Ненавижу перемены

Прошла неделя после заселения. Внутри Чана кипела злость, вскипающая как масло на раскаленной сковороде. Сынмин был скользким, словно угорь, вывернуться из любой ситуации было для него плевым делом. И дело было даже не в сессиях, а в самом отказе. Ни разу не согрешил, ни разу не поддался, ни разу не позволил Чану хоть на йоту почувствовать над собой власть. Хотелось его убить, трахнуть, заставить… сломать его гордость, увидеть трещину в его идеальной маске. Но тот словно всегда слышал мысли старшего, предвидел его ходы, играл в шахматы, где Чан был всего лишь пешкой. И всегда играл против него. Не поддавался на провокации, элегантно отказываясь от любых намеков и уходя к Феликсу на чаепитие, которые порой длились целую ночь. Чан не знал, что они там делают, и эта неизвестность разъедала его изнутри. И вот, один раз… — Сегодня я хочу устроить сессию, — Чан даже не оторвал взгляд от телефона, делая вид, что ему все равно, но сердце бешено колотилось в груди. — Нет, я не хочу, — Сынмин пожал плечами, словно его просили купить хлеба, и обошел Чана, направляясь к двери. В его голосе сквозило пренебрежение, и это стало последней каплей. — Нет, я тебя не спрашивал, — Чан резко вскочил с дивана, схватил Сынмина за рубашку, намереваясь дернуть на себя, но тот увернулся с кошачьей грацией. Лишь ткань осталась в руке Чана, скомканная в бессильном кулаке. — Тогда заставь, — Сынмин усмехнулся, и эта усмешка была как удар под дых. В ней было все: вызов, насмешка, презрение и… что-то еще, что Чан не мог понять. Он стоял в дверном проеме ванной, силуэт его казался темным и угрожающим. А Чан усмехнулся в ответ, ощущая, как в нем просыпается хищник. Он пошел в игровую, зная, что этот вечер закончится не так, как Сынмин планировал. Войдя туда, Чан уже знал то, что хочет. Каждая деталь была продумана, каждая вещь выбрана с определенной целью. Сразу из шкафа были забраны мотки черной джутовой веревки, грубые и жесткие на ощупь. Манжеты из толстой кожи, с металлическими кольцами и застежками. И ошейник из того же материала, с D-образным кольцом посередине. Все это говорило о власти и подчинении. Манжеты тут же были закреплены на полу, прочно привинченные к металлическим пластинам. А в крюк на потолке была прикреплена веревка, на конце которой висел ошейник. Он покачивался, словно маятник, отсчитывая время. Остальные веревки легли рядом, словно змеи, готовые обвиться вокруг жертвы. Из шкафа была выложена вибрирующая пробка из гладкого металла, холодящая кожу. И смазка, прозрачная и скользкая, намекающая на удовольствие и боль. А так же колокольчик… маленький серебряный колокольчик на тонкой цепочке. Он должен был звенеть, отмечая каждое движение, каждый вдох, каждый крик. Он должен был стать символом полной потери контроля. Сынмин стоял около зеркала, рассматривая свое лицо с легкой долей самолюбования. Кожа такая мягкая и бархатистая, благодаря тщательному уходу, кремам и пенкам. Он всегда следил за своей внешностью, считая ее одним из своих главных орудий. Но из мыслей о красоте его вырвал звук поворота дверной ручки и шаги Чана, твердые и уверенные, словно у хищника, идущего по следу добычи. Тот стоял за Сынмином, отражаясь в зеркале. В глазах Чана горел нескрываемый огонь желания, и в то же время – вызов. Он поднял бровь, словно спрашивая: "Ну что, начнем?" — Пошли, — кинул Чан, голос его был низким и хриплым. Но Сынмин застыл на месте, словно олень, увидевший свет фар. Страх? Нет, скорее предвкушение и легкое возбуждение. — Нет, — Сынмин усмехнулся, глядя в отражение Чана. Он знал, что провоцирует, и ему это нравилось. — У тебя уже стояк во всю, — Чан усмехнулся в ответ, видя, как