Второе дыхание

Руки, ноги — они как резиновые и чужие, не слушаются, не поддаются. Джаред пытается встать. Не выходит. Крутит головой. Где Дженсен? Холодно, пусто — НЕПРАВИЛЬНО. “Дженс?” — из горла вырывается булькающий полухрип-полустон. На языке – странный химический привкус. — Очухался, голубчик, — с удовлетворением произносит кто-то над ним. Слова — не привычная речь, они искаженные и какие-то неправильные. Понимать получается не все и не сразу, только обрывки. В голове слишком болит, и каждое движение отдается болью в висках и затылке, но Джаред все же умудряется повернуться. Два гороподобных мужика в мешковатой, темной и явно грубой одежде разглядывают его сверху вниз со скучающим интересом. — Пойдет. Хотя, конечно, не такой, как тот, другой… Ух… объедение, — щербато скалится второй. У него некрасивые, будто расплющенные ударом тяжелым предметом бесформенные губы, помятое лицо и выпирающее брюшко. Склоняет голову набок, разглядывая Джея, как занятную вещь. Кажется, он представляется им кем-то вроде лошади или мула, или любого другого неразумного существа. По крайней мере, они даже не пытаются относиться к нему, как к человеку. — Помоги-ка его лучше поднять. Надо спрятать. А то вот-вот завалится Карл и прикроет всю лавочку. Будет сутки орать, еще и вмажет, опять челюсть выбьет, — тот, что первый, трет обиженно щеку, должно быть, вспоминая удар того самого Карла. Заочно неведомый Карл Джареду уже симпатичен. Кем бы он ни был. Подхватывают Падалеки под руки, тот соскальзывает вниз. Тело не слушается, как будто его парализовало. Не чувствует ничего, кроме холода и отчаяния, колючей петлей сжимающего голое горло. Где Дженсен??? — Бляха, ты ему лошадиную дозу вколол? Смотри, окочурится… Нам монадский жмурик не нужен. — Да чего с ним станет? Гляди, какой лось. Тут нельзя прогадать, вколешь мало, прибьет одной левой и не поморщится. Чем их там кормят в этих бетонных коробках? Анаболиками, что ли? — Кто же их разберет ненормальных? У них же там еще ядерный реактор — в центре каждого небоскреба, от нутра и до крыши, как иначе снабжать энергией такую махину? Им почти триста лет, протекают, конечно. Наверняка радиацией так и фонит. Отсюда и все эти уродства — вырастают безмозглыми великанами, ебутся со всеми, кто попросит и даст… Да погоди ты. Штаны на него хоть надень, тащить через все поле с болтающимся хером?.. — Ну того же тащили и ничего. — Надень, говорю, а то ка-а-а-а-к тресну по харе! — Да хер с тобой. Сам его одевай. Переругиваясь, двое аборигенов (назвать их фермерами у Джареда бы не повернулся язык, даже если бы тот мог шевелиться), кое-как натягивают на него штаны (забыв про трусы, но да ладно) и рубашку, а после, подхватив под руки с двух сторон, тащат вниз по пологому склону. Почему-то быстро темнеет. Глянув вверх, Джаред почти задыхается, начинает жадно хватать воздух ртом. Он никогда еще прежде не видел, чтоб облака были — сверху. Не просто были, но закрывали солнце собой, затягивали все небо, как черная плесень. — Чего это с ним? — Да откуда я знаю? Позеленел даже весь. Черт его знает, может, ты все же много вколол? Эй, держи крепче, я один тащить должен? Миша! Ленивая твоя рожа!.. Может быть, это… — задумчиво скребет в бороде. — Нам не стоило? Еще можно их отпустить… — Не стоило, Тай? Не ты ли облизывался на того, первого красавчика, так, что все слюною закапал? Не ты пялился в бинокль, пока он извивался под этим, а как подмахивал, видел? Рванул сюда, только пятки сверкали. Ну и этот тоже хорош. Ты рассмотрел его задницу? А причиндалы??? Пригодятся нам оба. Не тормози. Тот, кого назвали Мишей, перехватывает сползающего вниз пленника удобней. Джаред намного выше их ростом, и его ноги