До Луны и до Солнца

~~~ Однако, ни единой истории не будет достаточно наличия истока да устья. Пускай устье и является эфемерным, невидимо-далеким и призрачно-близким, а исток всегда подобен земле по своей твердости, по своей материальности — любая история нуждается в рассказчике. Будет то волк или же волчица, будь то бог, богиня, а может и простой смертный, чей статус хуже, чем у зловонных темных альвов… Только истинно хороший рассказчик сможет сплести воедино достоверность и пламя событий, будоражащее интерес. Всё начинается среди золотых стен дворца, принадлежащего Королю богов. Красоте его коридоров и залов умелые мастера до сих пор посвящают гобелены, в количестве ничуть не меньшем тех, которые уже были посвящены его победам в сражениях. Острого слуха альвки-барды и по сей день складывают песни о высоких шпилях да глубоких, полных тайн коридорах. И никто, конечно, не смеет обойти словом доблесть воинов да воительниц, никто, конечно, не смеет позабыть, что в резьбе, что в ином искусстве, о красоте придворных дам, о стати мужей. Вспоминая о том дворце, Хведрунг пишет: «С малых лет мама всегда говорила мне, что этот дом, Золотой дворец, является лучшим домом из всех, какие только есть на всем мировом древе. Возможно, этими словами она пыталась привить мне чувство благодарности за сытость и кров, за мягкость постели и красоту одежд, однако, по мере взросления вросшая в мои кости благодарность стала чрезвычайной горечью вязать мой же язык. Они были, не больше, не меньше, колонизаторами, которые посеяли свое семя в каждом из миров задолго до моего рождения, а к его моменту уже грамотно руководили всем Игдрассилем. Следуя Его словам, это было правильно — ради избежания распри и бессменной войны, необходим тот, кто будет править крепко и жестко. Однако, помимо крошечной мудрости, в Нем всегда была великая глупость. Или, быть может, мне так только казалось. В последнее время, вспоминая Его, я уже не уверен, что хоть немного Его знал. Только и так согласия в этом размышлении у меня с Ним нет. Никогда не будет.» Высокие потолки, золото стен, столовых приборов и кубков, искусные, ручной вышивки платья дам и рубахи мужей — отнюдь не только это всегда было достоянием Золотого дворца. Сами асы, великий народ, в чьих поколениях рождались десятки богов и сотни могучих воинов и воительниц, вот кто действительно был сокровищем острых шпилей и крепких стен. Все они, светлые или русые, загорелые, голубоглазые или кареглазые, живые да пышущие жизнью — ни один миров не мог соперничать с ними. Потому как, в том мастерстве или ином, в Асгарде всегда находился ас, что мог победить всех. Вспоминая о том народе, Хведрунг пишет: «Мама никогда не старалась показывать это открыто. А от отца я слышал нечто и то реже… Впрочем, общение с мамой, с Фриггой, Королевой матерью, всегда было мне ближе, чем общение с отцом. В ее речах никогда не проскальзывали прямые слова о том, от какой жуткой участи они спасли меня, однако, некоторые дела и некоторые слова всегда оставляли во мне ощущение долга — мое место в этой семье, в этом дворце и этом мире очень дорого стоило. Мне была оказана великая честь. Потому как ни в едином уголке Игдрассиля не кормили столь вкусно, как в Золотом дворце. Этой причины ведь должно было быть достаточно? Малому рту гордыня покажется сладчайшим фруктом, среднему рту она принесет вкус ответственности, взрослый же рот не возьмет ее, а взяв по ошибке — будет плеваться, пока последняя капля слюны не потеряет и толику ее привкуса. Вот и всё.» Он учит ее кататься на велосипеде. Это определенно тривиально, потому что Ваську ее папа тоже учит. А Лукаса — учит мама. И в этом определенно нет ничего такого. Это же просто мелочь, верно? Они с мамой тогда уже почти год живут в Вашингтоне. В банке, куда ей помогает устроиться Банни, маму только-только повышают до старшего менеджера. Она начинает работать с премиальными клиентами, а ещё говорит, что Лили может выбрать себе подарок в честь этого. Любую игрушку, телефон, книгу, одежду — что угодно, что она только пожелает, Кейли купит ей это. Потому что у них появляется дом. И они обязаны это отпраздновать. Мама тогда уже почти год как знакома с Джеком. Лили с ним тоже знакома, но она его вовсе не понимает. Мама говорит, что она и не должна, что Джек никогда не станет для нее кем-то, вроде папы, и что ей не стоит волноваться, но дело отнюдь заключается не в этом. Переезд в Вашингтон помогает Лили набрать недостающий вес, наконец, получить этот чудесный подростковый жирок, а ещё обрести физическую силу, которая и должна быть у волчиц ее возраста. Благодаря тому, что она начинает больше есть и намного лучше спит, она чувствует себя и правда сильнее. Мама думает, что она побаивается Джека. Но Лили просто не понимает… Рядом с ним складывается ощущение, будто он был бы рад взять ее на руки и поднять высоко в воздух, чтобы покрутить, как на карусели. С Лили так никто никогда не делал, но она видела, как папа Васьки — ее новой подружки с подготовительных курсов по общим предметам, — так делал. Она очень смеялась. И потом ещё сказала, что это очень классно. Как будто ты вовсе не волк, а самая настоящая птица, вот как это классно! И Джек выглядит так, будто в любой момент готов это сделать, но — нарочно отступает на два шага назад, оставляя дистанцию. Не физически, конечно, отнюдь нет, просто Лили смотрит на него, говорит с ним, временами рассказывает ему что-нибудь, а он… А он вот такой. И непонимание вызывает отнюдь не дистанция — само желание поднять ее на руки высоко-высоко, которое читается в его запахе. Когда Лили рассказывает об этом Кейли, та ничего не отвечает. Очень долго стоит перед разделочной доской без движения, а после откладывает нож, снимает передник и подходит к ней. Она обнимает ее без слов. И пахнет очень солено, как настоящее море. В общем и целом, тогда Джек им обоим приходится поперек горла. Все, что знает Лили, так это бега. Попытка осесть где-то, кровавая драка с кем-то, а после перемещение на новое место… Уже сейчас, став старше, Лили понимает прекрасно — за собой по пятам ее мать оставляет широкий кровавый след из тех, кто не должен был знать, что они обе принадлежат волчьему роду. Этот кровавый след, конечно, не видно. Да и учуять его не получится. Но он есть, потому что Кейли никогда не оставляет за собой следов. Она напитывает земли кровью и сжигает их дотла, но — волчьих следов не оставляет. Они не встречают людей, которые были бы добры к ним. Они не встречают волков, которые были бы добры к ним. Они просто