твоя смертность никогда меня не пугала

                          тихий вздох царапал тишину. затем весело захохотала скрипучая кровать под тяжестью чужого тела. хотя.. какой там тяжестью? кожа да кости — лёгкий, словно майский ветер. сев на край, Люцифер аккуратно вложил его пальцы в свою розовую ладонь и с нежностью рассматривал дряблую, морщинистую кожу. внутри него медленно расползались клыкастые тараканы холодной тревоги — час близок, и от этого всё тяжелее было поддерживать хоть какой-то зрительный контакт.       — ты такой молодой, аж тошно, — пробрюзжал себе под нос старик, отворачиваясь от Люцифера. на румяных щеках расплылись ямочки от ласковой улыбки. а в глазах уже вовсю блуждал осязаемый огонек тоски: он ещё не покинул его, но сердце уже льет по нему слёзы.       — ну, вообще-то.. я старше тебя на несколько столетий, хотя на днях соседская девочка, с весьма красивым именем Рози, спросила у меня о том, куда это подевался мой дедушка, — нервный смех вырвался из Люцифера наружу, но резко прервался, стоило ему только увидеть, как плотная маска задумчивости ниспадает на его лицо. — я знаю, что ты хочешь сказать...       Люцифер мягко вернул его руку на место — уложил на тихо вздымающуюся грудь — и отвернулся, лишь бы не видел он кристаллы слёз, задрожавших на темных нижних ресницах. сколько бы это ни случалось, у него никогда не хватало времени морально себя подготовить — за каруселью счастливых мгновений, меж звонким смехом и искрящейся нежностью, никогда не позволял себе думать о том, что когда-нибудь это прервется вновь.       — как я тебя узнаю? — прикосновение, легкое-легкое, легло на сжатые от напряжения пальцы. Люцифер поднял сверкающие от влаги глаза и увидел на его лице веселую улыбку, после чего он, чуть усмехнувшись, сказал: — теперь понял.       — что ты понял? — сквозь режущую боль, сквозь всполох тревоги в груди, спросил Люцифер и наклонился ближе, пока взгляд его лобызал перед умирающим: счёт уже перешел на минуты. всё сильнее стягивались внутренности в кольце тревоги.       — ты ведь не изменишься, не так ли? — Люцифер быстро кивнул в ответ. — значит, ты по-прежнему будешь так глупо и влюбленно на меня смотреть.       и он в самом деле прав: эти сапфировые глаза — единственное, над чем Люцифер так и не научился брать полный контроль. они всегда, на него одного, смотрят с глубоким трепетом и яркой надеждой, с невысказанной мольбой и тягучей любовью, с немым восхищением и непрекращающейся тоской. и весь этот ворох чувств он назвал по-лаконичному просто — "так глупо и влюбленно".       шмыгнув носом, Люцифер прильнул к нему, словно пушистый кот — в ожидании ласки. чувствовал, как медленно пустеет весь его мир: эта дивная душа прямо сейчас покидает свою оболочку, и как бы блондин ни цеплялся дрожащими пальцами за его руки, та в любом случае ускользнет и оставит его одного. на долгие годы. наедине с тоской, словно сереющий пепел, застывающей на ребрах. и когда спокойный звук чужого дыхания более не терзал тишину, Люцифер вновь ощутил безобразный привкус одиночества на своих сомкнутых губах. уткнувшись щекой в его грудь, под которой больше не билось сердце, он позволял слезам стекать по вискам, оставляя пятно влаги на его рубашке. даже окружающие звуки — скрип кровли, царапающая окно ветка — стихли в знак сочувствия перед существом, вынужденным вновь переживать потерю.

______________________

      скромные похороны в небольшой часовне, расположившейся не так далеко от дома. соседи то ли из вежливости, то ли из удивительной жалости пришли проститься с ним. и все до одного с печалью смотрели на Люцифера — молчаливого, бледного, уставшего. даже когда крышка гроба скрылась за пеленой рыхлой земли, он так и продолжил стоять подле могилы. не в силах сделать шаг в сторону, не в силах отвести взгляд. в который раз это происходит, но чувства всё те же — выжженное поле вместо души и обугленное до черноты сердце. словно время замедлило свой ход, остановившись на каменном пороге. однако Люцифер знал, что время никогда так не поступит — не сжалится над ним, как бы он ни просил.       — соболезнуем.

— соболезнуем.

— соболезнуем.

