Grand Prix

1. M. Verstappen 1:27:02.624 25pts

2. C. Leclerc +17.993s 18pts

Ночь над Яс-Мариной была тёплой, сухой и почти безветренной. Мягкий песок пустыни лежал неподвижно, а огни трибун отражались в зеркальной глади залива — словно сама трасса выложена из стекла и огня. Финал сезона. Макс Верстаппен ожидал гонки, как человек, которому больше нечего доказывать. Восемнадцать побед, тысяча кругов лидерства — и всё равно тот же холодный фокус в глазах. Он знал: даже если сезон давно выигран, каждый старт — маленькая война, где побеждает только тот, кто не сомневается. Рядом — Шарль Леклер. Второе место на старте, но в груди — надежда, пульсирующая в такт двигателям. Он знал, что у Ferrari сегодня нет оружия, чтобы сокрушить Red Bull, но есть гордость. А иногда гордость заставляет ехать быстрее, чем позволяет машина. Старт — как выстрел. Леклер попытался прорваться внутрь, но Макс сразу закрыл траекторию, точно отмеряя угол. Поворот 1 — и уже ясно, что отвоевать позицию будет почти невозможно. Red Bull ушёл вперёд, оставляя за собой тонкую полоску горячего воздуха. Гонка превратилась в его привычный ритуал — дистанция, контроль, безошибочная машина, как продолжение его самого. Шарль держался. Круг за кругом, словно гнался за тенью. Каждый сектор — борьба с секундомером и собственной усталостью. Он не атаковал безрассудно — он выжидал, искал малейший сбой, но Red Bull не оставлял шансов. После первого пит-стопа Макс снова вышел лидером — чисто, безупречно, будто каждая секунда заранее записана в сценарии. Ferrari зашла позже, в надежде на более свежие шины, но разрыв лишь рос. К двадцатому кругу отставание — уже десятки секунд, но Шарль не сдавался. Он знал, что каждая сотая может стоить команде второго места в Кубке конструкторов. Его голос в радио короткий, сосредоточенный, как у человека, который не боролся за победу, но за честь. Финиш приближался. На горизонте — мерцающий закат, уходящий в пурпур. Но чуда не произошло. Макс пересёк финишную черту первым — в девятнадцатый раз за сезон. Ещё один штрих к эпохе, которую он выстроил вокруг себя. Леклер финишировал вторым — с тем самым выражением, где усталость смешивалась с гордостью. Он сделал всё, что мог. Его Ferrari блестела под огнями. Пусть и без победы, но не сломленная. Звук турбин стихал, и наступала особая тишина — та, что бывает только после долгой гонки, когда пульс ещё гудит в ушах, а руки всё ещё помнят вибрацию руля. Макс сбросил скорость и на мгновение просто ехал — один, без соперников, без давления. По радио тихо звучали поздравления, но он отвечал коротко, почти устало: “Что за год… невероятно.” Его голос был ровным — будто он не до конца осознавал масштаб сделанного. Девятнадцатая победа. Завершённый сезон, где никто не смог его остановить. На последнем прямом он дал волю машине — короткий вираж, дым, рев шины, круг дыма, растворяющийся в свете прожекторов. Донаты — как подпись под годом, который принадлежал только ему. Толпа взорвалась аплодисментами, будто подтверждая: да, ты был королём этого сезона. Леклер — второе место — чистое, заслуженное, но всё равно слегка горькое. Он выключил двигатель, снял перчатки, и несколько секунд просто сидел, глядя на панель. В ушах трещало радио: поздравления, слова поддержки. “Ты сделал все, что мог, Шарль.” Он тихо кивнул — сам себе, не команде. Да, он сделал всё, что мог. Когда оба выбрались из кокпитов, воздух вокруг был густ от жара, запаха бензина и песка. Макс, улыбаясь, обменялся рукопожатием с механиками, а Шарль подошёл чуть позже — усталый, но с прямой спиной. Они коротко встретились взглядами. В них не было враждебности — только признание. В этот вечер их разделяло восемнадцать секунд и два разных мира. Позже, в комнате охлаждения, где пахло резиной и потом, они обменялись парой слов. Но в воздухе всё ещё стояло то самое напряжение, которое понимали только они двое. — Хорошая гонка, мэйт, — сказал Леклер. — Ага, ты хорошо боролся, — ответил Макс. На подиуме прожекторы ослепляли, как полуденное солнце. Гимн Нидерландов звучал