Второе дыхание

— Собирайся. У нас особая миссия. Снаружи, — сообщает Джаред, когда взмыленный Дженсен возвращается в кабинет. Он на ногах был еще до рассвета. Проверял, инструктировал, отвечал на вопросы. Своими ногами обошел десятки постов, где инженеры уже приступили к работе. Благодаря его плану систему воздухообеспечения получится обновить, не прибегая к остановке кондиционеров, воздухозаборников, вентиляторов, обогатителей кислородом и прочих систем, позволяющих жителям монады дышать без препятствий. — Сейчас? У нас есть часов пять, может, восемь, а потом посыпятся валом отчеты, неминуемо начнутся сбои, возможны поломки, — Эклс устало откидывает челку со лба. Глаза, обрамленные сеткой морщинок, ввалились. Под ними Джаред замечает синеватые тени. Однозначно, инженеру Эклсу позарез требуется отдых. — Необходима наружная разведка. Ты должен проверить воздухозаборники с той стороны и выходы кондиционеров, есть опасность утечки опасного конденсата, — Джаред просматривает содержимого большого пластикового контейнера с ручкой, упакованный Колином по его просьбе. Перебирает, перекладывает там что-то, кивает довольный, шевелит губами — пересчитывает или сверяет. — Какая разведка? Эта полная чушь, ничего такого я никогда не предлагал. Это бред! Кто такое придумал?! — вскидывается Эклс в ответ на выданную Падалеки белиберду. — Понимаю вас, инженер, — церемонно выдает он взбешенному Дженсу и легко подмигивает. — Но Совет считает, что стоит подстраховаться. Мы не можем спорить с прямыми приказами. Это не займет много времени. Возможно, два часа. Может, три. — Постой… Ты сказал — “наружный облет”? — только сейчас доходит до Дженсена. Уставший мозг обрабатывает информацию с задержками. — Это значит, мы выйдем наружу? — Не просто выйдем. Увидим монаду со стороны. А еще вдохнем настоящего воздуха — без всех этих ваших очистителей, освежителей и прочей фигни. Надеюсь, это нас не убьет, — улыбается ему только краешком рта. И будто кто-то стирает с лица Дженсена усталость и серость. Даже разглаживаются складочки у уголков глаз и у рта. Он поднимает на Падалеки сияющие глаза — впервые после вчерашнего разговора Джареда с Морганом. — Не знал, что такое возможно… когда-то, — Дженсен неловко садится и почти промахивается мимо стула. Джаред успевает его подхватить, обнимает, прижимая к груди. Шепчет в волосы: — Я бы подарил тебе целый мир, будь он у меня. Разреши… — складывает домиком брови, хотя Дженсен сейчас не видит лица. — Просто небольшая поездка, которую мы выдадим за инспекцию. Хочу… забрать тебя подальше отсюда. Все эти стены, миллионы фунтов бетона, хрома, железа, стекла. Давят и давят, и скоро просто размажут, разотрут в пыль. — Инспекция так инспекция, почему бы и нет. Раз Совет так считает, — Дженсен расслабляется и позволяет усадить себя на край стола. Замечает контейнер-кейс. — Зачем это? — Увидишь. Не порти сюрприз. — Так это работа или все-таки отдых? — Я думал, ты любишь свою работу, инженер Эклс. — Все так… — Ну и не задавай преждевременные вопросы, — щелкает по носу и довольно смеется, когда Дженсен, досадливо отмахнувшись, пытается спрятать растягивающую губы улыбку. Колин поглядывает на них исподтишка, притворяясь, что занимается написанием очередного отчета — бесконечный поток статистических данных, необходимых Совету для манипуляций людьми. Цифры — они ведь такая штука, ими жонглировать проще, чем в цирке — мячами. Главное, понимать, что сравнить с чем, от чего отнять, где прибавить. — Если будет спрашивать попечитель, у нас инспекция, — инструктирует помощника Джаред, закидывает кейс на плечо, широкий ремень плотно обхватывает мышцу. Он пытается