До Луны и до Солнца

~~~ Как и любая иная история, эта имеет свой исток. И однажды разыщет свое устье. Не ведая будущего, никто не в силах предсказать, где волки обретут конец своему роду, однако, зная прошлое, храня его, священное, в собственной памяти и передавая молочным волчатам вместе с воем, обращенным к Луне — устье этой истории будет сохранено. И река слов будет течь, пока последний из детей великого Хведрунга будет жив. Всё начинается на вершине Мирового древа, величественного Игдрассиля. В великий Асгард, где деревья плодоносят круглый год, в доблестный Асгард, что славится миром и процветанием на все девять миров — туда прибывает дитя ледяного великана. Черноволосый, нескладно-хрупкий, он выделяется на фоне рослых и крепких асов с самого своего рождения. Однако, вместе с его появлением меж стен Золотого дворца, появляется и ложь. Сам Король богов, Один Всеотец, нарекает это дитя своим кровным сыном, наследником престола Асгарда. Много позже тех малых лет Хведрунг напишет: «Жизнь изгоя, в том виде, в котором мне довелось ее знать, пожалуй, была не столь плоха. Я отличался от них с самого своего рождения, и мне потребовались столетия на то, чтобы понять — чему бы я ни обучился, как бы умен ни был и сколь велика ни была бы моя магия, ничего из этого не будет достаточно, чтобы они приняли меня за своего. Та злоба, которую порождает подобное отношение, была всегда велика мне, и в младшие годы, и даже поныне. Однако, подле тех, кому удавалось убаюкивать эту злобу любовью, я мог и жить, и дышать.» Столь много времени спустя тех событий уже не получится догадаться, чем руководствовался Всеотец, Король богов, и каковы были их с Королевой матерью, Фриггой, разговоры, когда они решали судьбу малыша-великана. Эти события случились столь давно, что даже гадание на костях молочных щенков не даст ответа. Обуяла ли их гордость после победы в новой войне меж мирами? Или они хотели подарить дом ребенку-полукровке, что стал бы изгоем и для собственного Етунхеймского холода, и для любого иного мира? Пыль тех событий навечно разлетелась во все стороны космического пространства. Однако, что известно достоверно и точно — честному и доблестному слову Короля богов никто не поверил. Будучи преданными ему, подданные не посмели усомниться в родословной малыша-великана вслух. Но по мере его взросления напряжение вокруг него лишь нарастало. Много позже тех средних лет Хведрунг напишет: «Возможно, они жаждали этого с самого начала… Посадить меня в клетку. Сковать меня, наказать и умертвить меня. Ровно как война не кончается от того, что воин устал сражаться, любовь не взрастает там, где ее не желают вырастить. Из одного столетия в другое я извивался, будто змея, чтобы только понять, какая из моих личин является наиболее предпочтительной. Я был добр и мягок с ними — они отвечали мне злобой. Тогда я был зол и ядовит с ними — они отвечали мне гневом и ненавистью. Однажды Он дал мне необычайно мудрый — что всегда было для него редкостью, — совет, предложив просто забыть о них. И тогда я забыл, и в Его мудрости была своя правда, потому что она возвратила мне свободу быть. Но эта же мудрость имела ту прореху, которой никогда не обладали Его доспехи — они так и не забыли про меня. Столетия на пересчет они ждали дня, когда я паду. Как изгой, как нищий побирушка, как нахлебник и паразит, прибившийся к их двору… Конечно же, они дождались  этого дня.» — Я сказал, что она не пойдет! Даже заговаривать об этом не смей, слышишь меня?! — сквозь рев в наушниках голос Джека прорывается, будто лев — сквозь стадо напуганных буйволов. Пыль саванны поднимается чуть ли не громче топота копыт, но льву очень нужно и потому он бежит наперерез… Куда именно он бежит? Сосредоточиться не получается. Обвинить в этом Джека, или маму, или их ругань — тоже. Сегодня ночью кто-то умрет. Это становится понятно ещё прошедшим утром, но Лили по привычке выключает телефон, как только переступает порог школы. Вообще-то, в этой ее привычке стоит винить папу, — он