волочатся по земле, когда его тащат в сторону длинных строений. Не тех, что жилые и сложены из коричневых маленьких блоков, а к каменным, серым. Должно быть, это амбары, где хранится зерно или корм для животных. — Но, может быть… — Может быть, что? Может быть, продолжим жить, как и раньше, любясь только со своей то левой, то правой рукой, да от безысходности пихая друг дружке? Конечно, жалко, что нам достались не бабы. Но вообще это большая удача. Я слышал, им из высоток своих запрещено выходить. Да и первый… вполне даже за девку сойдет. Этот тоже. Смотри, какие локоны — не хуже, чем, допустим, у Лизы… Мы спрячем их хорошенько — переведем ночью в погреб, а там будем трахать столько, сколько захотим. Пока хрен к хренам не сотрем! — Все-таки я сомневаюсь… — Да им же все равно, с кем и когда, — растолковывает походя приятелю шлепогубый. — Они там имеют друг дружку в своих бетонных коробках в хвост и в гриву, в разных позах, круглосуточно. Они и против не будут, да даже ничего не поймут. Какая им разница — там трахаться с кем-то или тут, с нами… Это у нас — не смей не так посмотреть, даже не думай кому-то из девок присунуть… А коли кто залетит без специальной бумажки — расстрел. Как можно так жить? Я спрашиваю тебя?! — Да чего разорался, не на митинге же и даже не на жертвоприношении, — успокаивающе откликается его приятель. — Раз против не будут, дело другое. А то я не хочу, чтобы было по-скотски… Переговариваясь между собой так, будто Джаред — не больше, чем вещь не способная понять, что с ней собираются делать, псевдо-фермеры достаточно резво добираются с ним к каменному четырехстенку, стоящему особняком от жилищ и прочих построек. У Джареда руки и ноги начинает понемногу колоть, а язык во рту — шевелиться. Это значит, что паралич отступает, и к телу возвращается чувствительность. Этого никак нельзя показать. Надо быть начеку и воспользоваться первой возможностью для драки или побега. Внутри темно и сухо, воняет чем-то отталкивающе кислым и резким. Джаред пытается сдержать рвотный спазм. Не стоит пока подавать признаки жизни. Если его тут же обездвижат и даже, может быть, свяжут, он им с Дженсеном ничем не поможет. Дженсен. Внутри он видит его сразу же. Обнаженное тело подвешено за руки под потолок, ступни едва касаются засыпанного сухой травой земляного пола. Джареда скидывают неподалеку — в угол, на груду мокрых вонючих опилок мешком с ненужным тряпьем. Он больно ударяется о выступающий угол виском и стискивает зубы — даже слабый стон насторожит похитителей. Дженсен. Кажется, на нем нет видимых повреждений. Только ссадины, царапины и разводы грязи. Наверное, по дороге сюда его частично волокли по земле. Возможно, Эклсу не вкололи ту же дрянь, что и Джареду, и он отбивался. Отсюда и лиловый кровоподтек на ребрах, содранная кожа на скуле. Джаред осматривается. Видимо, это какой-то склад инструментов — примитивнейших орудий труда. Он не обнаруживает ничего похожего на зерно или какие-то иные припасы, а вот разных лопат и мотыг, граблей и прочих штук, нанизанных на деревянные рукоятки, здесь много. И их, если что, получится использовать как оружие, когда он до них доберется. Дженсен. С его стороны доносится слабый стон. Ресницы вздрагивают, поднимаясь. Эклс окидывает мутным взглядом амбар. Кривится при виде похитителей, с отвращением сплевывает им под ноги. Скорчившегося под распоркой-лестницей Падалеки он пока что не замечает. — Ах ты мерзкая сука. Плеваться вздумал? Я покажу тебе, кто тут хозяин, дешевая блядь, — шипит тот, что с расквашенными губами и, лениво замахнувшись, бьет Дженсена по лицу. Голова того откидывается в сторону, и он снова плюет — в этот раз кровью. — Эй, давай осторожней, так