холодной оценкой — и всё же не возражал против брака, видя, как сияют глаза дочери. Джейн, напротив, буквально светилась. Майк не мог понять, что именно в нём она любила — человека или образ из своих романтических фантазий. Они почти не общались, и Майк был уверен: она просто мечтала быть частью красивой картинки.       Он осторожно коснулся губами её руки, как того требовали традиции. Джейн вспыхнула от счастья, а Майк — словно погас. Он поцеловал едва-едва, чтобы этот жест не запомнился ни ей, ни ему.       На лице Майка не было и тени улыбки, но он чувствовал тяжёлый взгляд матери. Что она ждала от него? Когда-то он думал, что мать поймёт его — ведь сама когда-то вышла замуж по расчёту. Но Карен Уилер давно смирилась со своей ролью: трое детей, годы привычки, и воспоминания о молодости стерлись вместе с надеждой.       Иногда Майк спрашивал себя: любили ли его родители когда-нибудь по-настоящему? Помнят ли они, что это значит?       Он — не любил.       И уже никогда не полюбит.       Потому что это путешествие стало для него приговором. Оно не было праздником совершеннолетия — это было сватовство, красиво замаскированное под семейное торжество. По прибытии в Америку должна будет состояться свадьба, и его жизнь будет связана с человеком, которого он едва знает. Когда-нибудь появятся дети, когда-нибудь он научится улыбаться рядом с женой. А потом, вероятно, будет делать то же самое со своими детьми — искать им «достойных партнёров».       Майк очень надеялся, что нет.       — Майкл, здравствуй, — Джейн улыбнулась и протянула руку, вкладывая пальцы в его локоть. — Я рада, что ты здесь.       Ещё бы он не был. Майк кивнул, не в силах ответить тем же. Кажется, этим он её и обидел.       В 9:30 началась посадка. Майк поднимался на трап одним из первых — с ощущением, будто ступает не на палубу легендарного корабля, а прямо в собственный кошмар.

***

      Уилл едва мог вспомнить, как они с братом оказались в Саутгемптоне, да и в Великобритании в целом. Ещё неделю назад они прогуливались по узким улочкам Парижа, наслаждаясь шумными площадями и ароматами свежего хлеба из булочных, а теперь — здесь, у трапа «Титаника», этого гиганта, который стал символом мечты о приключениях и богатстве. Сердце стучало так, что казалось, его слышат все вокруг. Всё началось с мелкого спора в таверне недалеко от порта. И как часто бывало в таких местах, спор быстро перерос в покер — азарт, смех, запах виски и табака, гул голосов и дрожь костей от ожидания — всё смешалось в одну пульсирующую волну.       Слова сменялись действиями, и вскоре Уилл с Джонатаном уже ставили на кон все свои деньги, а их противники — два билета на легендарный лайнер. Каждое движение карт, каждый взгляд, каждый шорох фишек отзывался в груди Уилла эхом: это было больше, чем игра — это был шанс, который мог изменить их жизнь.       — Джонатан, у нас больше нет денег… придётся где-то неделю работать, чтобы выбраться отсюда, — прошептал Уилл брату, чувствуя, как ладони становятся влажными.       — Либо уже через неделю мы проведаем маму в Америке, — подмигнул Джонатан. Уилл кивнул, ощущая странное облегчение и одновременно дрожь предчувствия. На кону стояло нечто ценное: они целый год не были дома, и эти билеты — шанс, который нельзя было упустить.       Время неумолимо шло. Тик-так часов казался громче, чем когда-либо. Каждая минута делала ставку дороже; корабль уже готовился к отплытию, его гигантские мачты казались всё ближе.       