Блёстки и кровь

      — Вам по душе классическая музыка? — Не отрывая глаз от тарелки, спросил граф Альдершир, разрезая стейк, сочащийся мясным соком и кровью.       — Матушка очень старается привить любовь к музыке, но, по правде, мне куда милее книги, — ответила негромко, но чётко, чтобы меня хорошо было слышно за другим концом стола.       — Книги? — граф Альдершир замер на несколько коротких мгновений, приподнимая бровь, а после вновь принялся за еду. — Какой странный выбор для столь юной особы. Хочется что-то ответить, но слова ускользали от меня, точно тончайшая шаль от порыва ветра.       — А какие цветы вам больше всего нравятся? Слышал, вы любите составлять букеты. — Взгляд его неестественно блёклых, почти белых глаз устремился на меня, а губы сложились в мягкую улыбку.       — Цветы? — На секунду мне кажется, что это слово совершенно незнакомо мне.       Перед глазами упорно встаёт витиеватый чёрный узор поверх красной ткани.       — Да, вы совершенно правы, граф. Мне нравится составлять композиции и украшать ими дом. В особенности мне нравятся… — голову пронзила острая боль всего на долю мгновения, так быстро, что я не успела среагировать, только запнулась и прикрыла глаза. — Пионы. Особенно нравятся пионы.       В нос ударил слишком сладкий, точно испорченный мёд, затхлый запах.       Оглянувшись, я сощурилась, пытаясь разглядеть комнату, которая будто тонула в густом мраке клубившихся теней.       — Что-то не так, Лотти? — его голос звучал странно мягко, слишком елейно, неестественно.       — Ах, простите, мне показалось, что я услышала шаги матушки, — соврала, чувствуя, как холодеют мои руки.       — Не беспокойтесь, баронесса Вильгельмина тут, совсем рядом, — граф неопределённо повёл правой рукой, будто пытаясь очертить чью-то фигуру.       — Вильгельмина? — Имя звучало знакомо, очень, но казалось чужим, и я с трудом вспомнила, что так и вправду звали мою матушку.       — Итак, Лотти, вы расскажете, что же произошло на самом деле? — Граф отложил приборы и упёрся локтями в стол, складывая на сцепленные в замок пальцы подбородок.       — Что произошло на самом деле? — я нахмурилась, не понимая, о чём говорит граф.       — Вы, верно, что-то путаете, милорд, но мы живём спокойно, без происшествий.       — Нет, Шарлотта, вы должны вспомнить, — граф Альдершир поднялся со своего места, медленно направился ко мне. С каждым его шагом становилось всё сложнее дышать. Хотелось отвести от него взгляд, но вместе с тем я была будто прикована к стулу, не в состоянии отвернуть голову. — Ну же, Лотти, что случилось в тот тихий июльский вечер? Вспоминайте. Вы, как всегда, возвращались с прогулки из деревеньки поблизости, остановились под дубом у самой дороги, уже наверняка видели свой дом, а потом?.. Лотти, что было потом?       — Потом?.. — Не выдержав, я выронила вилку, сильнее стиснув нож в правой руке, а левой схватилась за голову. Боль была такой нечеловеческой, что хотелось вырвать волосы, содрать кожу с черепа, сделать хоть что-то, что перебило бы это адское чувство внутри.       Из груди вырвался всхлип, а вслед за ним с губ сорвался стон. По щекам побежали слёзы. Я скорее это знала, чем чувствовала. Видела влажные разводы на нежно-голубой ткани платья, расшитой сиренево-серебристыми незабудками.       — Потом, что же было потом… — я шептала точно в бреду, не в состоянии сфокусировать взгляд на чём-то одном. — Потом, потом, потом… Я не помню, что было потом! — Я с ужасом поняла, что в памяти есть лишь те образы, что своими словами вызвал граф Альдершир.       — Ш-ш-ш, всё хорошо, милая Лотти, всё хорошо. — Его руки на моих плечах должны были быть тёплыми, но я ничего не почувствовала. Только давление от его прикосновений. — Вы всё помните, Лотти. Главное — не волнуйтесь. Вот, взгляните. — Граф вытянул руку вперёд, и точно по волшебству на его ладони появился кинжал. Миниатюрный, аккуратный, с россыпью красных рубинов по серебру, с изысканным узором ползущих листьев по рукоятке. — Где вы в последний раз его видели?       — Он мой, достался мне от старшего брата после его смерти, а ему от отца… — Пока я заворожённо смотрела на кинжал, в моё сознание яркой болезненной вспышкой появлялись золотисто-пшеничные локоны, опадающие под плач и стоны девушки. Нечеловеческие, надрывные: как в последний раз. — Им кто-то отрезал волосы… — Чувство, будто не бьющееся сердце ещё способно пропустить удар. — Мои волосы… Под тем дубом мне обрезали волосы. Грубо и болезненно, со смехом и улюлюканьем. — По щекам ещё сильнее прежнего покатились уже горячие слёзы. — Их было трое. Мальчишки из соседней деревни. Фрэнк забрал мою расшитую ленточку с шеи, которая шла к платью, Лоуренс браслет, подаренный маменькой, а Эйбл… — схватившись за голову обеими руками, пытаясь превозмочь боль, я силилась вспомнить. — Эйбл забрал этот самый кинжал. Мой кинжал.       Они появились внезапно, когда я остановилась вытряхнуть камешек из туфли. Подкрались сзади так тихо, что я не услышала. Только когда Эйбл обхватил меня поперёк талии я поняла, что не одна, но было поздно. Я начала вырываться, кричать, но Лоуренс закрыл мне рот, а Эйбл потянул в сторону — в пшеничное поле. Всё произошло так быстро. От них неприятно пахло спиртным. А я так и не успела надеть туфлю. Она, должно быть, осталась там — под дубом. — Помолчав несколько мгновений, не в состоянии подавить печальный вздох, я спросила с мольбой: — Вы можете принести её мне? Так жаль, если потеряется. Маменька очень старалась, чтобы суметь купить мне именно эти.       — Боюсь, милая Лотти, это невозможно. Я — лишь гость в вашем сознании или скорее в том, что от него осталось. Но не тревожьтесь. Ваша матушка сохранит эти туфельки. — Граф Альдершир крепко сжал мои плечи, хоть я всё ещё не чувствовала тепла.       — Вы хотите сказать?.. — Внутри всё сжалось, а тепло охватил холод. Такой холод, который способен поглотить всё тепло, но не исчезнуть.       — Да, всё именно так. — Граф опустился на колени рядом со мной и нежно взял за руку. Опустив взгляд, я увидела бледные, грязно-серого цвета руки. Свои руки.                   Сломанные ногти, а под остатками земля и спёкшаяся кровь. Я отбивалась, как могла. Платье изорвано, перепачкано землёй и травой. Из-под него выглядывали такие же бледные ноги, покрытые синяками.       — Спите спокойно, Лотти. Теперь вы будете отомщены, — его голос донёсся уже откуда-то издалека, а вместе с ним, как из закрывающейся двери, плач и моё имя голосом матушки.       — Стойте, заберите меня! Не хочу тут, не хочу! Прошу!.. — Но тьма поглотила мои слова раньше, чем они достигли ушей хотя бы одного живого существа.