ты его покалечишь и толку не будет, — просит второй. А сам таращится на Дженсена с таким выражением… У Джареда перед глазами темнеет. И когда тот шагает ближе и гладит Эклса по животу, спускаясь к бедрам, начинает чаще дышать, белая ярость падает ему на глаза. Он не понимает, не осознает себя даже, когда подскакивает — так, будто и не было паралича, бросается на уродов, посмевших посягнуть, рискнувших коснуться. Убью! Я убью вас своими руками! Сверну ваши мерзкие головы набок! С таким наслаждением услышу, как хрустнут шейные позвонки! Увижу, как черная мертвая кровь хлынет из воняющих гнилью пастей… — Да чтоб тебя… Миша, чего ты за вторым не следил? — слышит он перед тем, как здоровяк разворачивается вполоборота, замахивается чем-то, зажатым в руке. Острая вспышка боли, и все опять исчезает. — … Джей? Джей? Как ты? Джаред, ты жив? — доносится издалека, как будто зовут из соседней комнаты, из-за стены или говорят по барахлящему видеофону. В голове пульсирует и болит, глаза получается приткрыть еле-еле, как будто их заклеили чем-то. Давишний химический привкус во рту становится одновременно кислее и горше. Пытается дернуться, пошевелиться, и понимает, что так же, как Дженсен, подвешен за руки под потолок. Руки вытянуты и связаны над головой, опутаны по запястьям толстой колючей веревкой, скрученной хитрым узлом. — Дженсен? Дженс? — хрипит он опухшим кровоточащим ртом. — Ты в порядке? Они… что-нибудь сделали? — Успели ли трахнуть меня, ты это хочешь знать? — привычно ехидно усмехается Эклс. Джареду сразу становится легче дышать, а отбитые легкие почти прекращают болеть. Потому что если бы Дженсен замкнулся в себе и молчал… Наверное, ему стало бы страшно. — Не тревожьтесь, господин будущий Высший Администратор, они не успели, — Эклс морщится. — Не то чтобы один из них не пытался, умудрился даже штаны расстегнуть… Но тут явился третий — мужик, заросший до бровей бородой и усами. Наорал и пинками прогнал идиотов отсюда. Перед этим, правда, велел связать и тебя. Когда тебя подвешивали, ты застонал. А то я даже не знал, жив ли ты… Он так огрел тебя по голове такой здоровенной дубиной. Насмешливый, веселящийся голос ломается, выдавая волнение. Джаред, несмотря на безвыходность их положения и жуткую боль в каждой клеточке тела, довольно улыбается — Дженсену не все равно. Он даже за него волновался… — Кончайте лыбиться, администратор. Давайте лучше придумаем, как выбираться отсюда, — фыркает Эклс. — Я не горю желанием провести ближайшие годы в вонючей яме бесправной игрушкой для сексуальных утех этих… этих… Джаред осматривается. Наверное, уже настала ночь, потому что тусклый свет, пробивавшийся ранее из узких щелей-окошек под потолком, совсем исчез. Глаза привыкли к почти полной темноте. У него получается лучше рассмотреть избитого, грязного Дженсена в какой-то драной серой тряпке, накинутой на плечи. Вдоль стен до потолка возвышаются заставленные инструментами, ящиками и коробками полки. Под самыми нижними — грудами свалены ржавые железяки, колеса, искореженные полоски металла. Руки задранные и зафиксированные в неудобном положении, снова начинают неметь. Вращает запястьями, пытаясь ослабить путы. Он не представляет, как долго они здесь одни, и сколько времени пройдет перед тем, как те двое вернутся, чтобы завершить то, что начали. Вряд ли после всех издевательств и побоев их возьмут и отпустят. — Прости меня, Джей, — покаянно бормочет он, вращая запястьями, разгоняя по венам кровь. Кажется, что-то потихоньку начинается получаться… — За что это? — Я втянул тебя в эту безумную авантюру. Если бы не я, не дурацкая затея со свиданием и пикником, сидели бы сейчас у себя, пили вино, ели устриц… Колин