дергается уголок губ Сынмина. Он заметил легкий бугорок под облегающими брюками, и его удовлетворение возросло. А Сынмин нахмурился, недовольный тем, что его так легко раскусили. — Ладно, всё-таки мои отношения с правой рукой не так хороши, как мне казалось, — Сынмин покачал головой с наигранным разочарованием, развернулся и направился за Чаном, словно покорный ягненок, идущий на заклание. Но в его глазах плясали чертята. Войдя в комнату, Сынмин нахмурился, оглядывая "инструменты пыток", разложенные на полу. — Нахрена такой набор? Ты собрался меня в мумию заворачивать? — Садись, и узнаешь, — Чан указал на заранее подготовленное место в центре комнаты, и Сынмин сел с особой грацией и удовлетворением. Он принял правила игры. Тут же Сынмин почувствовал, как грубая кожа манжет обвивается вокруг его лодыжек, прижимая их к холодным металлическим пластинам на полу. С коленями происходит такая же ситуация – жесткие ремни плотно фиксируют их, лишая свободы движения. Тут же на шею ложится кожаный ошейник, сдавливая горло и затрудняя дыхание. Он был тяжелым и неприятным на ощупь, словно символ порабощения. И Чан начинает его поднимать, слегка подтягивая за ошейник, заставляя встать на колени. Поза была унизительной и беззащитной. После некоторого ожидания Сынмин чувствует, как грубая веревка начинает обвиваться вокруг его рук, связывая их за спиной. Сынмин оглядывается назад, пытаясь увидеть лицо Чана, но тот грубо разворачивает его голову обратно, фиксируя подбородок. — Смотри вперед и не дергайся. Осматривая Сынмина, Чан решил связать его не просто, а красиво. Создать произведение искусства из его беспомощного тела. И вот, накладывая узел за узлом, переплетая веревки, Чан получил сложный и изысканный узор "паутина", опутывающий все руки Сынмина(фотка по ссылке в комментарии перед частью). Веревки врезались в кожу, подчеркивая рельеф мышц. Когда бондаж был завершен, Сынмин тут же постарался повернуть голову, чтобы хоть что-то увидеть, но Чан завязал глаза ему темной шелковой повязкой, полностью лишая ориентации. К губам прикоснулся холодный металл, и Сынмин нахмурился, ощущая знакомую форму. — Что это? — Сынмин старался успокоить себя, вдыхая и выдыхая по счету. Паника подступала, но он старался ее сдержать. — Зажми между зубами, — Чан был непреклонен, и когда Сынмин выполнил приказ, послышался монотонный и зловещий голос. — Это колокольчик. Ведь если ты двинешься, или издашь звук, кроме мычания, то получишь наказание. Каждое колебание колокольчика будет иметь последствия. Чан отошёл, присаживаясь на кресло около стены, словно художник, любующийся своим творением. Он осматривал Сынмина, словно сканируя его взглядом. Мышцы того перекатывались под кожей, очерчивая каждый изгиб. Идеальный пресс дрожал от напряжения. Хотелось сломать это прекрасное создание, уничтожить его уверенность и самообладание. И вот, Сынмину хотелось немного сбросить напряжение, просто чуть-чуть опуститься на бедра, перенести вес… как колокольчик оглушительно зазвенел, а от удушья, вызванного сдавливающим ошейником, Сынмин издал сдавленный вскрик. Чан добился того, чего так желал. Маска идеальности треснула. Взяв в руки паддл из тонкой кожи, Чан подошел ближе к Сынмину. Инструмент угрожающе шуршал в его руке. Чан ощутил прилив власти, наблюдая за тем, как напряжение в теле Сынмина нарастает. Достав из кармана телефон, Чан сфотографировал Сынмина, запечатлев его беспомощное тело в сложном бондаже. Игра света и тени подчеркивала изгибы его мышц, делая зрелище еще более провокационным. Тут же, на щелчок затвора, Сынмин дернулся, поворачивая голову в сторону звука. Колокольчик возвестил о нарушении тишины своим