над Yas Marina, а Макс стоял спокойно, глядя вперёд — без лишнего пафоса, будто прощался не только с сезоном, но и с той машиной, в которой провёл рекордный год. Рядом Леклер — тихий, собранный, с тем особенным выражением, когда человек гордится собой, но знает, что этого всё ещё недостаточно. Он аплодировал победителю, потом взглянул в зал, где под флагами Ferrari стояли болельщики в красном. Улыбнулся — чуть грустно, но искренне. Шампанское брызнуло вверх, золотыми каплями падая на борта подиума. Макс смеялся, поднимая кубок, а Леклер — просто стоял, позволив пене стекать по костюму. В этот миг было ясно: один празднует эпоху, другой — обещание вернуться. А потом всё закончилось: вспышки камер, микрофоны, улыбки для прессы. Макс говорил о благодарности команде, о сложной зиме, о том, что превзойти этот год будет трудно. Шутил о прошедшей гонке. Шарль — о прогрессе Ferrari и о том, что, к сожалению, они еще далеки от уровня Red Bull. Когда трасса погасла, а зрители начали расходиться, Макс ещё раз посмотрел на подиум. Шарль уже шёл к боксам, медленно, с шлемом в руке. Ночь над Яс-Мариной снова тиха. Сезон закончился так, как будто он был написан заранее: Верстаппен — неоспоримый король, Леклер — его самый благородный соперник. И всё же в том, как Шарль смотрел на трибуну под конец, было что-то большее, чем поражение. Это был взгляд человека, который пообещал себе — однажды он вернётся сюда не за вторым местом. Шум праздника стих только к двум часам ночи. Макс вышел из лаунжа, где до сих пор гремела музыка — там остались механики, инженеры, кто-то из спонсоров. Все смеялись, вспоминали сезон, рассказывали смешные истории про пит-стопы и случайные штрафы. Но ему вдруг стало тяжело дышать — слишком много голосов, света, внимания. Он хотел просто тишины. По дороге в отель он чувствовал странное опустошение. Победа — девятнадцатая, рекорды, овации — всё это звучало как шум на фоне внутренней усталости. Он уже не был в том адреналиновом потоке, где жил весь сезон. Теперь осталась только тишина — и какое-то смутное воспоминание, которое он не хотел трогать. Лос-Анджелес. Он отогнал мысль, как будто дотронулся до ожога. В холле пахло кофе и морским воздухом. Макс уже собирался подняться в номер, когда краем глаза заметил знакомую фигуру у барной стойки. Красный костюм Ferrari, расстёгнутый воротник, бокал с остатком красного вина. Шарль. Он сидел один. В баре почти никого не было — только тихая музыка и бармен, скучающе протирающий бокалы. Макс остановился, поколебался. После Лос-Анджелеса он старался не оставаться с Шарлем наедине: каждый разговор превращался в неловкость. Но пройти мимо тоже казалось неправильным. Он подошёл ближе. — Ты всё ещё здесь? — тихо спросил Макс. Шарль поднял глаза. Усталые, блестящие, с той мутной мягкостью, что бывает после нескольких бокалов. — Кажется, да. Хотя я думал, что уже ушёл, — усмехнулся он. Макс сел рядом. Заказал джин-тоник — один, на автомате. — Хорошая гонка, — произнёс он, чтобы хоть что-то сказать. Шарль покачал головой: — Пожалуйста, только не о гонках. Не сегодня. Он говорил спокойно, но в голосе сквозила усталость, почти безысходность. — Восемнадцать секунд, Макс… — Не думай об этом. Сезон закончен. — Да. Для кого-то он был бесконечно длинным... — Шарль усмехнулся и допил остатки вина. Пауза. Макс не знал, что ответить. Он хотел просто, чтобы Леклер не сидел тут один. — Пойдём, — сказал наконец. — Уже поздно. — Наверное... Шарль встал слишком резко и едва не потерял равновесие. Макс быстро подхватил его за руку. — Осторожно. — Всё нормально, я просто… устал. Они шли по коридору молча. Тёплый свет ламп ложился на стены, шаги отдавались гулко. Макс чувствовал, как Шарль время от времени чуть склонялся к нему, словно не до конца держал равновесие. У двери Шарль остановился, и посмотрел на Макса чуть дольше, чем нужно. — Многие этого не видят, — сказал он неожиданно. — Но ты хороший человек, Макс. — Просто ложись спать, — закатив глаза, тихо ответил Макс, подталкивая Шарля к номеру. Он помог ему пройти