считает, что она слишком много отвлекается на чат для щенков Брока, в котором состоит, — но как будто нежеланное согласие с ним очень объективно: пару лет назад, в одном из семестров, у нее так сильно съехали табеля, будто не она знала всю программу того года наизусть. Поэтому на те новости — которые приходят утром в чат волчиц, и часа через три в чат щенков, — Лили опаздывает. Она прочитывает их только ближе к вечеру. Уже после того, как забредает вместе с Верноном в кафешку за мороженным и попутно выслушивает всё крайнее неодобрение, которое накопилось у него после прочтения последнего исследования по квантовой физике. Васька с ними не идет, как, впрочем, и Лукас — он опять везет ее домой на своем велосипеде. Она просто больше не может идти на каблуках, вот он ее и везет… Лили не знает, где в ее собственных кармашках находится столько силы, чтобы промолчать любую колкость и про каблуки, и про недостойных идиотов, но — у нее получается это. Да и мороженое оказывается вкусным. А ещё Вернон — впервые, быть может, — рассуждает о своей физике_для_гениев не так заумно как обычно. Пару раз Лили кажется, будто она понимает что-то. Но часа в четыре она все равно возвращается домой. Вернон провожает ее до подъезда, машет рукой на прощание. Завтра в школе они встретятся вновь. Очередной день будет таким же, таким же, таким же… Тот самый день приходит бесшумно и долго наблюдает издалека. Лили включает интернет, пока поднимается в лифте на свой этаж. Заходит в чат для щенков, конечно же, первым делом, прям пока открывает входную дверь. И переступает порог секунда в секунду, когда в череде накопившихся сообщений ей попадает одно крошечное, почти малюсенькое, написанное Айкой. «папу поймали» Два ублюдка в камуфляже и складками бронежилета на месте сердец. Один светловолосый, истинный символ кровавой бойни. И другой, темный, а ещё чрезвычайно тихий… Лили даже не замечает, как остается стоят на пороге минут на пять. Она просто смотрит на одно-единственное, на самое важное сообщение, следом за которым в чате начинается адовая суета — новость, уже разлетевшаяся среди взрослых волчиц, поражает щенков. Те, кто постарше, пытаются успокоить тех, кто помладше. Те, кто помладше, пытаются… Что они делают? Лили не знает. Говоря откровенно, это даже не ее стая. У нее здесь прав и свобод ещё меньше, чем у того же Патрика. Хотя сравниваться с ним явно нелепо — он все-таки главный любимчик альфы. Но так или иначе. Это не ее стая. Но Брок ее очень любит, а ещё любит ее маму. Он уважает их. Он заботится о них. Конечно-конечно, им это вовсе не нужно, но именно он учит Лили бегать так быстро, как не смог бы никто, а ещё именно он учит ее разделывать дичь. Мама все это тоже умеет, но ей нужно работать — потому что люди платят за свет и газ, а ещё покупают еду в продуктовых. И носят одежду, да. Куда ж без одежды-то. Поэтому Лили многому учит Брок. Давно ещё начинает, через год или два после того, как выясняется, что он тоже волк и они с мамой — любимицы Джека, как любит звать их Родригес, — волчицы ничуть не меньше. Говоря откровенно, он начинает нравиться Лили сразу же, но она не показывает этого ещё месяца три. Или просто очень старается не показывать… В те времена Джек все еще не ощущается привычным, хоть немного знакомым, а тут, вот, пожалуйста — к странному Джеку добавляется небольшая компашка из одного волка и трех людей. Когда Брок узнает об их существовании, — и заодно о том, что Джек, один из лучших патрульных Трискелиона, живет с волчицами в одной квартире, — оказывается уже слишком поздно. Но Банни все равно заглядывает на чай, а ещё приводит к собой Меган. Они с мамой живут в Вашингтоне к тому моменту уже пару лет, но с Меган Лили знакомится впервые. Если Банни помогает им устроиться здесь, а Джо как будто остается на подхвате и тут, и там, то Меган… Ну. Лили знает ее имя. Знает, что она водит ярко-зеленый Aston Martin, а ещё очень классно выигрывает судебные дела. Возможно, для знакомства через слова Банни и Джо этого