бегут… Самые ранние свои годы Лили не помнит. Ее воспоминания, будто чумные, начинаются с Дианы — та, совсем крошечная, очень плачет и зовёт родителей скулежом. Впрочем, эти воспоминания Лили не трогает никогда. Она знает, что ей было два с половиной волчьих года. Она знает, что прошло десять человеческих лет, прежде чем мама нашла ее. Ничто большее не имеет существенного значения — для знания, вспоминания, воспроизведения. В тех картинках прошлого просто нет жизни. И все, что есть там, оплакать никогда не получится. Поэтому Лили просто не трогает их. После Бермудских островов они с мамой скитаются. Чаще всего прячутся в лесах, курсируя по территории Штатов, чтобы их было сложнее засечь и поймать. Иногда выбираются в города, в человеческой форме и одежде, но, чем дальше идет технический прогресс, тем меньше оказывается мест, где можно было бы устроиться на работу без документов. А после, через какое-то время — их всегда засекают. Случайно или намерено. Начинается драка. Лили прячется, всегда прячется, а Кейли кромсает… Пожалуй, драться так, как дерется она, не умеет даже Брок. Из раза в раз Кейли дерется так, будто готова умереть, но только забрав на ту сторону всех, кто мог бы обидеть Лили. И после драки они убегают вновь… Джуно оказывается на их пути по случайности. В те времена она уже состоит в стае Брока, — как оказывается позже, — но щенков у нее ещё нет. Она боится из заводить, потому что предчувствует плохое, и просто ждёт. Работает в библиотеке, общается с волчицами стаи, которых постепенно становится больше. Они с мамой остаются в ее доме в Орландо на несколько дней, а после уходят на север, в Вашингтон. Кейли не верит ни в какую Банни, которая будет ждать их там, с документами и возможностью пожить у нее какое-то время, до того, как будет найдена работа и квартира. Но они все равно идут. Временами Лили до сих пор снится это — ее уставшие лапы, снег вокруг или цветущая летняя трава, а ещё мама, на спину которой она забирается, просто потому что больше не может идти. Конечно, так они движутся дольше, но это много лучше, чем делать привал каждые пару часов. К тому же Кейли, ну… Иногда в прошлом Лили казалось, что она могла идти десятки дней напролет без сна, без еды и без отдыха. И она шла. Рядом с ней, замедляя шаг, или неся ее на своей спине. И она дралась — за нее, за ее свободу, ее жизнь, ее безопасность. И она жила… В Джеке никогда не было чего-то чрезвычайно необычного. Он был человеком, мужчиной, высокого роста, достаточно развитой мускулатуры и с короткой, темноволосой стрижкой. Если бы Лили попросили описать его лицо, она бы сказала, что оно было нейтреальным. Но Васька однажды сказала, что Джек тот ещё красавчик. Она заходила в гости, на ночевку, и потом по секрету сказала Лили вот это. Вряд ли она была права. Но по ее словам у него был очень пропорциональный нос и крайне симметричное лицо. У Лукаса, якобы, было похожее. Что бы все это ни значило… Правда была в том, что в Джеке не было ничего примечательного. Он был обычным. Он не был — злым. Возможно, если бы тогда, около года после знакомства, он не предложил Лили научить ее кататься на велосипеде, все сложилось бы иначе. Но он предложил. Лили тогда было около десяти волчьих. Так как Джек был знаком им с мамой достаточно долго, иногда, в его выходные, Кейли оставляла Лили с ним, а не с Банни. На этот случай, естественно, был разработан план «экстренной эвакуации» — если вдруг Джек начнет вести себя странно, если от него запахнет агрессией или, много хуже, намерением навредить, Лили должна была сразу бежать к Банни. Без разговоров, без драки, без любых новых соприкосновений с Джеком. Ее задачей было уйти туда, где будет безопасно, сразу же. Что ж. На удивление это не понадобилось ни единожды. Самым страшным, что делал Джек, был отсутствующий завтрак — в выходные он любил поспать и частенько не был готов к тому, что у него на пороге окажется десятилетка, которую надо чем-то кормить. Да, даже если была договоренность. Да, даже если Кейли за полчаса звонила ему, чтобы разбудить… Вообще, он был забавным, когда был таким — полусонным, растерянным и почему-то постоянно чешущим лицом. Но это было самым страшным. В остальном же Джек, пожалуй, воспринимал их времяпрепровождение как своего рода развлечение. Ему нравилось ходить в зоопарк по три раза в месяц. И в детские кафе он тоже любил ходить. Конечно, будучи высоченным и достаточно суровым, он всегда выглядел странно в компании десятилетней Лили, но — от него пахло умиротворением. Особенно, когда они доходили до вольера с пингвинами. Похоже, он их очень сильно любил. И вот однажды — они просто сидели на лавочке в парке аттракционов. Лили ела мороженое. Джек — уже съел свое. Он спросил, катается ли она на велосипеде, а она сказала, что не катается. И он предложил научить ее… Мысль о том, чтобы попросить об этом маму, — и о велосипеде, и об уроках, — тогда уже пару месяцев как была у Лили в голове. Васька, например, умела кататься. Ее папа учил. И Лукас, тот, с которым они с Васькой недавно познакомились, тоже умел. Его учила мама. Если бы у Лили был велосипед и она умела бы кататься, она бы могла ездить с ними. Это было бы весело. Но — у мамы было очень много работы и вряд ли было на это время. Здесь стоит учесть, что Лили отнюдь не была дурочкой. Она прекрасно понимала, что может упасть. А если она упадет и поранится, то Джек сразу же все поймёт. Ну, поймёт, что она волчица. Поэтому она отказалась. А потом Джек сказал, что она бы в жизни его не обогнала, если бы умела. И, черт побери, это было слишком жестоко. Он ведь тогда уже знал, как легко взять ее на слабо, да? Из-за этого ей то и дело приходилось есть эти тупые вареные морковки, и тушенные кустики цветной капусты, и все остальную жуть, вплоть до ананасов — Джек говорил, что она ни за что не сможет этого сделать, и она, конечно же, никогда не собиралась вестись на его подначки, но… Она велась на них даже хуже, чем Карл — на упоминание мышей. А в тот раз Джек сказал, что она ни за что его не обгонит. И одной этой фразы хватило, чтобы Лили согласилась. Ей было десять волчьих. Именно тогда она сломала ту жизнь, которую ее мама так старалась для них создать. На улице оказывается свежо. Дующий в лицо ветер как будто помогает вернуть невыплаканные слезы назад в слезные каналы. Сложно все это, конечно. Но прятаться не имеет смысла — оно уже здесь, оно уже происходит и не присутствовать как будто бессмысленно. Если Палач действительно решится убить Брока… К слову, штурмовать Птичник не придется. Брока