внутрь, аккуратно усадил на кровать, и начал помогать стягивать куртку. В какой-то момент их лица оказались слишком близко. Шарль замер: — Можно? — спросил он, невинно смотря Максу прямо в глаза. Тот не понимал, на что конкретно просил разрешения Шарль. Но если это поможет быстрее уложить того спать — он согласен. Верстаппен неуверенно кивнул. Шарль, прикрывая глаза, медленно приблизился к Максу, целуя его в губы. Макс, тысячу раз представлявший их серьезный разговор с Шарлем, продумывавший как он будет себя вести, решивший, что точно больше ничего подобного не допустит, осторожно отвечал на поцелуй. Эти мягкие, но требовательные губы и семь джин-тоников в нем — не давали мыслить логически. Шарль мягко подтолкнул Макса к кровати. Верстаппен сел, сам не веря, что снова не сопротивлялся. Даже не пытался. Шарль одним движением оказался у него на коленях, снова отрезая пути к отходу. Они смотрели друг на друга — долго, не отводя взгляда, будто старались понять без слов. Каждый ждал, что другой первым разгадает то, что сам не мог объяснить. Но в действительности ни один из них не имел ни малейшего представления, что творится в голове другого. Макс неуверенно положил руки Шарлю на талию, притягивая того чуть ближе. Леклер, ожидавший хоть чего-нибудь от Верстаппена, посчитал этот маленький жест согласием и, обвив руками шею Макса, начал страстно его целовать. Он уже без зазрения совести развлекался с языком Макса, то покусывая его, то посасывая, то ритмично проникая своим языком в рот уже трехкратного чемпиона мира. Шарль время от времени ерзал на коленях Макса, то подсаживаясь чуть выше, то сползая бедрами вниз, чувствуя, как что-то под ним начинает набухать. — Можно сегодня я… — но Шарль не дал закончить Максу, нежно целуя его, прерывая на середине предложения. — Ты и так выиграл сегодня, — Шарль поцеловал его в щеку, затем чуть ниже уха. — Можешь мне хоть что-то оставить? Макс шумно выдохнул. Он никогда не думал, что будет спать с парнем. А если и думал, то ну уж точно не представлял себя снизу. И вот он уже второе гран при подряд разрешает Шарлю делать с ним всё, что тот пожелает. Пара поцелуев, пара смен позиций и вот уже Шарль нависал над Максом в кровати. Мешавшая одежда уже давно где-то валялась. Было очень непривычно, но Макс давал Шарлю полностью контролировать процесс, не пытаясь перехватить инициативу, лишь отвечая на его ласки. — У тебя есть смазка? — Шарль на секунду отстранился, прикусив губу, оценивая парня под собой и планируя переходить на следующий этап этого вечера. — Мы у тебя в номере, — чуть хриплым от возбуждения голосом ответил Макс, отводя взгляд в сторону. — Оближи, — Шарль поднес два пальца ко рту Макса. — За… — он не дал Верстаппену закончить предложение, проталкивая пальцы внутрь, как только тот открыл рот. — Давай, Макси, поработай языком, — Шарль мурлыкал пошлости на ухо Максу, наблюдая за его реакциями, наслаждаясь моментом. Макс послушно начал облизывать пальцы Леклера, сам удивляясь своей покладистости. — Расслабься, — прошептал Шарль Максу, прикусывая мочку уха. И Макс попытался, но сказать легче, чем сделать. Шарль вытащил влажные пальцы, принимаясь активно с языком целовать Верстаппена, параллельно раздвигая тому ноги, что никак не способствовало расслаблению. Шарль немного помассировал колечко внизу, слегка смачивая его, и затем медленно ввел один палец. Макс прогнулся в спине, сжимая палец внутри себя, рефлекторно пытаясь избавится от чего-то инородного в нем. Шарль усмехнулся в поцелуй, медленно двигая пальцем сначала назад-вперед, а затем начиная понемногу сгибать его внутри, растягивая Макса. Верстаппену было так же странно и непривычно, как и в первый раз. Но сейчас он чувствовал, как Шарль старается быть нежнее, как старается не сделать ему больно. Макс, прерывисто дыша, в очередной раз попытался расслабится, чувствуя как Шарль вводит второй палец. Он хватался за плечи Леклера, закрывал глаза и пытался отвернутся. Казалось, все его естество было против этого, но он почему-то продолжал разрешать Шарлю делать