должно быть достаточно, но в реальности все оказывается как-то по-дурацки. Впервые придя в гости, Меган приносит ей погрызушку. Лили тогда уже одиннадцать волчьих или вроде того, поэтому иметь дело с погрызушкой она отнюдь не собирается. Вежливо принимает ее, сделанную в виде мячика, вежливо собирается забросить подальше в какой-нибудь ящик стола… Возможно, Меган знает какой-то секрет. Он касается магазинов с игрушками для собак, или мячиков, или жизни в принципе. Но даже если она не знакома с ним вовсе, даже если никакого секрета нет — ту подаренную погрызушку Лили почему-то теперь всегда таскает с собой. Да, до сих пор. Если Лукас когда-нибудь об этом узнает, точно будет смеяться. Но его смех так же пуст, как внимание Брока к окружающему пространству: к моменту, когда он узнает о существовании Кейли и Лили, его волчицы уже успевают помочь им переехать, освоиться и кое-как встать на ноги. Пожалуй, если бы они, волчицы Брока, захотели обмануть его в чем угодно, это не составило бы большого труда. Из мира, находящегося снаружи наушников, раздается ответный крик: — И что тогда? Что дальше?! Я не стану собирать вещи, я не оставлю ее здесь одну, а ты…! — мама кричит так же громко, как и Джек. Это длится уже на протяжении получаса, а может и больше. Пока он пытается собирать их вещи, она разбирает все назад. Теперь у них в спальне совершенно нереальный бардак. Сосредоточиться на страницах рукописного дневника не получается, правда, вовсе не из-за чужой хаотично разбросанной одежды. Тут не при делах и крики Джека, и крики мамы, а ещё — громкая, постепенно начинающая раздражать музыка. Просто сегодня такой день. Тот самый день, который Лили, пожалуй, ждала все пять лет, но к которому совершенно не была готова. Мама снова кричит: — Ты не сможешь посадить ее в бетонную коробку из страха, что ее отстрелят там, за ее пределами! Ауч. Это очень хороший аргумент. Джек никогда не может что-либо ему противопоставить. Пусть они не так уж часто ругаются, — и очень редко из-за самой Лили, — на это он никогда ничего не отвечает. Потому что здесь нечего ответить. Потому что это — правда.  Все его отцовские инстинкты никогда не будут стоять выше инстинктов звериных, которых у него нет. Работает ли это так же у Брока? Временами Лили кажется, будто она не понимает его вовсе. Но все же он нравится ей. Из него получается хороший, совсем не ершистый волк-наставник, он значительно умен, а ещё от него хорошо пахнет. По прошествии стольких лет Лили, правда, так и не находит аналогов этому запаху. Но, каким бы он ни был, все его ноты протягиваются прочь от покоя. Покой и безопасность. Вот как Брок пахнет. И все равно остается сложным. Нет-нет, даже не так — он походит на сломанный кубик Рубика. Каждый раз складывая его, под конец понимаешь, что один цвет находится не на своем месте. Отнюдь не пара цветов, в этом-то и загвоздка. Один определенный цвет и не на своем месте… Несколько лет назад, когда только началась вся эта история с двумя ублюдками с камуфляже и без сердец, мама тогда очень многозначительно сказала папе: «влюбленный волк уже не хищник». Этот разговор определенно был не для ушей Лили, она должна была крепко спать, но привычно ждала позднего возвращения Джека с миссии. И он вернулся. И он сказал, что они нашли там, на этой миссии. Почему-то одного лишь присутствия светлого ублюдка было недостаточно для того, чтобы мама сказала что-то подобное. Она это произнесла, лишь когда темный появился. Лили тогда подумала, что это очень и очень грустно, — всё это, от начала и до конца, — потому что из Брока всегда был отличный хищник. Это, пожалуй, было самым важным, что ей в нем нравилось. У него была огроменная стая. И не было проблем с обращением. Но при взгляде на него перед глазами оказывался кто-то настолько невероятно обычный. И в человеческой ипостаси, и в волчьей… — Ты собираешь вещи, и я собираю вещи, и она — тоже собирает вещи! Потому что мы уезжаем, Кейли! Мы, блять, уезжаем, и это не обсуждается! —  контраргумента