отпускают еще несколько часов назад, Джо присылает сообщением об этом. Связи с ним, конечно же, нет, но понять дальнейший план его действий тоже не столь сложно — в конце концов это обычный влюбленный волк, а не задачка по университетской физике. Естественно, он едет к себе домой. Он будет ждать их. Он берет с Палача слово, что тот не тронет его стаю, и возвращается домой, чтобы дождаться… Лили бы сказала, что это логично, ведь много удобнее порвать Палача и его Охотника в клочья подальше от камер и чужих глаз. После такого можно даже тела не прятать, все равно потребуется время, чтобы их найти. И этого времени ведь хватит, чтобы сбежать! Но — Броку плевать. Он не собирается бежать. Он, чертова Черная Овца, гребанный альфа своей громадной стаи, непонятный и при том удивительно безопасный — он собирается умереть. Лили гонит до западной окраины Вашингтона на такой скорости, что к моменту съезда с окружной у нее немного болят ноги. Гормоны обкусывают мышцы, требуя двигаться, бежать, драться, рвать клыками чужую плоть. И сознание поступает не лучше — перебарывая желание ежесекундно смотреть в экран в ожидании страшного сообщения от Джо, Лили просто включает на телефоне звук. Ни одного сообщения так и не приходит. Она ещё не опоздала. Но до леса — с запада города на север, полукругом, — она все равно гонит так, будто это ее последний заезд. Велосипед позволяет, и даже больше — потворствует. Этот уже не первый, потому что первый был трехколёсным. Потом был двухколесный. А около года назад Джек купил ей горный, с крепкими колесами и улучшенными шинами. Не на день рождения и даже не на Новый год, отнюдь нет, в обычный будний день, в свой выходной, просто подошел и спросил, хочет ли Лили новый велосипед. Она сказала, да, хотелось бы горный, потому что в волчий лес ездить на обычном не очень удобно. Джек кивнул, и через час они уже были в магазине спорттоваров. Пожалуй, в этом был вечный оксюморон всего его существа. Ему не нравилось, что она захаживает в волчий лес. Он сам был там единожды, да и Брок много раз рассказывал — на десять квадратных метров приходится пять ловушек. Местные охотники в край охуели. Что уж стоит говорить о самом обращении в волчью форму? Самое страшное, что было в Лили для Джека — то, насколько опасно ей жить в этом мире. И как бы сильно он ни боялся за ее безопасность, он никогда не пытался силком оградить ее от того мира, которому она принадлежала. Поэтому, в общем-то, да. Ему крайне не нравились ее поездки в волчий лес. А ещё — около года назад он купил ей горный велосипед, чтобы ей было удобнее туда добираться по бездорожью. Поэтому теперь, на похороны Брока, она едет на горном велосипеде. Говоря откровенно, она едет на похороны Палача, но на месте выбирать придется вряд ли. Она, и Джо, и другие волчицы — если Брок будет ранен, они не станут спасать его. В первую очередь они загрызут светловолосого Палача и его темноволосого Охотника. Если к тому моменту Брок будет жив, то, конечно же, они помогут ему. На этот случай у Лили даже есть пара шприцов с раствором концентрированного вереска в рюкзаке — для волков он, что та же таблетка от всех болезней. И регенерацию усилит, и убьет любое заражение, и вытекающей крови поможет свернуться… Спасет от всего, кроме смерти, как говорится. Но вот в чем соль — почти шесть лет. Ещё пара-тройка месяцев и наберет целых шесть. Все то время, что Палач жив. Все то время, которого не хватило для того, чтобы его убить. Потому что рядом с ним был Брок. С момента, как Палач только появился, слух о том, что он является волчьей парой, начал распространяться по городам и штатам, будто пожар. Когда вся Америка загорелась, он двинулся дальше — по странам и континентам. Как подобное было возможно? Это, конечно же, было загадкой, но цепочка передачи этой информации была чрезвычайно проста. Первым об этом узнал Джек — он сказал Кейли. Чуть позже об этом узнал Патрик — и написал в чат для волчиц. Сохранить секрет меж сотней человек отнюдь не так просто. И в особенности — если ситуация такова. Ни одна стая не хочет потерять альфу. Ни одна волчица не хочет потерять своего волка. И ни один щенок — не желает этого тоже. Слух о том, что Палач теперь находится под защитой волка, подобного Броку, ринулся к чужим ушам для того, чтобы сохранить Броку жизнь. Будь она физической, или же ментальной… Страшнее смерти тела для них всегда была смерть сознания — столь жестокий, столь больной пожар мысли, убивающий все человеческое, и оставляющий лишь дикое и звериное, лишь волчье. И каким бы сильным Брок ни был, почему-то исконно не сложилось впечатления, будто он мог пережить смерть пары. Даже если парой той был Волчий Палач. Но, впрочем, были ли они теми, кто отдал бы на растерзание весь род, чтобы только спасти одного? Слуха было достаточно. Даже те волки, кто был готов потерять собственную жизнь в попытке убить Палача, не собирались жертвовать ни своими волчицами, ни стаями. Они отступили. Если и были покушения, — о которых стоило бы помнить, но Лили почему-то не помнила, — то они оказывались безуспешны. Волчий Палач был жив. А после, больше полугода его появления спустя — к нему добавился ещё и Волчий Охотник. Назвать бы Брока счастливчиком, саркастично, издевательски, но в Лили не было столько злобы. Или по крайней мере не было столько по душу Брока… Эта ситуация, их ситуация, просто замерла. Словно в капле смолы, она застряла на одном месте, на этой невозможности ни действовать, ни отступать, ни сделать хоть что-то. Убийство Брока другими волками развязало бы войну меж стаями. Убийство Палача или Охотника обратило бы Брока кем-то, подобный Кейли в те времена, когда все, что они с Лили делали, так это скитались. За ней тянулись широкие дороги крови. Однако, сегодняшняя ночь… Почти шесть лет проходит. Палач делает новые волчьи ошейники. Палач ратует за открытие кранов с аконитовой водой. Палач участвует в публичных казнях. Каким бы ни был его будущий шаг — ждать больше нельзя. К этому все шло, итог был предрешен изначально, потому что никакие тайны нельзя хранить вечно, и Брок — знал, на что он шел. Брок уже принял свое решение, потому что — ему было плевать. Больше сотни волчиц? Почти три сотни особей в сумме с щенками? Он выбрал пару однажды, а теперь выбирал умереть. Лили бы назвала это трусостью. И ей хотелось. В любые прошлые времена. Годы назад, месяцы назад, а ещё — прямо сейчас. В остервенелых движениях ног, крутящих педали, в сжимающихся зубах и слезах, которым было приказано вернуться в тело… Она желала соврать себе, что