Уилл бросил взгляд на свои карты, затем на карты на столе, и побледнел — он не мог поверить своим глазам. Сердце сжалось от напряжения, дыхание стало прерывистым, а пальцы дрожали от восторга и страха одновременно.       — У меня фулл, — прошептал он, опасливо оглядываясь на брата и соперников, боясь ошибиться или забыть правила.       Стоило Уиллу вскрыть свои карты, как Джонатан вскочил и встряхнул его за плечи:       — Уилл!       Улыбка наконец расплылась по лицу Уилла. Он быстро огляделся: почти вся таверна наблюдала за их игрой. Народ радовался за двух бедняков, которым так крупно повезло. Смех, хлопки по плечу, волнение — всё это казалось частью какой-то магии удачи.       — Я же говорил, не нужно было ставить наши билеты этим проходимцам! — пробурчал один из проигравших, ударив товарища. Между ними, казалось, вот-вот вспыхнет драка, и воздух наполнился напряжением и ароматом перегоревшего табака.       Но Уиллу было всё равно. Они сгребли выигрыш в мешок и рванули прочь, чувствуя, как сердце вот-вот выскочит из груди.       — До отплытия «Титаника» осталось пять минут, — улыбнулся бармен, поглядывая на часы. Его взгляд был игриво-злой, будто он наслаждался отчаянной гонкой двух юношей.       — Тогда бежим! — крикнул Джонатан, хлопнув брата по плечу. Мешки на спинах, ноги в бег, ветер трепал волосы и одежду, адреналин рвал их наружу, смешиваясь с запахами моря, соли и свежего дерева причала.       На причале толпа была плотной, шумной и разношёрстной: торговцы выкрикивали цены, семьи торопились к кораблям, любопытные туристы разглядывали лайнер. Люди расталкивались, кто-то толкал плечом, кто-то громко ругался, а с пирса доносились гудки других кораблей и крики чаек.       — Мы пассажиры! Мы пассажиры! — кричал Джонатан, тянув Уилла за рубашку, чтобы тот не отставал.       Кажется, успели. На лицах обоих сияли улыбки, а в животе бурлил адреналин, заставляя кровь пульсировать в висках. Они едва могли дышать от волнения, но каждое мгновение казалось бесценным.       Внутри их встретила масса людей: портье с чемоданами, спешащие пассажиры, шёпот и смех. Уилл, переполненный эмоциями, едва не потерялся в этом море движений. Он не верил, что оказался здесь: они приехали, чтобы проводить «Титаник» с порта, а теперь стояли по другую сторону трапа, среди пассажиров, ощущая каждое дерево, металл и шаг под ногами.       — Идём наверх, скорее, — потянул его Джонатан, таща за рукав. Наугад он выбрал лестницу — и не прогадал. Она вывела их на палубу, где открытое море раскинулось во всей своей бескрайности, а волны отражали утреннее солнце.       Джонатан радостно махал людям на берегу:       — Прощайте!       — Ты кого-то там знаешь? — спросил Уилл, закусывая губу. Ноги дрожали, дыхание участилось, сердце колотилось в такт с волнами, разбивающимися о борт.       — Нет, но это не важно! — перекрикивая толпу, ответил Джонатан. — Прощайте! До встречи! — и Уилл радостно к нему присоединился.       Ветер рвал волосы, воздух пах солью и краской, с причала доносились гудки и крики людей, а палуба под ногами слегка покачивалась от движения корабля. Адреналин смешался с лёгким страхом, трепетом и безудержной радостью.       И в 12:00 «Титаник» тронулся. Сотни глаз, полных волнения и радости, провожали гиганта. Волны плескались о борт, паровые гудки разносились над водой. Братья Байерс стояли на палубе, ощущая, что эта поездка может многое изменить.

