твоя смертность никогда меня не пугала

                    если небеса и любили страдания, то наблюдение за падшим Люцифером точно входило в десятку любимых шоу, прокручивавшихся за жемчужными вратами: строгое правило, которое он нарушил, — не приближаться к людям, отданным под его покровительство. он нарушал его опять и опять. всему виной — любовь. из-за неё его лишили крыльев, из-за неё небеса не принимали его душу, возвращая её на землю снова и снова, чтобы, клейменный как клятвоотступник, Люцифер мог неоднократно сказать и услышать заветные слова:       — я люблю тебя.

— I love you.

— te amo.

      — Je t'aime.

— Ich liebe dich.

      — amo te.

      ведь Люцифер рвался к нему, когда Ганнибал переходил через Альпы и завоевывал новые земли, — там, на полях сражений, оборвалась его вторая жизнь. а когда Рим сгорал в огнях безумия под сладкую мелодию лиры, выходящую из-под пальцев тиранического императора, Люцифер в всполохе искр обнимал его слабеющее тело, пока жестокий угар не лишил его жизни вновь. падший ангел бороздил бескрайние моря в поисках его останков, пока английские корабли уничтожали испанскую армаду — кроваво-красное зарево стало свидетелем его горя.       однажды он был свободолюбивым королем, влюбленным в собственного оруженосца, — ему пришлось инсценировать свою смерть, чтобы скрыть под сенью тайны их любовь. до этих событий Люцифер беседовал с великими умами античности, лишь бы краем глаза наблюдать за ним — учеником Цицерона, познавшим скромную и безликую жизнь. он был и капитаном корабля, охотящимся за разъяренным пиратом-разбойником только для того, чтобы при свете луны целовать его соленое от морского бриза лицо.       и когда возмужавшие американцы устраивали Бостонское чаепитие, Люцифер со всех ног бежал по липким доскам портов, язвительно хохочущим под его ногами, — дабы урвать последние в его жизни объятья. пока ревела во всю глотку Французская революция, а голубая кровь налипала липкой вуалью на лезвия гильотин, он держал его теплую руку и каждый свой написанный трактат, ныне озаглавленный как то, что вышло из-под пера неизвестного автора, посвящал его улыбке, его мягкой поступи, его посмертному отсутствию.       его, задыхающегося от смертельных паров на полях сражений времен Первой мировой войны, Люцифер пронес несколько тысяч километров на своих руках. покрывая одеялом слез его могилу, оставленную на территории павших империй, он вновь поклялся дождаться его появления.       он был влюбленным в своего художника графом, от тоски писавшим длинные стихи, пропитанные переживаемой болью и предвосхищаемой разлукой. он был танцором императорского балета, посвящавшим каждое свое выступление — его взгляду, что ложился легким поцелуем на его краснеющие щеки.       и, скользя в крытых санях по белоснежным сугробам, Люцифер кончиками продрогших пальцев гладил его нежное лицо, пока где-то за Уралом ещё даже не подозревали, что на их землях прозвучат выстрелы и прольется царская кровь. и тогда, в ночи, где лунный свет травил пространство, бесконечным потоком срывались с губ слова, воспроизводимые много-много раз:       — я люблю тебя.

— I love you.

— te amo.

      — Je t'aime.

— Ich liebe dich.

— amo te.

      Люцифер любил его, даже когда бутлегеры перестали наживаться на чужих слабостях, а он был безжалостным серийным убийцей в ночи и обворожительным радиоведущим в дневном сиянии. и когда его спутали с диким оленем, позволив контрольному выстрелу в очередной раз оборвать его жизнь, он несколько лет провел за плотной решеткой, омывая слезами заточения его имя.       и когда первый документальный фильм Ленни Рифеншталь низвергли с пьедестала искусства, а в итальянских городах всё громче выкрикивали коммунистические лозунги, Люцифер вновь нашел его — в зале, под цирковым куполом, — и чуть не сорвался с канатной конструкции на спрессованные опилки. и там, в тесном закулисье, сколько трепетных ласк, сколько — задушевных разговоров... трещала стрелка на иллюзорном циферблате, и лишь звук его спокойного голоса заглушал любое предостережение.       какое бы имя ему ни дали при рождении, на каком бы языке ни мыслил его разум, Люцифера сквозь пелену километров и времени притягивало к его душе — задорно звенящий поводок, расслабляющийся, стоило только шагнуть на одну с ним территорию. влюблялся, добивался, страдал... крал его из семьи, вступал с ним в тайную связь, о которой ни в одной церкви не пели, ни в одной молитве не вопрошали... любил, скучал, полз за ним — по скрипучим ступеням лестниц, по витиеватым садовым лабиринтам, лишь бы вновь украдкой заполучить его взгляд.       Люцифер был влюбленным по уши детективом, выслеживающим по уликам его одного, чтобы в очередной раз, по великой насмешке небес, потерять его след на долгие годы. он даже снимал претенциозные фильмы, в которых красной нитью сообщал миру о своей вечно исчезающей музе — о том, как сияли его глаза, как волнительный трепет облизывал ребра в его присутствии, как хотелось объять необъятное, лишь вновь коснуться губами его губ, потрепать его мягкие волосы.       — я люблю тебя.