это его трусость, а после и поверить себе. Была лишь малая загвоздка — вряд ли на всей планете существовал хоть кто-то, кто столь сильно ненавидел собственный род и богов, его породивших. На улице и правда оказывается свежо. Лили дышит так, будто каждым новым вдохом пытается откусить от воздуха кусок. Это не помогает успокоиться в первые пять минут, но дорога занимает целый час и к моменту, когда она тормозит недалеко от трех машин, припаркованных на опушке волчьего леса, от нее, пожалуй, даже почти не пахнет. Ничем. Только свежестью накатывающей ночи. Немного городом, немного голодом и самую малость… Звериным, ожесточенным бешенством. Этой ночью кто-то умрет. Это будет Волчий Палач. Она убьет его сама, потому что из-за него Джек боится отпускать ее за порог и плачет от невозможности того, как устроен мир. А он ведь высок, он, этот заботливый Джек, крепок, смел и чрезвычайно силён. Если нужно убить кого-то, чтобы он перестал плакать — изредка, так невыносимо и больно, — Лили сделает это. Она убьет Волчьего Палача. Она убьет виновника. И та волчья революция, что последует за его смертью, доделает все остальное сама. Брок же… Что ж. Если кто-то один хочет жить, кто-то другой должен умереть. Когда у мамы умерла пара, волк по имени Ричард, она осталась жива. Через восемь лет после этого даже Лили родила. Ещё позже — нашла Джека. Оба раза нашла его, но оба же раза — по воле то злого, то насмешливого случая. Брок может попробовать сделать то же, а если у него не получится… Что ж. Кто-то должен умереть сегодня. Это будет Волчий Палач. — Здравствуй, дорогая. Ух, как ты вымахала! — разувающаяся Банни оглядывается к ней ещё задолго до того, как Лили подходит к ее машине. Светло-серый кроссовер Reno переливается своими боками в свете отсутствующей луны. Он похож на каплю лунного молока. Не только сейчас, вообще всегда. Лили, правда, не засматривается. Отнюдь не в этот раз. Докатив велосипед до местечка между ним и ярко-зеленым Aston Martin Меган, она отщелкивает подножку носком кроссовка. И, наконец, говорит с натянутым смешком: — Мы же неделю назад виделись, ну, Банни… — ей бы хотелось добавить что-нибудь этакое. О хороших табелях, о Верноне или маме, о том же Джеке, но в голову ничего не лезет. Волчий лес высится, будто черные великаны, чьи руки протягиваются друг к другу, создавая неприступную цепь. Она тянется от одного горизонта и до другого. Сбросив кроссовок в открытый багажник, Банни фыркает: — А ты все равно вымахала, — смешливая, почти не строгая и очень юморная Банни. Она пахнет выпечкой Айки. И твердостью. Выглянув из-за угла багажника, то ли в сторону черного джипа Джо, то ли в сторону Меган, зачем-то копающейся под капотом в кромешной тьме, Банни окликает: — Эй, девчонки, у нас компания на вечер! Она не называет это войной. Скорее всего, никто из них не доживет до утра, потому что убить Палача — та ещё задача. Но Банни звучит позабавлено, с придавленной к застенкам горла злобой. Когда потребуется, она спустит ее, а сейчас… Сейчас она просто окликает Джо и Меган. Первая, правда, так из машины и не показывается. Судя по мягкому шепоту, она говорит по телефону с Майком. Лили оглядывается между делом, вслушивается пару секунд, но Патрика здесь нет. Выглянув из-под капота с тусклым фонариком в руке, Меган говорит: — Лили? А Кейли чего не пришла? Я думала, она тоже совратится на человеченку на ужин, — не фыркнуть не получается. Банни тоже посмеивается. А Джо просто негромко откашливается. Это звучит многозначительно. Впрочем, одергивать Меган никто не собирается. Та черта, за которой долгие века находилось их живодерство в отношении людей, была пересечена ещё даже до построения алжирской резервации. Несколько десятилетий сверху, и будет уже целый век, как они претерпевают. Да уж, точно. Претерпевают и шутят. На самом деле не так уж часто кто-то из их рода сжирает человека. А своих они и вовсе не едят. Это что-то вроде табу, наверное. Даже Брок так думает, пускай и… Впрочем, неважно. Пожав плечами, Лили сбрасывает рюкзак рядом с велосипедом и достает из кармана телефон. Отвечает: — Она с папой ругается. Он говорит, что надо уезжать, но без нас не уедет, а мы — не уедем тем более, — это их война. Они приводят в этот мир щенков — человеческий род уводит их в мясорубку. Или в каменоломню. Или на металлический стол, для опытов. В клетку, в газовую камеру, в гроб, на подпольный ринг, на рудники или в шахты… Или на пол — ковриком, лежащем подле постели. На самом деле им следует убить Волчьего Палача ещё лет пять назад или около того. К счастью, о будущих пяти годах думать не приходится — они сделают это сегодня. Выключив телефон полностью, Лили сбрасывает его в боковой карман рюкзака, а после стягивает толстовку. И спрашивает то, что важнее: — А из других штатов никто не приехал? И Патрик… Вы его не взяли, чтобы он не наделал глупостей? Три взрослые волчицы. И одна — она. Это не так уж много, но их ярости точно хватит. Брок умрет первым, влюбленный-влюбленный зверь, или же будет слишком ранен, чтобы защищать свою пару, и значит они возьмут одного ублюдка на двух волчиц. Лили, конечно, пойдет в пару к Джо. Даже сама не знает почему, но, сбрасывая толстовку поверх рюкзака, просто чувствует — она будет биться вместе с Джо. Та как раз выходит из машины. Майк вряд ли уснул, но они попрощались. Для того, чтобы завтра увидеться вновь. Смогут ли? Джо просто подает голос, говоря: — Патрик сидит с щенками, — и Лили кивает. Оборачивается к ней, выходящей из-за дальнего угла джипа. Джо выглядит обычно. В спортивных штанах, в толстовке, все для удобства и для жизни. Впрочем, они все так сейчас выглядят. Кроме Меган. Прокрутив фонарик в пальцах, она щелкает кнопкой, закрывает капот и добавляет: — Или щенки с Патриком… — Банни вновь смеётся. Негромко так. Будто прелюдией — то ли полноценного смеха, то ли взбешенного рыка. Спрашивать о том, что последует, Лили не станет. Все и так понятно. Кроме, быть может, Меган — сегодня она в своем любимом сливовом брючном костюме и на каблуках. Ей определенно идет. И сама она двигается так, что каблуки ни на миллиметр не входят в дикую почву. Пожалуй, если бы не вся эта история с Васькой, Лили не относилась бы к каблукам так скептично. Мама даже говорила, что временами, если долго поискать, можно найти удобные и хорошие. Что ж. Если Меган их любила, так и ладно. Главное, чтобы ей было хорошо. Потому что Ваське, вообще-то, было категорически плохо. Успев стянуть толстовку и спортивные штаны, Джо остается в одном спортивном комплекте. На брошенную