Джек так и не находит. Он выдерживает долгую паузу, явно пытаясь продышать свою злость, но по итогу все равно кричит вновь. Из-за их скандала теперь вся квартира пахнет так: и злостью, кусачей, требующий действий, и страхом. Ей бы хотелось сказать, что страхом пахнет кто-то определенный, но нет. И мама, и папа, оба пахнут им и злостью. Чем пахнет сама Лили, она не знает. Но судя по тому, как внутри все крутит от неимоверной обиды на Брока, ответ является остаточно очевидным. Джек вновь кричит: — Ты думаешь, мне это нравится?! Здесь был мой дом! Здесь была моя проклятая работа, Кейли! Знаешь скольких мы спасли за прошедшие шестнадцать лет?! Сотни волков, волчиц и щенков! — забавно, но на это контраргумента обычно не находится у мамы. Иногда, не так уж редко, Лили кажется, будто они одинаковые. Просто Джек — не волчица. А в остальном… Очень много схожести. И такая большая пропасть между волчьим да человеческим. Мама однажды сказала, что влюбилась в Джека за то рвением, с которым он пытается преодолеть ее, эту самую пропасть. Почему в нее влюбился сам Джек, Лили никогда не спрашивала. Да и так уж ли это важно? В их спальне что-то гулко падает на пол. Похоже, это одна из маминых гантелей. У кого-то явно вздрагивают руки. Лили вздрагивает тоже. И Джек говорит неожиданно тихо, так тихо, что ей еле удается разобрать слова сквозь гомон музыки: — Но Брок выбрал свой путь, и я не пойду на помост следом за ним. Я не пущу вас на этот помост следом за ним, Кейли… На первый взгляд он, этот сломанный кубик-Брок, ведь совсем обычный. Он одевается в обычные вещи, почти никогда не хвастает, только если дурачится, а ещё не пытается возвышаться. Из него получается очень хороший старший друг, если так посудить… Потому что на первый взгляд в нем нет ничего примечательного, но первый же вдох рядом с ним — всегда информативен. Мама однажды сказала, что от него пахнет именно тем, кем он является, а не тем, кем выглядит. Он — альфа. У него — огромная стая. И дело здесь даже не в том, чтобы участвовать в ее развитии или взрослении… Для начала стоит отметить, что в прошлые времена стаи никогда так не создавались. Да, был альфа, и вокруг него, помимо его волчицы и щенков, сами собой собирались другие волки и волчицы с щенками. Но нацисты под руку с построенными резервациями быстро внесли свои коррективы: при том, что хороших альф всегда было не так просто разыскать, сейчас их можно было пересчитать чуть ли не по пальцам. Стаи, подобные той, которая была у Брока, не являлись редкостью. Однако, не имели и половины такой величины. Стоило ли говорить о вероятности их длительного выживания? К сожалению, даже захудалой статистики у Лили на руках не было. Все, что она знала, так это то, что Брок выглядел обычным, но в реальности был крайне влиятельным. Потому что от него пахло альфой большой стаи. Не просто тем, кто повязал кучу самок и теперь двигается исключительно на топливе гордости за себя. Именно тем, кто в любой момент времени обеспечит защиту, притащит свежую дичь или сделает что угодно, что будет необходимо. Другие волки боятся его. Лили не знает точно, но через пару лет после того, как они с мамой знакомятся с ним, в тот раз, когда она говорит про то, как от него пахнет, она добавляет: другие волки боятся его, а если нет, так им стоило бы — начать бояться его. Лили тогда не до конца понимает, что она имеет в виду. Говоря откровенно, она и до сих пор не уверена, что понимает. Пускай ей уже шестнадцать волчьих, — и целых сорок человеческих, ещё бы лет восемь и она была бы ровесницей Джека, — она все еще остается неполовозрелым щенком. Поэтому пока что для нее от Брока пахнет безопасностью и покоем. Но закончится ли это раньше, чем Брок умрет? Вернувшись из школы домой сегодня, Лили остается стоять на пороге минут на пять. Она смотрит на сообщение, которое в общий чат присылает Айка. Скорее всего, она прячется в шкафу после того, как узнает, что Брока поймали. Она вообще любит прятаться в шкафу, и по поводу, и без него. Банни