рассказывал, свежую партию этим утром доставили с приморских плантаций. — Разве ты знал, что здесь живут такие ублюдки? — удивляется Эклс. — Нет. Но должен был предполагать… — И опять мы возвращаемся к тому, что я — не нежная дама, которую надо оберегать. Мы вместе попали в переделку и вместе выберемся из нее. Падалеки?! Ты меня понял? — Да, Дженс, — подчиняется Джаред внезапному напору и хлещущей из Дженсена силе. Дыхание перехватывает, если честно. — Думаю, я скоро освобожу руки, тогда мы… — Думаю, в этот раз у меня получилось быстрее, — хмыкает Эклс, делает резкое движение, и его кисти легко выскальзывают из веревочной петли. Не удержавшись, падает на колени, на груду колючей травы. Растирает запястья и ноги, восстанавливая циркуляцию крови. — Сейчас, Джей, пару минут. Я помогу. Всего минуту. Так, где-то здесь было… погоди-ка… Находит на стеллаже, под забитым наглухо самым узким окном, небольшую белую канистру — всего на пару галлонов, отвинчивает крышку. Долго пьет, проливая воду на голую грудь. Утерев рот грязной рукой, помогает Джареду снять веревки, дает попить и ему. — А если бы там был какой-нибудь яд или химикаты для обработки растений? — интересуется тот, вволю напившись. — Не мог. Я видел, как к ней прикладывался тот губошлеп, — Эклс ухмыляется в ответ на проступившее на лице любовника отвращение. — Не переживай, я же обтер горлышко и плеснул на него немного воды. Примем какой-нибудь абсорбент, когда вернемся, чтоб точно ничего мерзкого не подцепить. — Надо найти тебе какую-нибудь одежду, — спохватывается Падалеки. — Не пойдешь же ты до флаера голышом. — Времени нет, они вернутся в любую минуту. Уж лучше так, чем попасть назад к ним. Давай, Джаред, двигай. Двери они не закрыли, иначе я бы услышал. Из амбара действительно выбираются без затруднений — пришлось бы сложнее, запри кто-нибудь замок или засов — когда его сюда только вели, Джаред заметил что-то такое снаружи. Наверняка сочли, что изнеженные горожане уже никуда не денутся, а потому зачем усложнять. Снаружи холодно и темно, пахнет чем-то мокрым и прелым. Непрерывный стрекот сразу с разных сторон заставляет запнуться. Парни недоуменно озираются. — Ночные насекомые, — соображает спустя пару выдохов Падалеки. — Я читал про таких. Не думал, что их не истребили вместе с другим бесполезным… Они не опасны. Это просто такая… манера общения. Пойдем. Я запомнил дорогу. — Вообще-то я тоже.   Трусцой бегут вверх по пригорку. Ноги скользят на почему-то мокрой траве, и если Джаред хоть как-то обут и одет, то Дженсену приходится хуже. Он падает несколько раз, разбивает до крови колени. Потом наступает на что-то склизкое и большое, рванувшееся сразу же из-под ступни, и, не сдержавшись, во весь голос орет. Джаред хватает его сзади в охапку и закрывает рот рукой, пытается сам не взвыть от рефлекторного укуса в ладонь. — Дженсен, пожалуйста, тише, — умоляет шепотом он. — Ты же созовешь их всех сюда. Нам тогда не уйти. Давай доберемся до флаера, заклинаю. — Они, может быть, его давно разобрали или взорвали. Хотя нет, здесь не так далеко, взрыв я бы услышал, — пытаясь совладать с внезапными первобытными страхами и успокоиться, рассуждает вполголоса Эклс. В монаде никогда не было так темно и так… чуждо. Здесь же все пропитано потусторонним, чужим. Здесь нет металла под ногами и облицовки — живая земля и трава, в которой, оказывается, обитают неведомые существа. При свете солнца и при других обстоятельствах это было бы даже интересно, наверное. Но не сейчас, когда все постороннее вызывает лишь ужас. Когда тьма таит в себе страх и ощущение неминуемой смерти. — Чтобы попасть внутрь, надо отсканировать сетчатку пилота или кого-то еще. С соответствующим