Меган шутку смехом не отвечает. И говорит вновь: — А у других волчиц свои дела есть. Кто-то уже на пути прочь из Штатов, кто-то готовится к переезду в ближайшее время. На днях вроде должна Ханна прилететь, но я так и не поняла, когда у нее самолет, она очень путано написала, — Лили просто опускает глаза в землю. Хмурится на мгновение, и следом тут же дергает головой. Отнюдь не ей — осуждать. Ничего странного или неправильного в том, что волчицы уже разъезжаются кто куда, нет. Они делают то, что должно — защищают щенков. А даже если у них и нет щенков… Не все способны на это. Так бывает. Это, в общем-то, нормально даже. Если бы она могла, ее бы здесь тоже не было. Потому что на самом деле она не хотела быть здесь. Никому никогда не пожелала бы — быть здесь. И все же… Прямо сейчас на планете не было ни единого другого места, в котором она чувствовала бы себя так же уместно, как тут. На северной границе волчьего леса. В окружении трех взрослых волчиц. И в намерении, наконец, положить конец если не геноциду, так по крайней мере идее о величии, воплощением которой стал Палач после своего воскрешения. Звучно щелкнув кончиком языка о верхнее небо, Меган откликается: — Нормально она написала, это ты от Майка отлипнуть ни на шаг не можешь, вот и читаешь сквозь пальцы, — попутно она открывает боковую дверь машины. Почти сразу сбрасывает туда свой пиджак. Следом идут брюки. Они все раздеваются так спокойно, привычно, что от этого становится лишь неуютнее. Мама говорит, что через несколько лет это ощущение, больше подростковое, чем волчье, пройдет, и Лили очень хочет ей верить. А пока просто аккуратно стряхивает джинсы и тут же приседает на корточки. Потянувшись к блузке, Меган добавляет: — Она приземлится утром. Скорее всего, сразу поедет к Броку… Пространство не замирает. Весь этот разговор, такой легкий и неспешный, тоже не останавливается. Но Лили чувствует, как у ее затылка дергает что-то… «Если Брок ещё будет жив», вот что Меган не договаривает. Оно повисает в воздухе. Банни хмыкает. И, кажется, она хочет что-то добавить, но Лили оборачивается себе за спину, среагировав на тихую поступь.  — Ой… — испугаться не получается. Та степень напряжения, что стискивает ей мышцы и грудь, просто не позволяет любую растерянность. Но от неожиданности она все равно покачивается на корточках. Плюхается на землю. Шагах в десяти перед открытым багажником Банни стоит волчица. Сибирская, светлая, будто снег, а ещё совсем не крупная. Она привычно шагает так тихо, что услышать ее не получается ни у кого. Джо с Меган просто оглядываются к упавшей Лили, а та бормочет: — Ната? Все три волчицы оборачиваются в нужную сторону мгновенно. Но никто не замирает. Встряхнув головой, Наташа переступает с лапы на лапу и пару раз согласно кивает. Да, это она. Пришла к ним. Тоже будет убивать Волчьего Палача. И раз уж она здесь, то теперь получается, что Охотника можно оставить на нее. Ну, ладно-ладно, можно дать ей в помощь Меган, например. Она как раз добродушно, мягко фыркает. Говорит: — Вы только гляньте, кто решил к нам заглянуть… — ей в ответ Наташа негромко рычит, будто улюлюкает. Скорее всего, когда они закончат, она спросит, где Меган взяла свой сливовый костюм. И были ли там алые? С точностью Лили не знает. Кто-то умрет, умрет, умрет… Это будет не она. Потому что дома осталась мама. А ещё — Джек. Про него думать почему-то сложнее. Наверное, все дело в его грусти. На него, такого, очень тяжело смотреть. Улыбнувшись подошедшей Наташе, Банни треплет ее по загривку и говорит: — Здравствуй, дорогая. Мы почти готовы, дай нам пару минут, — да уж, больше им и не нужно. Лили, правда, все равно тормозит. Мазнув новым взглядом по Наташе, опускает глаза и кое-как поднимается назад на корточки. При всей звериной грации эта непутевая неповоротливость прямо сейчас ощущается, будто хороший шанс провалиться сквозь землю. Кажется, в одной из книг писали, что можно попробовать представить всех окружающих в одном нижнем белье, — или даже голышом, — но в этом, собственно, проблема. Отряхнув ягодицу от налипшей травы, Лили складывает джинсы и сбрасывает их поверх толстовки. Кто-то вроде как должен выдать какие-то инструкции, рассказать, какой у них план, и обращаться раньше этого момента совершенно глупо. Как минимум, потому что Лили, скорее всего, их план не понравится, а вокализация в волчьей форме все ещё дается ей так себе. Вот столько десятилетий, сколько она ее пробует и тренирует, она выходит отвратительно. К счастью, словно прочитав ее мысли, Банни начинает говорить: — Никаких рывков. Никаких нападений до моего разрешения, — она делает паузу, вероятно, для того, чтобы услышать отказ, но Лили обходится тем, что просто закатывает глаза. Конечно же, никто не позволит ей самовольничать. Но, в общем и целом, когда все закрутится, вряд ли кто-то станет так уж пристально за ней следить. Верно же? Выдержав достаточно долгую ноту тишины, Банни неожиданно добавляет: — Если там будет куча народу, ты сразу же бежишь прочь, понятно? Вот тут уже Лили вскидывает голову мгновенно. Даже распрямляется немного, восклицая: — Но я… — это фактически нечестно. Да к тому же, разве станет Палач, отпустивший Брока, приводить армию к нему в дом? С большей легкостью можно было разделать его прямо в Птичнике. Этого не случилось. Значит дело было личное и должно было быть обособлено от окружающего мира. И даже так слова Банни все равно воспринимаются в штыки. До того, как Лили успевает сказать хоть что-то, Банни отсекает спокойно и ровно: — Ты умеешь драться, но никто из нас не бегает так быстро, как ты, — это правда. Без любого зазнайства, это чистая правда, потому что все они — взрослые, умелые в бою волчицы. А ее учил бегать Брок. Дело ли было в том, как часто ему приходилось бежать прочь, а может дело было в навыках охотника, может дело было вообще в чем угодно, но — научиться бежать так быстро, как он, мог не каждый волк. Был бы Вернон здесь, он бы сказал, что это похоже на идеальную синхронизацию всех частей тела друг с другом и с окружающим пространством. Вернон вообще всегда любил все техническое, биологическое, космическое… Научное, короче. Если бы когда-то в прошлом на Ньютона — и как там его звали, — не упало яблоко, этой чести точно удостоился бы Вернон. Но, впрочем, охарактеризуй он так бег Брока, это не было бы ложью. Спешка тела, сильные и быстрые толчки лапами, все физическое, торопливое, оно входило в унисон со спокойным взглядом вперёд, вычисляющим самые ровные поверхности, на которые можно было бы поставить лапу в новом