звенящим перезвоном. — Твое фото увидят все мемберы, надо же поделиться такой красотой со всеми, — Чан усмехнулся, наслаждаясь моментом. Он знал, что Сынмин ненавидит, когда его выставляют на показ. — Два… Сынмин тут же замычал, пытаясь выразить свой протест. Мысль о том, что его фото, в таком унизительном положении, увидят все, кроме Минхо, вызывала отвращение и злость. Тут же Чан совершил первый удар паддла на бедро, резкий и хлёсткий. Сынмин простонал, подавляя крик. Ноги дрогнули, подкашиваясь, и тело грозилось опуститься, но Сынмин усилием воли заставил себя застыть на месте, словно статуя, высеченная из мрамора. Тут же прилетел второй удар, еще более сильный, чем первый. Сынмин точно не выдержал и ноги, повинуясь боли, опустились. Ошейник натянулся, начал душить, перекрывая доступ кислорода, а колокольчик снова зазвенел, на этот раз громче и отчаяннее. Сразу начали прилетать удары, один за другим, обжигая кожу. Сынмин старался не опускаться ниже, но чувство удушья все ближе и ближе приближало разрядку, лишая воли к сопротивлению. После трех ударов Сынмин сжал колокольчик зубами до боли в челюсти, и звон прекратился. Он больше не мог терпеть звук, который ассоциировался с унижением и болью. Чан сел обратно в кресло, откладывая в сторону паддл. Он открыл чат мемберов и начал печатать сообщение. Кенгуру: Фото. Чан отправил фотографию связанного Сынмина. Кенгуру: Мы с щеночком устраиваем сессию. Реакция не заставила себя ждать. Повелитель котов: Ммм, научи меня такой же технике. Гора мышц: Щеночек не промах. Ах, как же вам везет Хлебобулочное изделие: Боже, хены, пусть это извращение, но мне нравится. Тот, у кого на обед салфетки: Я так же хочу-у-у. Повелитель котов: Научусь, сделаю. Лучик: Красиво, а ему не больно? Кенгуру: Тут ему кайфово. Он придушен, и в состоянии ожидания. Красота. Квокка: Извращенцы, я чуть не возбудился, а я фотосессии. Повелитель котов: Чан, больше фото!!! Квокка вышел из сети. — Тут уже половина стояк схватила от твоих фото, — усмехнулся Чан, глядя на Сынмина. Он наслаждался его беспомощностью, его яростью, его унижением. И Сынмин простонал, чувствуя себя совершенно раздавленным. Но не хотелось нарваться на наказание, поэтому Сынмин осторожно, почти незаметно, двинул связанными руками, стараясь не давать мышцам окончательно затечь от неподвижности. Напряжение было невыносимым, каждая клеточка его тела кричала от желания пошевелиться, но страх перед новым ударом был сильнее. Шумно выдохнув, Сынмин замер, словно статуя, выкованная из стали, его лицо застыло в выражении покорности и выдержки. Чан давно не видел такой безупречной покорности со стороны этого наглеца, который всегда находил лазейки и способы увернуться. Да и давно они не жили вместе в столь тесном контакте, чтобы подобные игры стали обыденностью. Тут же Чан медленно приблизился, его шаги были тихими, но каждый звук отзывался эхом в напряженной тишине комнаты. Он поднял телефон, включая камеру. Щелчок затвора был слышен, словно выстрел в этой тишине, и Сынмин опять простонал сквозь стиснутые зубы, показывая всем своим видом, что он совершенно не доволен происходящим. Нельзя двигаться, нельзя дергаться, иначе опять прилетит удар паддлом, обжигающий и унизительный. Колокольчик, зажатый между зубами, тихонько покачивался от непроизвольного напряжения в челюсти, но не издавал ни единого звука, и Чан был доволен этим безупречным контролем. Закончив съемку, Чан сел обратно в латексное кресло, которое скрипнуло под его весом, и откинулся на нем, с наслаждением наблюдая, как Сынмин запрокидывает голову, пытаясь облегчить небольшую асфиксию от сдавливающего ошейника. Чан снова достал телефон, открывая