в ее спальне пару лет назад даже сделала целую комнату-шкаф. Малюсенькую, конечно, но по мнению Айки там было всё самое важное — запас фонариков, аж шесть штук, тетрадка с флюоресцентными наклейками и три мягкие подушки. Айка однажды сказала, что с этим всем можно и конца света не бояться. Ответить ей что-либо, написать хоть что-то в чате для щенков — сегодня у Лили не вышло сделать ничего из этого. Уже несколько часов кряду в ее голове крутилось лишь одно: когда Брока не стало, Айке было двенадцать волчьих… Ей бы не хотелось произносить это ни единожды. Но — Броку было плевать. Тяжко вздохнув, Лили закрывает рукописный дневник в потертой, очень старой кожаной обложке. Первая страница так и остается заложена кожаной закладкой. Продвинуться дальше нее у Лили не получается, музыка начинает то ли раздражать, то ли душить, а ещё время… Время заканчивается. Стоит ей стянуть наушники с головы на шею, как из родительской спальни раздается громкий, саркастичный смешок: — Брок?! — это мама так смеётся. Это очень и очень плохой знак, вот что Лили сказала бы Джеку сейчас, если бы была рядом. Впрочем, после стольких лет Джек знает это и сам. Лили слышит, как он вздыхает. Даже не видя его, представляет, как он трет уголки глаз пальцами, пока мама вдыхает глубже и резко упирается кулаками в бока. Они всегда ругаются одинаково. Редко ругаются, но так или иначе — громко. Кейли рявкает так, что у Лили инстинктивно дергается плечо: — Речь не о Броке, Джек! Речь о волках! Речь о нас, черт тебя подери! Если Палач тронет его, у нас будет карт-бланш на его убийство! — это все потому что мама сама по себе вспыльчивая, — яркая, будто салют, вот как однажды охарактеризовал ее Родригес, — а Джек не любит отступать. Оно и понятно, ему так, наверное, по профессии положено, чтобы Брок не лажал больше нулевого количества. Однако, в настолько фундаментальных вопросах к компромиссу им с мамой всегда прийти очень сложно. — Ты думаешь речь идет о каком-то проходном омеге? Последняя стая подобной величины существовала больше сотни лет назад! И это были предки Ханны, на секундочку! О да, точно. Тетя Ханна. Джеку вряд ли есть дело до ее имени, он ни с ней, ни с кем угодно из волков никогда не познакомится. Даже Банни в лицо не знает, а она, между прочим, их с мамой любимая старушка-покровительница — не подскажи им лет восемнадцать назад Джуно, что они могут найти помощь и дом здесь, в Вашингтоне, так бы и скитались, наверное, до сих пор. Конечно, к Ханне она не имеет никакого отношения. Кроме того, что они обе волчицы Брока. Но, говоря откровенно, у Брока их, этих волчиц, столько, что стоит уже говорить не «они у него», а «он у них». Как плюшевый медведь, любимый всеми бесчисленными сестрами одного дома, ей-богу… Но у тети Ханны стая и правда огромная. Во-первых, это финны, их предки буквально были потомками самого Фенрира. А во-вторых, они очень пристально следят за чистотой рода — чтобы не было чужих примесей, в особенности с юга или востока, там волки все маленькие, как на подбор. Поэтому потомство у них свое, у волчиц плодовитость бешенная, а внешний вид… Тетя Ханна сантиметров на пять выше Брока. Вряд ли так уж нужно судить именно по нему, — к примеру, Джек с ней одного роста, — но все же он волк, да ещё какой.  Таких волков, как он, ещё надо постараться найти, и все равно ведь не получится, нет-нет, даже не стоит сомневаться — таких волков, как он, на всей планете не сыскать. Почти шесть лет кряду одного присутствия Брока достаточно для того, чтобы Палач был жив. Разве же это шутки? Но тетя Ханна классная. Она приезжает в гости лет десять назад. Мама с папой тогда уезжают в отпуск вместе, оставляют Лили с Банни, но тут раз — прилетает тетя Ханна. Отнюдь не просто так, конечно: она привозит Броку Лиззи и Чеда, им тогда как раз исполняется три волчьих года. Помимо них, Ханна привозит ещё и своих братьев, огромных, будто две горы, близнецов Магни и Йона. Лили на самом деле не планирует знакомиться ни с кем из них, но, даже не будучи