одернуть полы задравшегося пиджака, ворчит про “хренов пингвиний костюм”, не зная, кстати, кто это такие — пингвины. Но слышал как-то, что про пиджак и брюки кто-то так говорил, потом выражение и прицепилось… Прекративший хмуриться Дженсен прячет смешок и помогает справиться с неудобным нарядом. — Почему не надел нормальную рубашку, штаны? Я мог бы выделить тебе из своих пару футболок. Хотя, наверное, они бы жали в плечах, — а самому, конечно же, так удобно в сером комбинезоне из облегченной ткани и свободной футболке, не облегающей плотно фигуру, но подчеркивающей ее крепость и стройность. — Ты же знаешь, что не положено. Есть определенный дресс-код, — Джаред пытается не облизываться при посторонних, придерживает для него дверь, игнорирует помощника Форда. Тот невозмутимо подтверждает полученные распоряжения, постукивая карандашом о бумагу. Слишком явно выдает свое нетерпение. Ну слава Богам, а то еще немного, и Падалеки бы точно решил, что на рассвете карьеры ему подсунули-таки робота, особую, очеловеченную модель. — Принято, шеф. А если поднимутся мадам Падалеки или мадам Эклс, сказать, чтобы не ждали. Проект — в самом разгаре, каждый миг на счету, — хлопает невинно глазами, пока Джаред берет за руку Эклса. — Все правильно. К нашему возвращению закончи отчеты и проект речи для выступления в Совете на следующее собрание. Про что оно будет?.. Эм… Кажется, что-то… — Не волнуйтесь, сэр. Разберусь. Отдыхайте спокойно, — заверяет начальника Колин и тут же ойкает, испуганно прикрывает рукой округлившийся рот. — Не ляпни что-нибудь подобное Джеффри, — на удивление Джаред не злится. Он вообще не обращает внимания на оговорку, подтверждающую, что Форд знает и видит как минимум — все. Понимает, что здесь у них происходит. — Ты не думаешь?.. — начинает в лифте Эклс осторожно. Джей качает головой: — Знаешь, нет. Пока мы с тобой… делаем наше дело… работаем над проектом, он беспрепятственно ходит каждую ночь к Женевьев. А до этого не решался два года. И она перестала меня допекать, как ты мог, наверное, заметить. Думаю, теперь все более чем довольны, — роняет кейс на пол дрогнувшей под ногами кабины и прислоняет Дженсена к серебристой стене, вжимается в него, приподнимает подбородок кончиком пальца. Затылок с тихим стуком ударяется о холодную поверхность стены. — Я совсем без тебя не могу. Не могу, но еще не хочу. Целует так, что губам становится больно. Кожица лопается от напора, и тонкая струйка крови стекает по подбородку. Падалеки аккуратно стирает ее подушечкой пальца. Дженсен отвечает, перехватывая инициативу, проталкивает язык глубоко в его рот, толкается яростно, будто доказывает что-то. Кому из них, интересно? — Приехали, кажется, — Эклс давит аккуратно ладонью на грудь, отстраняя Джареда. Так быстро. Проходит-то всего секунд тридцать. Конечно. Подняться на крышу — один последний этаж и еще один внутренний — по технической шахте. Не каждого лифт повезет до посадочной площадки флаера. Падалеки — наверное, один из дюжины или чуть больше людей, имеющих такой неограниченный доступ. “Вот и сидел бы ровно на жопе, не ища на нее приключений. Тебе, может быть, плохо жилось? Герой-любовник, тоже мне. Может быть, сразу бросишься с крыши? Хуже точно не будет”, — вдруг оживает его внутренний дьявол. Его подлая, тщеславная, скрытная тварь. Надо же, а Джаред было надеялся, что уже с ним покончил. Выходит, что нет. Упрямо встряхивает растрепанной гривой волос и подхватывает с пола поклажу. — Иди за мной и, пожалуйста, не подходи к границе. Там, конечно, силовые поля, но вывалиться за край крыши при определенном “везении” можно, — просит он. — Бывали случаи. Не хочу тобой