чат мемберов. Кенгуру: [Прикреплено видео] Кенгуру: Щеночек уже не выдерживает, думаю, завтра он выйдет на публику в шарфе и худи. Ответы не заставили себя ждать. Повелитель котов: Ты его плохо знаешь, его кожу хрен пробьёшь, а так же я возьму у тебя уроки по шибари. Квокка: Красиво(((, но у меня как раз закончились съёмки. Тот, у кого на обед салфетки: Чан-а, что-то со мной такого не было! Лучик: Джинни-хен, не злись. Ты же и так не любишь выдержку. Хлебобулочное изделие: А Минхо походу скорострел ;) Тот, в кого на обед салфетки: Нинни, Сынмин с тобой поспорит. Кенгуру: Боюсь Чонин-а, тебе пора бежать. Повелитель котов: Слышь! Иди сюда и увидишь, кто тут скорострел. Хлебобулочное изделие вышел из сети. Гора мышц: Вот вы и сбагрили одного. — Тут такая драма, Хёнджин хотел чтобы его так же связали, как тебя. Красиво выглядит, я потом покажу, — Чан говорил не громко, его голос был расслабленным и удовлетворенным, но Сынмин точно слышал каждое слово, ведь его бурчание было слышно отчетливо, несмотря на зажатый колокольчик. Мысли о Хёнджине, о том, что он мог оказаться на его месте, смешивались с растущим возбуждением. Чан опять осмотрел младшего, словно оценивая свое творение. Убедившись, что Сынмин достиг нужной степени возбуждения и покорности, он тут же встал. Подойдя ближе, Чан взял колокольчик изо рта младшего, его пальцы слегка коснулись влажных, дрожащих губ, и отложил тот в сторону. Воздух хлынул в легкие Сынмина, но это лишь усилило его состояние. Возбуждение Сынмина крепчало все с большей силой, превращаясь в пульсирующий комок внизу живота, а его глаза, скрытые повязкой, наверняка были расширены от желания и предвкушения. Чан резко надавил пальцами на челюсть Сынмина, требуя более широкого открытия рта. Когда Сынмин подчинился, Чан торопливо расстегнул ширинку, освобождая напряжённый член. Звук расстегивающейся молнии эхом отозвался в тишине. Сынмин, предчувствуя его намерение, немедленно открыл рот, позволяя Чану войти. Тяжесть члена на языке вызвала мгновенную реакцию – Сынмин начал усердно работать языком. Глухой рык сорвался с губ Чана, и он слегка ослабил натяжение веревки, привязанной к ошейнику Сынмина. Зарывшись пальцами в мягкие волосы, Чан толкнул голову Сынмина глубже, отчего тот закашлялся. К щекам Сынмина прилила кровь от одной мысли, что Чан может захотеть его снять сейчас. Чан лишь издавал гортанные, низкие стоны, полностью контролируя движения Сынмина. От очередного глубокого толчка Сынмина затошнило, он закашлялся, и дыхание перехватило, заставив его непроизвольно дернуться. Рывок руками отозвался волной острой боли и онемения, пронзившей конечности, но Сынмин, поглощенный происходящим, не придал этому значения. Чан совершал быстрые, хаотичные движения, совершенно не заботясь о каком-либо ритме. Сынмин же отчаянно пытался перехватить инициативу, стремясь то замедлить, то ускорить темп. В ответ Чан грубо схватил его за волосы, заставляя замереть в неподвижности, и изверг семя глубоко в горло. Сынмин ощущал, как горячая сперма заполняет его глотку, а часть неминуемо просачивается в пищевод. Обессиленно опустившись на бедра, Сынмин был готов рухнуть без сил, но Чан сам уложил его на пол. Когда Сынмин попытался повернуться и спросить, в чем дело, ошейник предательски щелкнул карабином, фиксируя его в неподвижном положении. Руки оставались крепко связанными. Чан резко сорвал повязку с глаз Сынмина, и тот непроизвольно зажмурился от пусть и не яркого, но пронизывающего до нервов света, ударившего в глаза. — Чан, что за… — Сынмин не успел закончить фразу, потому что почувствовал, как Чан снова возбудился. Отчаянно попытавшись освободить руки, Сынмин понял, что