***

      Первый класс поражал роскошью даже семью Уилеров. Позолота, хрусталь, зеркала в рамах из красного дерева — всё вокруг дышало богатством, от которого кружилась голова. Казалось, сам воздух здесь был пропитан духами, сигарами и тихим самодовольством людей, уверенных, что океан принадлежит им. Они уже успели разместиться в своих каютах, принять ванны и переодеться к предстоящей прогулке по палубе.       Номер Майка был просторным — со своей гостиной, спальней и даже крошечным будуаром. Но главным, пожалуй, было то, что он был одиночным. Майк не скрывал облегчения: то, что Джейн не подселили к нему, было редким проявлением здравого смысла, и он почти наверняка знал, чья это идея — мистера Джеймса Хоппера.       Багаж доставили быстро. Майк, не откладывая, принялся разбирать вещи — аккуратно, методично, словно хотел этим упорядочить собственные мысли. Пока девушки собирались, у него было немного времени привести всё в порядок и создать вокруг себя хоть видимость комфорта. Кого он обманывал? Багажа было немало. В числе прочего — тщательно упакованные картины.       Если он уже обречён провести время с женщиной, которую не любит, то пусть хотя бы рядом будут вещи, которые вызывают в нём живые чувства. Он расставил их вдоль стен, под светом золотистых ламп, и впервые за день улыбнулся. Картины словно наполняли воздух дыханием покоя и надежды.       Работы Моне — мягкие, растворённые в дымке света цвета — дарили ему ощущение мира, которого не хватало. А дерзкие линии молодого Пикассо, напротив, будоражили воображение, напоминая, что где-то существует жизнь, полная страсти и цвета.       Майк любил искусство. Для него в нём было всё то, чего не хватало в его собственной реальности: честность, свобода, хрупкость. И если в Америке им придётся задержаться надолго, он утешался мыслью, что сможет успокаивать себя хотя бы этими полотнами — кусочками чужой души, ставшими его личным убежищем.       В дверь постучали. Майк, сидевший на корточках перед одной из картин, нехотя поднялся. На пороге стоял отец.       — Честно, не понимаю, зачем ты взял их с собой, — тяжело вздохнул Теодор Уилер. В его голосе звучало не раздражение, а усталость — будто он уже давно перестал надеяться, что сын станет похож на него. Для Теодора существовали лишь цифры, контракты и выгода. Искусство же было чем-то пустым, «дамским», недостойным мужского внимания.       — Будь готов: в два часа прогулка с Хопперами по верхней палубе, — напомнил он, поправляя манжет. — И, пожалуйста, веди себя с миссис Джейн подобающе. Она твоя невеста. Нам не нужно, чтобы она передумала и сорвала свадьбу.       — Да, отец, понял, — отозвался Майк, не утруждая себя попыткой изобразить энтузиазм. Он давно знал: всё, что в нём не соответствовало ожиданиям семьи, списывалось на «переходный возраст». Когда-нибудь, думали родители, это пройдёт, и Майк станет благодарным, правильным сыном.       В два часа он стоял на палубе — безупречно одетый, с прямой осанкой, как будто в ожидании приговора.       Навстречу шли Хопперы. Джейн — в нежно-голубом платье, которое переливалось на солнце, будто поймало в себя оттенки неба. Морской ветер играл с подолом, с её каштановыми прядями, выбившимися из аккуратного пучка. На шее и в ушах блестели золотые украшения — скромные, но дорогие. Она выглядела утончённо, почти безупречно.       Майк заставил себя улыбнуться, хотя внутри было пусто. Он видел в ней всё, что одобрило бы общество, но не то, что могло тронуть его сердце.       Он склонился, коснулся губами её ладони: — Рад тебя видеть, Джейн.       — Здравствуй, — выдохнула она, улыбаясь.       Полчаса они шли по палубе, слушая, как их отцы рассуждают о политике и будущем бизнеса. Для Майка эти разговоры звучали как гул далёкого прибоя. Он думал о другом — о словах, рифмах, строчках, которые крутятся в голове, пока ветер бьётся в паруса.       Он писал стихи. Втайне, украдкой, пряча тетрадь между книгами. Не о войнах и делах, как того хотел отец, а о чувствах — лёгких, призрачных, как морской туман.       Иногда ему казалось, что Джейн могла бы понять его стихи. Она бы, может, даже заплакала, услышав их. Но он не хотел делиться этим с ней — пока нет. Пока у него ещё оставалась иллюзия выбора.       