шаге. Фактически это было невозможно. Лили все еще считала, что это было невозможно, — в особенности в темное время суток, пускай у них, волков, и было отличное сумеречное зрение, — но теперь ей удавалось бегать много быстрее, чем полтора десятка лет назад. Спасибо Броку, загонявшему ее по лесу. Раздраженно закрыв рот, Лили просто дует губы и хмурится. Банни права, потому что она бегает быстрее, и Банни права, потому что, если все станет совсем плохо, им нужна будет подмога. Но к кому бежать, если все волчицы Вашингтона уже здесь? Отворачиваясь к открытому багажнику, Банни как раз добавляет: — Поэтому ты бежишь прочь и предупреждаешь Кейли. А она уже предупредит всех остальных. Ох, точно. Ещё же есть мама. И Джек — тоже есть. А там, где Джек, там и весь СТРАЙК будет. Все равно они скорее всего не спят и ждут то ли конца, то ли приглашения на бойню. В крайнем случае можно и Патрика подтянуть. Тогда, конечно, щенки останутся сами с собой сидеть, но тут уже итог очевиден — если все пойдут убивать Палача, то Лили останется сидеть с щенками. Ну, просто прелестно. Ага. «Заебись», как скептично выплюнул бы Брок. Опустив взгляд вниз, в траву, Лили десяток секунд вглядывается в темень под своими ногами. А после спрашивает негромко, у всех сразу: — Но вы же… Оставите мне кусочек Капитана Америка? Ходят слухи, что у него мясо вкусное. Из-за сыворотки, — она не собирается вести себя так, будто это должна была быть ее конфета. Но губы дует вновь все равно. Среди волчиц расходится негромкий, то ли журящий, то ли понимающий смех. Даже Наташа негромко потявкивает. Глупости все это, они же вовсе не едят людей, да и… Они же, ну, не едят людей, верно? За пару мгновений до того, как обращается, Банни говорит: — А у тебя хорошее чувство юмора, солнце. И вздохнуть ей вслед Лили не успевает. Где-то за ее спиной как раз обращается Джо и вот-вот обратится Меган. Они все успевают раздеться до конца, пока она сидит на корточках в своем бельевом комплекте и носках, в ожидании, когда будет не так неловко. Перед тем, как сменить человеческую форму на волчью, Меган бросает ей со смешком, но чрезвычайно серьезно: — Конечно, оставим. Не зажмуриться довольно, радостно, у Лили не получается. Хорошо это. За Брока немного грустно, но вот в чем суть — Броку плевать. Быть может, и нет, но пусть лучше Лили будет считать так, а Палач умрет этой ночью. Никаких новых шести лет ужаса и агонии не будет. Никакого будущего в резервациях, никакой аконитовой воды в трубах, никаких патрулей и просто — ничего. Этой ночью кто-то умрет. Возможно, Броку опять повезет, и он выживет, но речь отнюдь не о нем. Палач умрет. Джек — больше не будет боятся отпускать ее за порог. И ладно бы страх, нет-нет, бояться ничуть не зазорно, да и само это чувство неискоренимо, но — Джек будет плакать теперь в разы реже. В конце концов он учит ее кататься на велосипеде, а теперь она вырастает, да-да, проходит больше десятка лет, ей уже шестнадцать волчьих, она вот-вот станет настоящей волчицей, она умеет охотиться и… Она не хочет, чтобы Джек плакал так часто, пусть это и случается так редко. Когда они только знакомятся, — вынуждено, конечно, все-таки она дочка Кейли, а Джек вроде как начинает мутить с ней, — Лили вообще не думает, что подобное возможно. Ну, то есть, она знает, что живые существа, будь то волки, или люди, или даже кошки, всякие разные живые существа — умеют плакать. Это банальная биология. Но Джек, рослый, широкий в плечах и с чрезвычайно непроницаемым лицом, как будто находится на другом конце спектра от любых слез. Даже когда это его лицо проявляет какие-то эмоции. Умеет ли он улыбаться? Лили предполагает, что да, потому что все умеют улыбаться. Станет ли он плакать? Отнюдь, нет, он не выглядит одним из людей, которые такое могут. К тому же, стоит учитывать, что обознаться не получается. Этот Джек, живущий с ними по соседству, является тем же Джеком, который отпускает их в пригороде Портленда за два года до этого. Лили не знает, почему они остаются, когда узнают, что он — их сосед. Мама, конечно, говорит, что Джек никогда не узнает их человеческую форму, но так и не объясняет, почему покупает себе красивые туфли на небольшом каблуке, чтобы ходить с ним в кафе, и зачем начинает подводить глаза карандашом. Впрочем, Лили и не спрашивает. Мама иногда пахнет так, будто очень и очень боится услышать любой вопрос об этом, поэтому — Лили не спрашивает. Все, что ей нужно, так это безопасность, и во всем мире не существует никого, кто мог бы гарантировать ее больше, чем мама. А потом проходит год. Или вроде того. Сейчас все это вспоминается уже слишком сложно. Кейли повышают в должности, сама Лили готовится через пару месяцев, наконец, пойти в школу, набирает вес, а ещё очень быстро нагоняет материал в подготовительном центре… И Джек. Он предлагает научить ее кататься на велосипеде. Конечно же, она не соглашается, но, черт — этот засранец берет ее на слабо. Это совершенно бесчестный ход. Удар в спину или как оно там называется. Взятый в парке велосипед на прокат, небольшая тренировка на самой дальней части парковой парковки… Лили прикладывает так много усилий, чтобы не ворчать из-за того, что Джек держит ее, что, пожалуй, она может гордиться собой после, но — у нее не получается. Они проводят на той парковке пару часов. Велосипед поддается быстро, по большей части из-за волчьих рефлексов, и в какой-то момент Джек, наконец, отпускает ее ехать самостоятельно. Она катается вокруг него, спрашивая, не кружится ли у него голова. Она катается, катается, катается и даже берет с него обещание — он обязательно скажет ей, когда у него, наконец, закружиться голова. Все дело по итогу оказывается в бдительности. Веселье, такое исключительное и невозможное, захлестывает все тело, заполняет разум свежестью и самой жизнью, а после… Чья-то парковая собака спугивает ничью парковую кошку, и эта парковая кошка бежит прочь без оглядки, точно собираясь найти тихое место и тень под одной из припаркованных машин, жаль только — на этом краю парковки Лили учится кататься на велосипеде. Под крайне серьезным и внимательным руководством Джека, у которого совершенно не кружится голова. Кошка остается цела. Ради того, чтобы не задавить ее, перепуганную бедолагу, Лили делает рывок в сторону и вместе с велосипедом заваливается на бок, а после ещё и по асфальту немного проезжает. В конце концов, она ведь так старалась, чтобы у Джека закружилась голова, верно? У нее была не такая уж большая скорость. На ней были джинсы и летняя куртка. И она, конечно