все его усилия тщетны. Чан взял в руки ограничитель пробки и медленно начал ее извлекать. Сынмин не смог сдержать стон, который вырвался из его груди, – смесь боли и нарастающего удовольствия, ведь пробка болезненно упиралась в простату, дразня ее. Чан не давал Сынмину ни секунды передышки. Стоило младшему попытаться что-либо сказать, как Чан вновь вытаскивал и вставлял пробку, заставляя вырываться из груди стоны, окрашенные мучительным удовольствием. Но это извращенное развлечение не могло длиться вечно, и вскоре Чану наскучило. Сев на бедра Сынмина, он медленно, с дразнящей неторопливостью вытащил пробку, отбросив её в сторону. Сжав в руке упругую ягодицу, Чан открыл себе вид на покрасневшее, пульсирующее кольцо мышц и, не теряя ни секунды, вошел в него членом, почти сразу погрузившись наполовину. Сынмин, стиснув зубы, издал сдавленный стон. Боль и наслаждение переплелись в невыносимо острой смеси. Чан решил с самого начала задать быстрый, агрессивный темп. Каждый толчок отдавался вибрацией во всем теле Сынмина, заставляя его активно стонать. Чан безошибочно выбрал самый выгодный угол, и каждое движение отзывалось блаженной болью. С каждым разом, проходясь по чувствительной простате, Чан внимательно слушал музыку стонов Сынмина, который сейчас уже не выглядел идеально отстраненным или неприступным. Нет, этот Сынмин, такой жаждущий, расслабленный, с горящими от страсти глазами, был настоящим, живым. Замедлив темп, Чан нежно провел рукой по спутанным волосам, зашипев от удовольствия. В ответ Сынмин болезненно сжал его, царапая спину связанными запястьями. Снова начав набирать темп, Чан с низким, звериным рыком кончил, изливаясь горячей лавой в податливое тело Сынмина. Младший, обессиленный, почти сразу последовал за ним, закрыв глаза и отдавшись на волю накатившей волне изнеможения. Чан резко встал и быстро привёл в порядок свою одежду. Затем, не говоря ни слова, он направился к Сынмину и начал медленно, но уверенно развязывать его. Когда Сынмин почувствовал себя полностью свободным, когда ничто больше не сковывало его шею и конечности, он попытался подняться, но Чан опередил его, бережно подхватив на руки и понеся в ванную комнату. Конечно, Чан не обладал даром целителя в прямом смысле этого слова, но он вполне мог облегчить страдания Сынмина, поделившись с ним частью своей жизненной энергии. Да, как же всё-таки удобно обладать энергией, которая годится практически для всего. Хочешь залечить раны – она тут как тут, нужно создать что-то новое – она снова пригодится. И так далее, список можно продолжать бесконечно. И вот сейчас Сынмин уже расслабленно нежился в теплой, обволакивающей воде, блаженно прикрыв глаза. Ничего не давило и не сковывало движений, а первая БДСМ-сессия с Чаном, как ни странно, оказалась даже приятной. Но, несмотря на это, Сынмин ощущал острую тоску по Минхо. Тот мог и кнутом хлестнуть так, что искры из глаз, и заставить без стоп-слова провести сессию, доведя до грани. В общем, кому что, а Сынмин оставался вечным поклонником жестокой, доминантной стороны Минхо. И вот сейчас рядом с ванной, на корточках, сидит Чан, бережно омывая его обессиленное тело, а Сынмин лишь мысленно представляет, что завтра и правда придётся идти в просторном худи, чтобы скрыть следы их сегодняшних игр. Внезапно вода перестала литься, и Чан аккуратно поднял Сынмина на руки, бережно вытирая его пушистым, мягким полотенцем. Едва Чан переступил порог спальни Сынмина, прямо от его шеи послышался приглушенный, сонный голос. — Отнеси меня к себе, — Сынмин даже не потрудился открыть глаза, полностью доверяя Чану. Чан, усмехнувшись его детской непосредственности, без колебаний послушался.