Возможно, всё ещё можно изменить. Может, Джейн встретит кого-то другого прямо на этом корабле и полюбит по-настоящему. Может, сам он на первой же остановке в Шербуре сойдёт с корабля и исчезнет навсегда. А может… «Титаник» просто не дойдёт до Америки.       Майк усмехнулся — мысль была абсурдной, но почему-то приятно освобождающей.       — Майк, не хочешь прогуляться с Джейн вдвоём? — шепнула мать. Он пожал плечами. Ему было всё равно.       — Пошли, — только и сказал он. Джейн засияла, будто её мечта наконец начала сбываться.       Они шли по палубе, вежливо молчали, наблюдали, как солнце медленно клонится к горизонту. Со стороны они, наверное, выглядели идеальной парой — красивой, благополучной, счастливой. Но внутри Майка поднималась странная дрожь, когда он думал, что через неделю должен будет целовать эту девушку у алтаря.       — Майкл, расскажи о себе, — сказала Джейн, взглянув на него снизу вверх. В её глазах светилась доброта — та, что делает человека уязвимым.       — Ну… я люблю литературу, — начал он, запинаясь. — Детективы, фантастику, романтику.       Она улыбнулась, явно ожидая, что он спросит о ней, но он не сразу понял намёк. Когда наконец спросил, момент уже был упущен.       — А ты?       — Я люблю балы, танцы, скрипку… — сказала она тихо. Для Майка это прозвучало как музыка другого мира — далёкого и неинтересного. Она была отражением той жизни, от которой он хотел сбежать: предсказуемой, безликой, позолоченной.       Он не винил её. Просто… жаль. Жаль, что ни у неё, ни у него не было шанса выбрать иной путь.       — Давай посмотрим на горизонт, — предложила Джейн, подводя его к перилам.       Они молчали, глядя, как небо сливается с морем. Джейн вдруг переплела их пальцы — и Майк почувствовал, как сердце болезненно сжалось.       Он знал: разобьёт ей сердце. Может, не сегодня, не завтра, но однажды — обязательно.       Она уловила его отстранённость. В её взгляде что-то дрогнуло — лёгкая тень, которая промелькнула и исчезла. Она убрала руку.       — Слушай, мы едва знакомы, — выдохнул он неловко. — Не обязательно торопить события, хоть свадьба и через неделю.       Он попытался улыбнуться, но всё вышло криво. Джейн отвела глаза, шагнула в сторону и, не сказав ни слова, пошла прочь.       Майк остался стоять у перил, чувствуя, как ветер холодит кожу. Он не пошёл за ней.       Пусть обидится. Пусть всё будет не по сценарию.       Сквозняк стал пронзительным, и Майк наконец двинулся с места, решив прогуляться — просто, чтобы остаться одному. Хотя бы десять минут свободы на корабле, где всё уже давно предопределено.

***

      Байерсы быстро заселились в свою тесную каюту — маленькое помещение, где едва помещались две двухэтажные койки и чемоданы, а воздух уже пропитался запахом сырого дерева и машинного масла. Делить каюту им пришлось ещё с двумя мужчинами, но братья не роптали — слишком велика была радость. Через несколько минут они, не мешкая, выбрались на палубу, будто боялись пропустить что-то важное.       На палубе царила настоящая эйфория. Люди смеялись, обнимались, махали в сторону берега, где белели платки провожающих вдали. Морской воздух был солёным и свежим, и ветер, налетая с порывами, будто хотел вырвать у каждого вздох восторга. Но, пожалуй, никто не выглядел счастливее, чем Уилл и Джонатан. Ведь только для них это плаванье было настоящим чудом — выигранным, неожиданным, почти нереальным.       Уилл стоял у борта, подставляя лицо ветру и вдыхая полной грудью. Солёные брызги касались щёк, солнце мягко играло на его ресницах. Он любил море — оно всегда казалось ему живым существом: свободным, сильным, безмолвно бесконечным. Последний раз он плавал год назад, и всё ещё помнил то странное ощущение, что приносил океан — будто смывал с тебя пыль и тревогу суши.       Они с Джонатаном нашли свободную скамью и уселись, наслаждаясь шумом голосов, запахом дыма из труб, скрипом канатов — всеми этими мелочами, что делали момент живым. Вокруг них сновали пассажиры третьего класса — простые, открытые лица, наполненные надеждой и предвкушением.       Джонатан поднял взгляд к небу, где лениво плыли облака, и улыбнулся — умиротворённо, чуть грустно. Ему всегда хотелось иметь фотоаппарат, чтобы уметь ловить такие мгновения, но камеры были роскошью, доступной лишь состоятельным. Да и всё равно, думал он, никакая камера не передаст того, что видит человеческий глаз — того, что чувствует сердце.       