частью стаи Брока, его щенком, волчицей или кем бы то ни было близким к нему… Лили просто знакомится с Ханной. Банни балует её и заботится о ней, постоянно приглашая в свой салон на стрижку или сеанс массажа. Патрик то и дело достает ей билеты туда, куда их достать просто невозможно — Лили уже который год подозревает, что у него есть программный код, который скупает места в зале автоматически, как только открываются продажи. Меган звонит пару раз в неделю, спрашивает, как она, и всегда рассказывает о каком-нибудь новом интересном деле. Каждый раз, как Джо выбирается с Майком куда-то, помимо детской площадки, она зовёт Лили с собой, будь то цирк, зоопарк, океанариум или какой-то крутой аквапарк, находящийся на другом конце страны. Лили на самом деле не планирует ничего из этого. Но после того, как они с мамой перебираются в Вашингтон и Банни помогает им устроиться здесь, Лили однажды спрашивает у нее, у мамы — почему они делают это? Ей в ответ Кейли просто пожимает плечами и с легкостью отвечает: они просто любят. И любовь их выглядит вот так. До того, как Лили успевает стянуть наушники с шеи, Джек уже кричит: — Какая, нахуй, Ханна? Ты вообще себя слышишь?! Какая Ханна, какой, к черту, карт-бланш…! — он не понимает. Пытается понять из года в год, целеустремленно и при том мягко, он старается изо всех сил, чтобы прощупать детали, чтобы осознать, какого быть тем, кем он никогда не станет, но… У него определенно получается многое. И все равно он остается человеком. Он, Джек, никогда не станет волком. — Ты просто жаждешь крови! Хочешь убить этого ублюдка собственными руками, а?! Все же сорвав наушники с шеи, Лили скидывают их на постель и тянется влево. Она поднимается с кровати, оставляя на ней и кожаный дневник, и все остальное, что там только лежит… Где-то в родительской спальне мама неожиданно рычит. Прямо так, в человеческой форме, просто берет и рычит. Лили только губы поджимает, уже подходя к комоду с одеждой. — Идет война, Джек! Ты не посмеешь не согласиться с этим! — все дело отнюдь не в кровожадности. Это просто ошибка Черной овцы. Почти шесть лет назад, когда появляется Палач, многие волки по всему миру готовят покушение на него — и небольшими группами, и поодиночке. Но ни одно нападение так и не оказывается успешным. Сейчас уже Лили даже не помнит, были ли они, эти самые нападения. Кейли добивает то ли весь конфликт, то ли Джека: — Ровно как и с тем, что твоя дочь — одна из волчиц, которые воюют на ней! Вообще-то, на краю постели уже лежит небольшая куча вещей. Лили готовит их несколько часов назад, когда только приходит из школы. У нее так и не получается ответить на сообщение Айки, но она справляется с тем, чтобы позвонить Джо. Почему-то именно она первой приходит в голову. Банни, конечно, сильно старшее нее и сильно мудрее, но Джо, как будто более обстоятельная. Если что-то надо сделать — она делает это быстро и без сомнений. Поэтому Лили звонит ей. Джо рассказывает, что Брока ещё не отпустили, что Кейли держит их в курсе через Джека и что СТРАЙК следит за происходящим в его камере. Если его отпустят, то, скорее всего, Палач поедет за ним. Джо не верит в это, ссылается на Меган — та говорит, что Палачу не выгодно драть шкуру с одного волка, когда он может забрать сотни шкур. Однако, если Брока не отпустят, то они пойдут штурмом на Птичник этой ночью. Лили пойдет с ними. Она не произносит этого, Джо не спрашивает, разрешит ли ей Кейли и что скажет Джек, но — Лили просто звонит ей. Чтобы узнать, куда ей идти после заката и какие вещи с собой брать. Не собираясь соглашаться с чужими словами, Джек кричит: — Она не волчица, Кейли! Она всего лишь щенок! — что-то в его голосе дергается, вздрагивает интонацией, и Лили замирает. Пальцы, схватившиеся за толстовку, лежащую в ящике комода, сжимаются крепче, чуть ли не до треска ткани. Это страдание, сотканное из страха и любви, что звучит в его голосе, привычно режет по сердцу. Есть конфликты, которые никогда не заканчиваются. Новый вдох Джека звучит