же, пригнула голову к груди. Она не должна была пораниться ни в коем случае. Но ладонь, которой зачем-то уперлась в землю, все равно стесала до крови. Джек подбежал моментально. Напряженный, взволнованный достаточно, но не сильно, он помог ей подняться вместе с велосипедом, а после потянулся к ее руке. Естественно, Лили не собиралась ничего ему показывать — забитую мелкими камушками ладонь жгло то ли болью, то ли регенерацией. Это можно было пережить. И это нужно было пережить. В конце концов не стал бы Джек применять силу, верно? Он, этот спокойный Джек, вообще был чрезвычайно странным. Во многих аспектах. В тысячах пунктов. И в том, что всегда поступал не так, как от него можно было бы ожидать. Тогда, на парковке, он просто попросил. Он говорил так, будто ей было совсем не десять, а года четыре или, быть может, пять. Это даже не было оскорбительно. Много хуже — это отвлекло внимание. Пока Лили пыталась понять, как выкрутиться из всей этой ситуации и как спастись от мягких просьб Джека показать, насколько жива ее рука, он просто заболтал ее. Заболтал и взял потрепанную ладонь в свои руки. Не стоило даже упоминать, что на ней не осталось почти ни следа от случившегося. А те мелкие царапины, что ещё были, затягивались буквально на глазах. Прямо у Джека — на глазах. Домой вернулись в тишине. Да ещё и вместе. Ни то, ни другое вообще не должно было произойти, но как-то так вышло… Джек просто сказал, что рад, что она в порядке. А ещё сказал, что все равно надо обработать ладонь. В этом, вообще-то, не было никакого смысла, но он сказал, что надо — обработать ладонь и сказать Кейли, что он все знает. Хотелось бы удивиться, почему он подумал о ней сразу же, но Лили прекрасно понимала: от мамы всегда чувствовалась эта энергия то ли волчицы, то ли женщины, которая убьет и умрет, но не даст свою дочь в обиду. Знал ли Джек уже тогда, на пути прочь с парковки, что она убьет его? Скорее всего, догадывался. Среди всего шороха воспоминаний того дня самым ярким до сих пор было банальное — как они возвращают велосипед, как Джек расплачивается, указывает на пару-тройку новых царапин на корпусе, а хозяйка прокатной лавки только рукой на него машет и говорит, мол, все в порядке. Это даже не царапины. Это, так, ерунда. Обернувшись к Лили, уже без велосипеда, он зачем-то спрашивает, хочет ли она сладкую вату или ещё одно мороженое. Он ведет себя обычно. Он выглядит обычным. И это запоминается так ярко, что временами мысленному взгляд даже становится немного больно. Уже оказавшись дома, в их с мамой квартире, Лили ставит чайник. Не знает, зачем, потому что Джек от чая отказывается, а ее саму немного тошнит, но это вроде как положено. Гостеприимство и все такое. А звонок маме оказывается очень коротким. Естественно, она поднимает трубку мгновенно, — как и всегда, когда Лили проводит время с Джеком, — и следом она слышит, как Лили говорит: — Мам… Тут кое-что случилось, но… Кейли даже не говорит, что она выехала. Не говорит, что сейчас приедет, что ей нужно десять минут или пятнадцать. Она вообще ничего не говорит. Просто кладет трубку и всё. Это значит, что через две минуты она уже будет выбегать прочь из здания банка. Возможно, ее уволят за уход с рабочего места без разрешения. Вряд ли это так уж важно, они все равно теперь не смогут здесь остаться из-за Джека, но… Их первый дом. Не на неделю, не на полтора дня или ночь, нет-нет — дом навсегда. Первая мамина работа. Подготовительные курсы для поступления в школу, а ещё Васька и Лукас. И Банни с Айкой — тоже. Еды вдоволь, можно спать раззявив рот и не вслушиваясь в шорохи леса, а ещё можно делать всякие дела, которые обычно делают люди. Ставить стирку, например. Или кататься на велосипеде. Чайник закипает минут за пять до того, как Кейли врывается в квартиру, почти снося входную дверь с петель. Лили наливает в него так много воды, что ему, пузатому, приходится очень и очень долго ее нагревать. Всё это время они с Джеком сидят за столом. Он поглядывает на часы. А Лили — смотрит на него. И раз в десять минут говорит, что ему лучше уйти. И раз в десять минут он отвечает ей, что все будет в порядке. Лили очень хочется рассказать ему о том, что — нет, не будет. Кейли его просто убьет. Им придется бежать. Они так живут из года в год, и они, видимо, будут жить так вечно. Вместе с собой, в бега, не удастся забрать ни Ваську, ни велосипед, ни всю ту стирку, которую можно ставить, а потом развешивать, так, будто вторая форма не волчья, а енотья. Чем от него, от Джека, пахнет тогда? Он почему-то остается спокоен. Да, пахнет волнением, но отнюдь не ужасом. А потом врывается Кейли… Она хватает его за глотку почти с разбега. Поднимает со стула, почти вышвыривает из-за кухонного стола и зажимает у стены. Шуганувшись, Лили по привычке отскакивает как можно дальше, к дверному проему, и даже разворачивается, чтобы уйти — за годы это становится настолько инстинктивным, что отнюдь не сразу получается хоть немного включить голову. Дело Кейли — драться за них. Ее дело — прятаться и не мешаться во время драки. А что до Джека… Он умрет здесь. Его найдут с развороченными внутренностями и выдранным сердцем. Лежащий в луже собственной крови труп. Бездыханный. Молчаливый. Когда Лили разворачивается, чтобы выйти прочь из кухни, Кейли уже требует с него — сказать, что он посмел сделать, и сказать, кому он успел позвонить. Она рычит. Скорее всего, у нее и глаза загораются кроваво-алым. После стольких лет, после Бермуд, а ещё посреди всего этого мира, антиволчьего, резервационного… На что Джек рассчитывает? У него не получается говорить, потому что Кейли стискивает его глотку чуть ли не до хруста. Поэтому он хрипит. Он пытается рассказать историю, но правда в том, что ей плевать на любую возможную историю — она медлит ровно по той же причине, по какой Лили ставит дурацкий, пузатый чайник, наливая в него так много воды, чтобы хватило ещё на сто тысяч чаепитий. Лишь попытка ухватить конец ускользающей нити этой обыденности, которая у них только-только появилась… Но Джек знает теперь то, что знать ему не обязательно. И обыденность на этом заканчивается. Им предстоит бежать, им предстоит искать новое место или же они не станут искать его вовсе — а Джек говорит, что все в порядке. Он вообще пытается очень и очень много сказать, но у него не сильно-то получается. Кейли пророчит ему смерть. И даже обещает сделать ее быстрой. Так никуда и не уйдя, Лили говорит: — Ты сказала, что я могу выбрать любой подарок, какой только захочу. Каким бы дорогим он не был, ты сказал так, — пожалуй, это