это. — Возьмешь в рот? — Макс широко раскрыл глаза, не понимая, пошутил сейчас Леклер или нет. — На сухую может быть немного больно. — Поясняюще промурлыкал Шарль, покрывая шею Верстаппена поцелуями. Макс закрыл глаза, облизывая пересохшие губы. Ему казалось, что хуже уже некуда. Со дна постучались. Всё зашло слишком далеко. Как это вообще произошло. Как он снова оказался в такой ситуации. Макс зарекся больше никогда не пить в своей жизни. Он помнил, как после того раза в Лас Вегасе ему было больно ходить на утро. Он никогда в жизни не хотел больше испытывать такого, поэтому он решил, что если что-то из этого потом всплывет в разговорах — он обвинит во всем алкоголь. Макс кивнул. Леклер достал пальцы из уже достаточно разработанного Верстаппена и лёг на бок рядом, хищно смотря на слегка растерянного Макса. Тот старался смотреть хоть куда, но не Шарлю в глаза. Это было слишком для него. Макс медленно спустился к возбужденному члену Леклера и начал неуверенно облизывать его. То с одной стороны. То с другой. То головку. Шарль тихо постанывал, наблюдая за Максом. В какой-то момент он не выдержал, отвлекая Макса от его неумелых облизываний, и притянул его к себе, вовлекая в мокрый поцелуй. Он снова подмял под себя Макса, устраиваясь у него между ног. Шарль аккуратно толкнулся в Верстаппена, пока тот в очередной раз безуспешно пытался расслабиться. Леклер в этот раз был нежнее, не входил резко, давал время привыкнуть, но все равно время от времени Макс прикусывал губы от боли и неприятных ощущений. Шарль, наконец войдя до конца, лег на Макса, покрывая тело того поцелуями. — Скажи, когда привыкнешь, — Макс покраснел ещё сильнее от такого. Уж что-что, а говорить он ничего не собирался. Только коротко кивнул. Шарль взял Макса за руки, переплетая пальцы и заводя их Максу за голову. — Ты так приятно сжимаешь меня, — Макс закрыл глаза, еле сдерживая стон, когда Шарль внезапно начал двигаться в нем. — Если ты будешь молчать, как я узнаю, где тебе приятнее всего, — ещё один толчок, прошедший прямо по простате, заставил Макса застонать в голос. Шарль усмехнулся, покрывая мелкими поцелуями шею и грудь Верстаппена. Шарль секунду за секундой терял выдержку, начиная двигаться всё быстрее и резче, надеясь, что Макс уже достаточно привык. — Хочешь, я тебе подрочу, — очередной шепот на ухо. А Макс хотел. Очень хотел. Но говорить это вслух… Нет. Он просто в очередной раз лишь кивнул. Снова. — Скажи, — Шарль не смотрел на Макса, занятый облизыванием одним из его сосков. Когда ответа не последовало — Шарль чуть прикусил его, срывая ещё один протяжный стон с губ Макса. — По-подрочи… — Макс прерывисто дышал, закрыв глаза. — …мне, пожалуйста. Шарль отпустил одну руку Макса, которой тот тут же прикрыл лицо, и начал в том же темпе, в котором он входил в него, надрачивать. Они кончили почти враз. Шарль в Макса. Макс себе на живот. Оба тяжело дышали. Макс немного подрагивал. — Подай салфетки на тумбочке, — очень буднично попросил Шарль, будто они занимаются таким каждый день. Макс протянул салфетки. Шарль сначала аккуратно стер всё с живота Макса, затем, закинув одну его ногу себе на плечо, начал вытирать там, откуда тонкой струйкой сочилась его собственная сперма. Макс был готов сгореть со стыда. А Шарль, закончив всё вытирать, поцеловал Макса куда-то чуть ниже колена и, положив его ногу обратно на кровать, пошел выкинуть использованные салфетки в мусорку. — Я в душ, — бросил Шарль заходя в ванную комнату. Макс снова кивнул, избегая смотреть Леклеру в глаза. Как только дверь в душевую закрылась — он тихо начал собираться. Макс не был готов говорить об этом сейчас. И врядли когда-то будет. Верстаппен на мгновение задержался у входной двери, бросив взгляд в сторону ванной комнаты, тихо вышел и закрыл за собой. Коридор был пуст. Где-то снизу доносились отзвуки музыки — остатки праздника, который давно уже закончился для него. Он вернулся к себе, выключил свет и лёг на кровать, не раздеваясь. Впереди была долгая зима. И впервые за весь сезон его голова была забита чем-то кроме гонок.