А вот его брат умел запечатлевать мир по-другому. Уиллу не нужен был объектив — только карандаш, немного бумаги и желание.       Джонатан был уверен: не пройдет и пары часов, как тот достанет свой альбом. И, конечно, не ошибся.       Рука Уилла уверенно двигалась по бумаге, оставляя тонкие линии, плавные и лёгкие. Он работал быстро, почти не задумываясь, позволяя пальцам следовать за внутренним чувством. Через минуту на белом листе уже проступал облик старушки, сидящей неподалёку — морщинистые руки, усталое, но доброе лицо, взгляд, в котором отражалась вся прожитая жизнь.       Уилл любил рисовать незнакомцев. В каждом лице он видел больше, чем просто черты — целые судьбы, скрытые истории. По одному взгляду он мог представить, что человек пережил, что потерял, о чём мечтает.       — Я так и думал, что ты не удержишься, — с улыбкой сказал Джонатан. — Только не проведи всё плаванье с карандашом в руке.       — Я хочу оставить воспоминания, — тихо ответил Уилл, не поднимая головы. — Чтобы доказать себе, что это всё было. Что мы действительно были здесь. Мама ведь не поверит, если просто расскажем. Покажу ей рисунки — и она увидит, что это правда.       Джонатан усмехнулся, перевёл взгляд на даму с крошечной собачкой, прогуливающуюся неподалёку.       — Забавно. Собаки из первого класса ходят сюда, чтобы справлять нужду.       Уилл, не отрываясь от альбома, улыбнулся:       — Чтобы мы не забыли, какое место нам отведено в обществе?       — Это забудешь, — хмыкнул Джонатан.       Закончив набросок, Уилл поднял голову и стал искать новый сюжет. Люди двигались, смеялись, переговаривались — всё вокруг жило. И вдруг его взгляд остановился.       На палубе выше стоял молодой человек. Высокий, неподвижный, словно вырезанный из света и тени. Только лёгкое колыхание плаща и пряди тёмных волос, трепещущие на ветру, напоминали, что он живой.       Сердце Уилла сбилось с ритма. Он не знал, почему не может отвести глаз. Что-то в этом незнакомце — в осанке, в грустной линии плеч, в том, как тот смотрел вдаль, — притягивало, будто магнит.       Он сидел, заворожённый, боясь даже моргнуть. В профиль лицо юноши казалось резким и изящным — острые черты, пухлые губы, почти прозрачная кожа. В нём было что-то нереальное, будто он не пассажир корабля, а персонаж картины, оживший на фоне океана.       Солнечный свет скользил по его лицу, подчеркивая веснушки на скулах, карие глаза, чуть усталые, задумчивые. На фоне бледной кожи его волосы — чёрные, как смола, — выглядели особенно контрастно, небрежные кудри спадали почти до плеч, создавая впечатление мягкого беспорядка. Редко встретишь аристократа с настоящей бурей на голове вместо безупречно приглаженной макушки. А строгий чёрно-белый костюм и длинный плащ придавали ему ту изящную, почти сценическую грацию, которая бывает у людей, привыкших к вниманию.       Наверное, со стороны Уилл выглядел глупо — сидел, раскрыв рот, с карандашом в руке, забыв обо всём. Только Джонатан, заметивший направление его взгляда, понял всё без слов. Он просто посмотрел на брата и чуть усмехнулся — с лёгкой, почти нежной жалостью.       И вдруг — взгляд. Незнакомец обернулся, и их глаза встретились. Всего на миг, но Уилл ощутил, будто его поймали с поличным. Он резко отвёл глаза, будто обжёгся, и вернулся к альбому, делая вид, что что-то рисует.       Но через секунду не выдержал. Поднял голову — и сердце болезненно сжалось.       К парню подошла девушка, да, несомненно красивая, но не обратившая на себя особое внимание художника. Она легко взяла его за руку, что-то сказала, и он позволил увести себя. Ещё мгновение — и оба скрылись из вида.       В груди Уилла что-то кольнуло. Глупо, нелепо, но больно. Он не мог объяснить, почему.       Джонатан наблюдал за ним молча. Его взгляд был мягким, понимающим. Он ничего не сказал — не посмеялся, не спросил. Только чуть покачал головой, когда Уилл снова склонился над альбомом и начал торопливо рисовать. Сначала — бессмысленные линии, потом — всё более уверенные штрихи.       И вскоре на бумаге снова возник он — тот самый парень у перил. С ветром в волосах и грустью в глазах. Тот, кого Уилл ещё не знал, но уже не мог забыть.