был первый раз в ее жизни, когда она посмела пойти Кейли наперекор. Конечно, у нее всегда было свое, особое, мнение на любой счет, начиная от цвета для тетрадок и заканчивая одеждой, но — в таких кардинальных вопросах Кейли всегда руководила. Она была взрослее, мудрее, да и, в конце концов, она была для Лили Волчицей. Ещё — альфой; но именно эта власть почти не ощущалась, уже точно не так, как от того же Брока, например. И вот в чем был смысл: если мама сказала, что нужно уходить, значит они уходят. Мама знает о безопасности больше, мама опытнее, а ещё… Джек ведь ничего не сделал, почему он должен умереть? Лили сказала тогда: — Я хочу его. И дом. Это было очень большой наглостью, — просить и Джека оставить в живых, и самим остаться, — но так быстро соображать не получалось. Лили просто застряла на пороге кухни и сказала… Даже не оборачиваясь, Кейли рыкнула: — Мы найдем дом в другом месте, Лили. Выйди…! Договорить у нее не получается. Лили просто не позволяет ей, слишком резко и остро понимая — Кейли медлит, не потому что хочет остаться или не хочет убивать Джека. Все дело в том, что Лили ещё на пороге. Все дело в том, что Кейли старается не убивать людей у нее на глазах. И до этого старалась, и в тот момент… Она так и не договаривает. Лили, неожиданно даже для себя, кричит так громко и обижено, что, вероятно, ее слышат даже в соседних квартирах: — Ты сказала, что я могу выбрать, и я выбираю его! Я выбираю Джека! Ей было десять волчьих тогда. Или около того. Она так и не узнала, сможет ли обогнать Джека, а ещё — у него так и не закружилась голова, пока она наматывала круги вокруг него. И весь тот мир, который ее мама строила с таким трудом — он рассыпался прямо у Лили на глазах. Запахом волчьего бешенства, защищающегося и протягивающегося прочь от Кейли. Красным и опухшим лицом еле дышащего Джека. И ее собственными, десятилетними руками, которые никогда прежде не дрожали так сильно. От ее крика Кейли не вздрогнула. Она медленно, громко вдохнула, качнула головой, а после обернулась. В ее глазах было очень и очень много твердости, наверное, но Лили смотрела только на Джека. Это был первый раз, когда она увидела, как он плачет. Возможно, он и не собирался, кто знает. Да-да, возможно, это была просто физиологическая реакция на удушение или аллергия. Но у него были мокрые глаза, мокрые щеки, а ещё от него пахло извинениями. Всё ещё, всё ещё, всё ещё — не ужасом. — Жизнь не имеет ценника, Лили, — это ей Кейли сказала. Именно тогда. Прямо в кухне, душа Джека, притиснутого к стене, и собираясь выдрать ему сердце. Ее пульс не вздрогнул, и следовательно она не врала, она действительно считала так… Лили не хотела думать об этом и по сей день. Чувствовала ли Кейли вину за всех, кого убила, чтобы спасти их обеих? Где-то там, глубоко-глубоко, так глубоко, что там живет лишь внутренний волк, думала ли Кейли о том, насколько это глупо — в двадцатом веке убивать ради выживания? Лили не хотела знать. Лили не хотела спрашивать. Временами она и сама все ещё чувствовала эфемерный запах человеческой, разлагающейся плоти, застрявшей в клыках… Однако, тогда Кейли обернулась и сказала ей это. Она сказала, что купить жизнь Джека вместо одежды, телефона или даже велосипеда, не получится. На мгновение показалось, что это конец. Джек вот-вот умрет, так ещё и зареванным. Это же совершенно ужасно, верно? Одним лишь взглядом Кейли указала ей выйти прочь. Лили перешагнула порог кухни спиной, приоткрыла рот, задохнувшись то ли от страха, то ли от невозможности… Никто, вообще-то, не был в этом виноват. Ни она, ни чья-то парковая собака, ни девушка в велопрокате, которая сказала, что царапины на корпусе это пустяк, ни даже ничья парковая кошка. И Джек — тоже не был виноват. Просто так вышло. А мама сказала, что жизнь бесценна… На новый шаг Лили так и не отступила. Ей было десять волчьих. И она обязана была узнать, сможет ли обогнать Джека, потому что он — засранец. Потому что он взял ее на слабо. Потому что, открывая ей дверь своей квартиры по утрам, он всегда был заспанным и удивленным, а еще постоянно чесал щеку. И после с затаенным смешком спрашивал, будет ли она консервы на завтрак. Потому что, когда они ездили в магазин за завтраком, он всегда пять минут сидел вместе с ней перед аквариумом с живой рыбой. И катал ее на тележке. Подхватывал подмышки, поднимал в воздух так, будто она не была волчицей или вообще не имела веса, а потом сажал в тележку и катал по рядам. Иногда — даже бежал, чтобы ей было веселее кататься. Ей было десять волчьих тогда, когда она увидела Джека плачущим в первый раз. Она топнула ногой сильно, громко. А после закричала снова: — Бесценный, значит такой, какой никто во всем мире не сможет купить, но ты сказала, что я могу выбрать что угодно и ты сможешь купить мне это! Ты сказала мне выбрать, и я выбираю Джека! Что ж. Говоря откровенно, она не была уверена, что это сработает. Да и перетрухнула немного, лишь самую малость, когда Кейли дернулась от ее слов. Но все же… Кейли замерла. Медленно ослабила хватку на горле Джека, потом очень долго смотрела в его глаза. Уже поняв, что мама все-таки отпустит его, Лили почему-то думала, что она будет угрожать, но этого не случилось. Она отступила на шаг. Дернула рукой, будто плетью, и прорычала: — Пошел вон из моего дома. Предусмотрительно отступив в угол кухни, чтобы не быть сбитой убегающим Джеком, Лили вжалась лопатками в стену. Замерла в ожидании. Что бы он сказал или сделал? На первом месте ее списка был зареванный побег, а на втором — возмутительная брань. В драку Джек бы не полез, уж точно не с волчицей, но он точно обматерил бы их обеих, выбежал бы прочь… Ничто из этого. Он закашлялся, потер горло ладонью, а после обеими протер лицо от слез. И, наконец, посмотрев на Кейли вновь, произнёс: — Боюсь, мне придется задержаться ненадолго. Потому что ты не дала мне ничего объяснить. Если не упоминать того, что Кейли случайно врезала ему, не сдержавшись, и вырубила его почти на пять минут, все прошло очень даже хорошо. Ну, то, что Джек узнал, кто они такие. Все прошло, в общем и целом, замечательно. Никто не умер. Им не пришлось бежать. А Джек оказался не таким уж тяжелым, они с легкостью перетащили его, бессознательного, с пола кухни на диван в гостиной. И потом — да, через пару недель, когда Кейли разрешила Лили снова остаться с ним в его выходной, — выяснилось, что Джек был прав. В десять волчьих обогнать его на своем новом трехколёсном велосипеде у Лили не вышло. Но через несколько лет она справилась с этим на отлично.