так, будто он вот-вот зарыдает — это такой же плохой знак, как и смешок Кейли. Джек никогда не рыдает попусту. Ни он, ни Брок… А вот Родригес, между прочим, на глазах Лили плакал раз пять. Трижды от любви к Мей, единожды по пьяни и единожды — потому что очень сильно ударился локтем о дверцу кухонного шкафчика, слезы просто сами навернулись. Брок, конечно, сказал бы, что жизнь так не устроена, но Лили все еще считала, что им с Джеком было полезно плакать хоть немного чаще, чем раз в тысячелетие, ага. — Если ты научила ее рычать и охотиться, это ещё ничего не значит. Послушай меня… Я прошу тебя, послушай меня! — больше кричать никто явно не будет. Мама вздыхает, сбрасывает на пол какую-то вещь, которую пыталась убрать назад, из чемодана на полку. Лили же просто натягивает толстовку прямо поверх футболки и быстро меняет домашние шорты на свободные джинсы. Джинсы, к слову, тоже берет из комода. И зачем только вещи готовила заранее? Да, это было бессмысленно. Но иногда так бывает. А Джек шепчет: — Я не хочу вас потерять, слышишь? Я знаю, что вы меня переживете, но я не желаю переживать вас, Кейли. И я знаю, что Лили сильная, но я прошу тебя, я умоляю тебя, нам надо собрать вещи и быть готовыми бежать. Сейчас они помирятся, поцелуются, будут долго обниматься, а потом, скорее всего, пойдут ужинать. К моменту, когда Джек заметит, что она ушла, Лили уже будет на северной окраине волчьего леса. Возможно, она вернется живой к утру — он будет ждать ее. Возможно, она не вернется уже никогда… Он будет ждать ее все равно. И это разобьет ему сердце так же, как, вероятно, разбивает его мамин шепот, когда она говорит: — Джек, ты же знаешь… — только вот «я не бегу» так и не добавляет. Джек знает это. Они его любимицы, как говорит Родригес, и они же его проклятье. Ни единожды не пытаясь держать их прочь от драки, он каждый раз боится их потерять… На самом деле они с мамой тоже боятся. Но они знают, что на каждой миссии, где будет Джек, окажется и Брок. И значит Джек будет жив. Даже в присутствии Палача и Охотника, даже при условии существования всей этой чуши с парой — здесь нет альтернативы. Для защиты своих людей Брок сделает все, что будет необходимо. Благодаря ему бояться за безопасность Джека оказывается сложнее. Но у Лили Брока нет. Ни здесь. Ни в каждую из вылазок — ради того, чтобы помочь Лукасу нарисовать очередное граффити с волками на стене мэрии, или для того, чтобы перерезать новые провода на какой-нибудь водоочистительной станции, а может для того, чтобы залезть в полицейский питомник и подружиться там со всеми собаками… Там нет Брока. Только сама Лили, да Васька с Лукасом и Верноном. Спасти кого-то, освободить кого-то, напомнить всем о том, что волки до сих пор здесь, побегать наперегонки с патрульной машиной, попугать народ среди ночи — это все на самом деле тоже бессмысленно. Но сегодня ночью она разорвет Палача в клочья. И вернется живой. Так же без Брока, как делала и все прошлое. Уже когда она застегивает джинсы и плюхает пустой рюкзак на постель, из родительской спальни звучит голос Джека, больше похожий на звук дыхания пустыни: — У них глаза пустые, Кейли… Я видел, я клянусь тебе, в них нет ни людей, ни зверей, в них ничего нет, дорогая моя, у них пустые черные глаза мертвецов и все, что они могут нести, это смерть… — первым делом Лили закидывает в рюкзак дневник. Когда Ханна приезжает и привозит его ей, она говорит, что этой тетрадке — как уничижительно называет ее Брок, — больше двух тысяч лет. Ханна говорит, что она написана древними предками ее рода, что в ней есть магия, а ещё, рассказываемая ею история, реальна. Брок между ее словами то и дело вставляет какие-то гадости, но Лили их не запоминает: Брок не чтит богов, никогда таким не занимался. И пускай даже сама Лили не уверена, хотела бы она ударить Хведрунга по лицу или поблагодарить его, нет-нет, не существует среди живых того, кто ненавидел бы богов больше Брока. Да и среди мертвых таких нет. После того, как Ханна привозит ей этот