уровнем доступа, конечно, — растолковывает Падалеки. Дженс — инженер и должен бы знать такие мелочи. Впрочем, разбираться в работе флаеров ему, скорее всего, было вообще ни к чему. — Вся биометрия хранится в памяти суперкомпьютера, с которым все флаеры связаны дистанционно. Так что не волнуйся, наш транспорт нас все еще ждет. Они… эти… люди… смогли бы его уничтожить только ядерной ракетой. Но и это не точно. Джаред ловит Эклса за руку и тянет к себе. Тот предсказуемо шипит, но подчиняется. Приникает на четыре секунды к груди и даже позволяет тронуть губы губами. Символически, очень быстро, не похоже ни на один их поцелуй. Ворчит из сущего упрямства: — Ты сам просил поспешить. — Хочу убедиться, что ты в порядке. — В полнейшем. Не меня огрели дубиной по голове, — ловкие пальцы быстро пробегают по затылку Джареда, нащупывают слипшиеся мокрые пряди. Эклс замирает: — Джаред, у тебя кровь. — Царапина, — отмахивается Падалеки. — Просто кожу содрал. Прекрасно себя чувствую. Он врет, конечно же. Наверное, врут сразу оба. И каждый пытается убедить второго в том, что ничего страшного или плохого не произошло, что он — не потрясен, не растерян и совсем не испуган. Что некоторая заторможенность реакций — это не шок. До флаера добираются относительно быстро. Ускориться помогает луна, так кстати выглянувшая в просвет облаков и осветившая беглецам путь голубым мертвым светом. Джаред налетает на дверь, остервенело дергает ручку, прижимая к себе охапку подхваченных на бегу вещей. Искусственный интеллект распознает приближение человека, жужжат окуляры, выдвигаются на уровне глаз. Считывают рисунок сетчатки. “Добро пожаловать, администратор Падалеки, — шелестит приветливо он и добавляет с упреком, — вы задержались, я почти было пришел к выводу о необходимости послать сигнал тревоги в монаду, но потом решил дождаться утра, потому что никаких отметок о возможной опасности сделано не было”. — Правильно сделал, глупая железяка. Еще не хватало нам перед Морганом объясняться, — ворчит Падалеки, забираясь в кабину, торопливо блокирует двери. На соседнем сидении устраивается Дженсен. Голой задницей сидеть на гладком, скользком сидении не особо приятно. Джаред вспоминает про запасной комплект белья, который зачем-то прихватил из монады. Кидает Дженсену вместе с комбинезоном. — Одевайся, сейчас согреешься. Закоченевший от ночной прогулки голышом Дженсен награждает его благодарным взглядом и начинает натягивать одежду. То и дело ударяется коленями и локтями о приборную панель и рычаги. Шипит, когда попадает по ранам. Джаред, настраивая программу обратного полета, программирует изменение микроклимата, увеличивает температуру. Кабину, шипя, наполняет приятный теплый воздух. Дженсен понемногу прекращает дрожать. … В монаду возвращаются в полном молчании, слышно только жужжание приборов. Вроде бы, Дженсен успевает задремать по дороге. Джаред, занятый контролем их возвращения в темноте, интуитивно не доверяя приборам, до конца не уверен. На крышу флаер опускается через тридцать семь минут после взлета с поляны. Системы отключаются, распахиваются автоматически двери. Забрав из кабины остатки вещей, парни в лифте спускаются на 999-й. Рука об руку, не сговариваясь, идут к кабинету. Сейчас — глубокая ночь и Колина, конечно же, нет на месте. Это к лучшему, потому что видок у них еще тот. Джаред цокает, рассматривая в зеркальной поверхности одной из стен ссадины и кровоподтеки у себя на лице. Усаживает в кресло Дженсена. — Подожди. Здесь есть кое-что… К утру и следа не останется, — просит Джаред. Дженсен молча отстраняет его и, скинув на пол одежду, идет к неприметной двери в углу кабинета. Закрывает ее за собой. Падалеки ждет десять