      необходимость держать лицо изматывала, сжирала силы до последней крошки. постоянные кивки — тоже. люди проходили мимо него, говорили эту заветную дежурную фразу, после которой можно сложить с себя обязанность быть сочувствующим соучастником чужого горя. но никто из них даже не понимал, к кому они обращаются: кто-то считал, что Люцифер — его внук, пусть и ни капельки не похожий; другие перешептывались, что он — жиголо или голддиггер ("с его-то внешностью!"); так же далеки от истины и те, кто считал его добрейшей души волонтером из какой-то там благотворительной организации. но когда эти люди говорили за его спиной, что Люцифер — ангел во плоти, они на пару сантиметров приближались к правде.       обреченный на вечное существование среди обычных людей, через пару недель его след сойдет с карты этого захудалого городка — пройдут десятилетия, сменятся поколения, но ни одна душа не вспомнит, что когда-то здесь обитал Люцифер. так было всегда — неважно, один он или с ним. и только сумасшедший глупец может позавидовать его бессмертию, ведь за лоснящимся фасадом не видно его истинной роли: он — тот, кто любит, теряет, помнит, вновь любит, вновь теряет.. бесконечно помнит... и в этом замкнутом цикле только-только начинался самый сложный и невероятный период — ожидание момента, когда в груди вновь заполыхает знакомое предостережение.       вернувшись с похорон, Люцифер бросил связку ключей на небольшую тумбу, осевшую в коридоре, и послушно пошел на звук: в гостиной противно шипел телевизор, и этот электрический полушепот заставил его тепло улыбнуться. плечом оперевшись об дверной косяк, склонил голову вбок — пшеничные кудри задорно запрыгали вниз, налипая на гладкий лоб. взгляд был устремлен на высокую спинку темно-красного кресла. мягкий трепет кончиком пальца коснулся солнечного сплетения.       — эй, поставить погромче?.. — голос, звучавший весело-нежно в начале, вмиг наполнился печалью: в том кресле больше никого нет... и тут же Люцифер вспомнил, как утром, собираясь перед выходом, сам же и включил эту чертову коробку с картинками, ведь без её шипения на фоне всё казалось таким странным и неродным.       медленно, словно идя по раскаленным углям, Люцифер продвинулся вглубь гостиной, обогнул кресло и обессилено уселся в него. плюшевый плед обтянул его изнеможенное тело, словно объятья, в которых так сильно нуждалось его сердце в это мгновение. всё вокруг — пахнет им, а он пахнет, как свежесваренное утреннее кофе, брусок марсельского мыла, высушенные на улице хлопковые простыни... сминая в пальцах плед, Люцифер припал к нему лицом и зарылся в мягкой ткани... он пахнет-пахнет, словно свободный час перед концом рабочего дня, отсутствие людей на соседних местах в кинотеатре, как белые полосы на голубых небесах, оставляемые пролетающими самолетами. так никогда не пахло его тело — так всегда пахла его перерождающаяся душа. и, обнимая плед, в слезах, терзаемый ледяной тоской, Люцифер погрузился в крепкий сон. под звук шипящего телевизора.

______________________

      золотое тонкое кольцо соскользнуло с пальца, и какое-то время голубые глаза пусто и бесцельно рассматривали оставшиеся на поверхности царапины — Люцифер редко снимал его, когда засиживался допоздна в мастерской; всегда активно жестикулировал при разговоре и обязательно цеплял что-то левой рукой... в каждой царапине — следы бесед с ним, прожитых вместе лет, оттиск влюбленных улыбок.       ровно сто девять тысяч пятьсот раз сминались наволочки на общей постели — под тяжестью их голов. сорок шесть тысяч восемьсот сорок две чашки утреннего кофе было испито — в молчании, под трель нежных голосов, под приятный треск радиоприемника. ровно шестьсот тридцать раз вжимались пальцы в подлокотники кресла в кинотеатре. сколько прожитых мгновений, сколько прошедших лет... кольцо со звоном упало на дно старой шкатулки — в объятья других, точно таких же, колец.       но даже пережив тысячи и тысячи переездов, Люцифер по-прежнему не научился собирать коробки: криво-косо склеивал днище скотчем, нередко оно рвалось от тяжести сброшенных в неё вещей. до слёз сложно было перебирать предметы — сколько бы веков он ни просуществовал, всё же сентиментальность не выветривалась из него ни в какую. лишь малая часть нажитого покинет этот дом вместе с ним, всё остальное же сохранится здесь — на суд будущих жильцов. осмотрев каждую безделушку, может, они решат что-то оставить себе, другое же — будет утилизировано. а пока этого не произошло, покрывало пыли станет оберегать их потерянный блеск.       закрывая багажник, Люцифер в последний раз оглядел маленький коттедж: последние десять лет его жизни они провели здесь, в отдалении от шумных городов и людского участия. окруженные сосновыми лесами, опоясанные прохладным влажным воздухом, в этих местах он снова его отпустил, чтобы научиться жить без него, дождаться его возвращения и вновь.. как это было уже много-много раз.. влюбиться в его душу — кем бы он ни был и какие бы обстоятельства ни столкнули их на этом бесконечном пути из потерь и обретений. любить его — вновь, до беспамятства, с безумной самоотдачей.       но пока он не появился вновь, у Люцифера в распоряжении как минимум несколько десятилетий. пусть, по его воспоминаниям, Прометея никогда и не существовало, но в том, как протекало его собственное существование, он четко видел зримые параллели с этим героем: осужденный за то, что осмелился пойти против Божьего слова, и подаривший огонь своих чувств одной единственной человеческой душе, всякий раз его бьющееся сердце отрастало вновь, чтобы его склевал ворон скорби и тоски. но насколько бы ни растянулось его ожидание, мгновения любви могли перекрыть своим светом плотную завесу тьмы, рассеять ядовитый смог печали и позволить впустить в свою грудь пьянящее ощущение привязанности. и, заводя рычащий мотор своего автомобиля, Люцифер слабо улыбался — от мыслей о том, какой на этот раз будет их первая встреча.