дневник, Лили с ним не расстается. Она перечитывает его каждый месяц, почти наизусть выучивает строчки и всюду таскает с собой. У этой реликвии, как говорит Ханна, тысячи копий, и ее род столетия напролет развозит их по миру, отдает тем, кому считает нужным. Почему тогда Ханна выбирает ее, Лили не знает до сих пор. Сверху на дневник опускается ком джинсовой куртки, подаренный Джеком электрошокер и небольшая бутылка с водой. Пару злаковых батончиков она берет больше для Патрика, чем для себя — ей есть совершенно не хочется. В конце концов, она уходит на войну, верно? Джек шепчет где-то там, то ли в родительской спальне, то ли у мамы в руках: — Кейли, я умоляю тебя… Из этой ловушки нет выхода. Только побег. Он ещё не плачет, но вот-вот будет. Оно и понятно. Скорее всего, у него был чертовски поганый день. Он больше десяти часов в напряжении ждал, убьют Брока или нет. Пережив такое с нулевым выхлопом, открытой концовкой и дополнительной, ночной, серией, Лили, пожалуй, тоже расплакалась бы. Впрочем, судя по щекотке в носу, до этого остается совсем недолго. Вся квартира пахнет страхом и болью. Ее мама шепчет очень и очень твердо, но с еле заметной дрожью голоса: — Я не стану приказывать своей дочери бежать. И сама никуда не побегу. Конечно же, нет. Она — Волчица. Этот дом, прямо этот, в Вашингтоне, чуть ли не первый для нее. Ей нравится здесь, у нее очень крутая должность в филиале Bank of America, она любит своего мужа, растит дочь и… Она не побежит. В прошлом таким не занималась, — чего только стоят пара сожженных ею Бермудских островов, — а теперь-то тем более. Но ей все равно страшно. И, пожалуй, за Джека она боится много больше, чем за Лили. Джек — простой человек. Убить его так же легко, как разломать печенье для предсказаний надвое. Встряхнув головой, Лили поднимает глаза к потолку и долго-долго моргает. Вдыхает поглубже. Где-то в спальне Джек тоже пытается дышать, но все идет к одному, очевидному. Не собираясь из-за этого задерживаться или присоединяться к группе плакальщиков, Лили надевает наушники на голову, забирает с собой телефон, ключи от дома бросает в рюкзак. Уже обувшись, она выскакивает в окно без лишнего труда и шума. Пролетает пару этажей, мягко приземляется на каменную перегородку, стоящую посреди подворотни. У ее подножия уже ждёт припаркованный велосипед. Но раньше, чем Лили забирает его или вновь включает музыку в наушниках, она слышит, как Джек шепчет сипло и невыносимо больно: — Я просто хочу вас защитить… Я просто… О боги… Он все-таки плачет. Лили поднимает глаза к темному окну своей спальни на пару мгновений, хмурится. Возможно, ей понятно, почему волчицы Брока так любят и ее, и ее маму — пускай Брок не выглядит слишком любвеобильным внешне, но он хорош в том, чтобы любить. Он защищает, кормит, просто остается рядом, устойчивым и спокойным, или же делает что-то другое… Какие-то из волчиц, его волчиц, в этом похожи на него изначально, а какие-то, наоборот, только учатся этому после того, как знакомятся с ним. Та же Ханна, например — она из финнов. Они, вообще-то, не позволяют себе заводить потомство с другими волками, не своими. Однако, после того, как знакомится с Броком, она выбирает его. За этот выбор Броку приходится пройти через ритуальный бой сначала с Магни, а после и с Йоном, но — он побеждает. Вопреки сомнительному окрасу шерсти, у него хороший генофонд. И он умеет любить. Настолько, насколько это возможно, конечно. Благодаря ему и его возможному влиянию, Лили понятно отношение его волчиц к другим, но — Джек. Почему он, человеческий мужчина, любит их с мамой так сильно и так мягко? Лили спрашивает ее, маму, об этом однажды. И Кейли долго думает, глядя в одну точку, а после просто пожимает плечами. Она говорит — что не знает. Просто Джек есть. И Джек любит их. Втянув через нос побольше свежего воздуха, Лили заскакивает на велосипед и уезжает прочь из подворотни. Этой ночью кто-то умрет. Но это будет не мама, не Джек и никто из ее собственной, маленькой стаи. И это — хорошо.