— I love you.

— te amo.

      — Je t'aime.

— Ich liebe dich.

— amo te.

      для Люцифера эти слова — единственная допустимая молитва, которую ни один небожитель не услышит даже краем своего уха. падал и поднимался, изнывал и наслаждался, когда на нежно-розовом горизонте восходила его далекая звезда — отпечаток буйной и неугомонной души, переживавшей встречу с ним снова и снова.       он узнавал его с полуслова, со смазанного намека в воздухе, где витали нотки весенней усталости. всеми внутренностями ощущал его появление, шел на зов — далекий, но такой пленительный, что каждый раз Люцифер покорно протягивал руки навстречу этим обворожительно-грубым кандалам болезненной привязанности. зная, что их обязательно разлучит смерть, что опять придется влачить годы своего бесконечного существования в тоске по нему, прыгал с разбега в страстную агонию жара, исходящего от щемящего сердца.       Люцифер любил его до изнеможения, даже когда он хотел убить его. позволял их пальцам пересекаться на черно-белом поле фортепианных клавиш, вслушиваясь в то, как в музыкальном монологе говорит с ним его душа. возвращался к нему даже спустя сотни порванных связей, выброшенных из окна вещей, сломанных безделушек. припадал на одно колено, одаривал нежными поцелуями костяшки его пальцев, оберегал от смерти, притаившейся за углом.       он был свидетелем его свадеб, становился его любовником, с волнением бродившим по съемным квартирам в гнетущем ожидании его появления. ангел сбегал с ним от революций, от преследований со стороны властей, от кровавых режимов и липкой популярности. посвящал лишь ему одному — сонеты и поэмы, стансы и заунывные композиции, даже науськивал Паганини, став его забытым во времени учеником. и во всём, что он создавал, воскрешая его имя, меж строк и нотных сочетаний слышалось одно:       — я люблю тебя.

— I love you.

— te amo.

      — Je t'aime.

— Ich liebe dich.

— amo te.

      и что есть смерть? Люцифер неоднократно видел его: истерзанного до неузнавания, казненного, повешанного, мирно умирающего в его объятьях — и пусть это отравляло его воспоминания, но сильнейшая магическая привязанность, глубокая, как все эти впадины на географических картах, любовь перекрывали любую боль. гноится, дышит, молится — но живет же, живет где-то внутри, в области неуемного сердца. и что есть смерть, скажите? лишь глупая насмешка, грубая колкость наказания, ставшего не только мучением, но и освобождением.       Люцифер мог не гнаться за ним в ночи, но гнался — всегда, неизменно, по тем же тропам. мог не искушать его тайной связью, но всякий раз крал победный поцелуй, сохраняющийся незримым ожогом на розовых губах. мог не наблюдать за ним украдкой с подмостков яркой сцены, но его взгляд уже заранее знал, в какую точку стоит посмотреть. мог не обрекать себя на повторяющийся цикл страдания, но всё — пустое пред ликом любви, возвышенной и утонченной, той самой, от которой не стоит ждать хоть какой-то справедливости и милосердия.       и пока он не явился вновь, пока не воссияло над головой пухлое краснощекое солнце, Люцифер пересекал границы и проезжал тысячи населенных пунктов, в каждом из которых останавливался, чтобы посетить одну из его могил. ему не нужны были карты и проводники — он помнил все места наизусть, видел, как менялся ландшафт, но неизменным оставалось то, как сильно разгоралось в нем желание снова прикоснуться к его мыслям, кончиком языка поймать его волнительную речь. оставляя после себя букеты ромашек, Люцифер бороздил океаны серой тоски и густой печали, повторяя:       — я люблю тебя.

— I love you.

— te amo.

      — Je t'aime.

— Ich liebe dich.

— amo te.

      пели, раскачиваясь в неге дней, морские липкие волны, шептал пыльный ветер. язвила серебристая луна, переплетались снежные бури. плакали пожелтевшими листьями изогнутые деревья, дребезжали смогом проснувшиеся вулканы. набекрень склонялись монументальные здания, осыпались в прахе жизни семь чудес света. звенело веселым гулом бутылочное стекло, невнятной кляксой закреплялись исторические события. ныряли вглубь темноты падающие звезды, прерывался буйный ход цивилизаций... и меж ними блуждали они — падший ангел с усталым взглядом, почти поблекшим на фоне небесных светил, и душа, что через все преграды рвалась в его объятья.       с наивной нежностью, с звонким переливом восхищения, с почти раболепным обожанием Люцифер позволял себе смеяться, открывать свое сердце (вновь-вновь-вновь), прикасаться — до головокружения, до помутнения рассудка, до белесых точек перед глазами. в липкой назойливой толпе, в душных комнатах, в морозно-свежих простынях, смятых до забавных складочек, — бесконечно любовался, утопая: в его глазах, в его речах, в его голосе. и каждый раз, когда равнодушное солнце разноцветными бликами освещало его священный лик, Люцифер сквозь пелену восторженных слёз шептал:       — я люблю тебя.

— I love you.

— te amo.

      — Je t'aime.

— Ich liebe dich.

— amo te.