минут, пятнадцать, перетекающие в тридцать. Тридцать четыре. Не выдержав, заходит следом. Дженсен, зажмурившись, стоит под хлещущими потоками воды (душ он вывернул до упора), уперевшись в стену ладонью. Не настроил даже примитивную голограмму. Нехороший звоночек, он их так любит… Вода бьет его по спине и затылку, хлещет тело, которому сегодня и так прилично досталось. Ему наверняка больно, потому что вода попадает и на открытые раны — туда, где кожа повреждена, порезана, сбита. Но он просто стоит, позволяя ей течь. Уносить в слив его боль вместе с кровью. Джаред обнимает его бережно, просунув руки подмышки, прижимается голой грудью к спине. Дженсен не вздрагивает, доверчиво откидывается назад, опирается на него. Поднимает лицо к потолку, устраиваясь на плече Джея затылком. Сейчас струи воды бьют по губам и зажмуренным векам, но его это словно бы не тревожит. — Больше никто никогда тебя не обидит. Дженсен, я обещаю, — шепчет Джаред, собирая губами влагу с его бледной кожи. — Ничего страшного бы не случилось, даже если бы он меня трахнул… Даже если бы они оба. В конце концов, что такого? Ты же помнишь, как мы живем, — отзывается Эклс. От его спокойного голоса Падалеки становится жутко. — Но я рад, что ему… им… не удалось, — добавляет Дженс еще тише и глуше. — Я не позволю, чтобы кто-то еще когда-либо дотронулся до тебя, чтобы хотя бы попытался. Сломаю руку только за намерение. Нет, убью. Но сначала вернусь в ту коммуну и сравняю с землей. Во флаере, вроде бы, должна быть где-то бомба… — Не надо, Джей. Не обещай того, что сделать не в силах, — просит Дженсен совсем безнадежно. Падалеки сразу же понимает, что это — не про бомбежку коммуны, на которую обоим по сути плевать. Совсем о другом. О том, что еще с ними будет. — Я найду выход. — Не надо. Не смей… Разворачивается и сам его обнимает, прячет лицо на плече. — Давай немного так постоим. Никак не могу отогреться. Вода и так обжигает, но Джаред делает горячей — до самой грани, которую только способна выдержать кожа. Густые клубы пара заполняют помещение за пару минут, полностью скрывают фигуры людей, замерших в объятиях друг друга. — Никому тебя не отдам, — снова и снова бормочет в отчаянии Падалеки. Дженсен молчит. Джареду хочется биться головою о стену. Потому что сегодня в полдень, садясь в этот флаер и предвкушая прогулку, он надеялся разведать местность, посмотреть издалека на жизнь в коммуне. Возможно, увидеть людей, познакомиться с кем-то. Он был уверен, что коммуна — это их вариант, их путь к отступлению, место для их побега. Место, куда они смогут уйти, затеряться и укрыться от Джеффри и остальных членов Совета, от психотехников и полицейских — безголосой армии попечителей. Коммуна была обещанием, сладким шепотом долгожданной свободы, зовом неизведанного, пробившегося сквозь бетонные стены их прошлой жизни. Но оказалось, что они все так же в ловушке, без какого-то выхода, в западне. Запертые в каменном мешке, выход из которого — только наружу, с высоты в три мили, через силовой барьер — прямиком вниз. — Не отдам. Никому… ни за что… — Ты же знаешь об этом больше меня, — отвечает вдруг Дженсен. От глубокой, горькой тоски в его голосе Джареду физически становится больно. — Неужели не понимаешь, что они сделают с нами все, что захотят? И никогда никого не отпустят? Ни нас с тобой, ни кого-то другого. Придется смириться. Смириться? Джаред кивает и прижимает любовника крепче, обвивает руками, пытаясь согреть подрагивающее тело. Смириться? Да, он смирится. Конечно. Смирится с тем, что другого выхода нет. И Дженсену, видимо, тоже — придется как-то смириться с тем, что их ждет. С тем, куда приведет его Джаред. С тем, что придется за это им заплатить.