рисковать. Дженсен пытается возмутиться… Но обо всем забывает, впервые в жизни не выглядывая — полностью выходя из стен серой коробки, из узких бетонных коридоров и крошечных комнат, нависающих над головой потолков — под бескрайнее небо. Оно огромное — не охватить взглядом и не представить даже, как простирается далеко. Синее, яркое, словно живое. Оно качается там, в вышине, оно наблюдает, оно рассматривает и дышит. Он делает вдох — набирает полную грудь воздуха, не искуственного, не мертвого — живого. Дженс и забыл, что тот пахнет — так, что бывает вкусным — настолько. Он и выходил-то за пределы монады лишь пару раз. Много лет назад — когда в техническом межэтажье с программистами проводил быстрый ремонт. Но никогда еще не было сверху — столько пустого пространства. Сотканного из всеобъемлющего НИЧТО. — Дженсен, дыши, — Джаред берет его руку и тянет, сдвигает с места, заставляет идти за собой. Туда, где на приподнятой над поверхностью крыши прямоугольной площадке покоится, будто бы дремлет, раскинув крылья, серебряный аппарат — вытянутый, похожий на сигарету, которые без счета курит Дэннил. Глаза слезятся от Солнца. Оно высоко, и смотреть на него не получится прямо, чтобы не выжечь сетчатку и не ослепнуть. Но это Солнце — настоящий шар из бушующей плазмы, несущийся в безвоздушном пространстве почти за сотню миллионов миль от Земли. Это Солнце, а не пародия на него, которую он всю свою жизнь наблюдал сквозь стекло — искаженным. Эклс встряхивается, сбрасывает наваждение и уже без посторонней помощи забирается в аппарат. Тот, послушный какому-то сигналу с коммуникатора Джея, гостеприимно раскрывается перед ними. Створки бесшумно откидываются вверх. — Я сам, все нормально, — ворчит инженер, запрыгивая на подножку. Ухватившись за ручку, подтягивает вверх тело и плюхается на удобное сидение. — Я — мужик. Не забыл? Старше тебя на четыре года к тому же. Прекрати меня опекать. — Не могу. Ты прав во всем, но оно… само как-то. Я не считаю тебя слабым или не готовым к чему-то. Просто я был уже здесь, на этой крыше, в этом вот флаере, ты — нет. Не злись и разреши показать, — Падалеки устраивается рядом, защелкивая под подбородком ремешок от наушников. Они не нужны, потому что он только задаст параметры их маршрута, а все остальное сделает за него искусственный интеллект. Но так положено по правилам безопасности, и еще он сильно нервничает, поэтому не отступает от привычной заученной процедуры. Вводит показатели в аппарат, щелкает пару изображений на сенсоре, и Дженсена поперек тела обхватывает широкой невидимой лентой, почти обездвиживая. — Что это? — в вопросе проскальзывают нотки легкой паники, но видя, что Джаред спокоен, он расслабляется и дышит ровней. Натяжение ленты сразу же немного спадает, правда, невидимая ловушка не отпускает до конца. — Меры безопасности, и только на время движения. Все нормально. Меня такая же держит, — невозмутимый Падалеки продолжает нажимать на стеклянном экране значки, комбинировать разные стрелки, меняя местами и даже пару раз заменяя их цвет. — Мы пролетим над монадой? И, может быть, облетим ее по спирали — сверху вниз и назад? — Возможно, на обратном пути, — соглашается Джаред и нажимает на круглый символ с желтым знаком зигзага внутри. Машина взмывает вверх вертикально. Пассажиров вжимает в сиденья. Те рассчитаны на возросшую силу тяжести, потому повторяют анатомически форму их тела и поддерживают, компенсируя перегрузку. — Необычные ощущения. Хотя, учитывая скорость движения флаера и ускорение, очевидно, что она даже мала… — Дженсен, давай ты “выключишь” инженера? Посмотри лучше вправо, — флаер как раз, заложив большую петлю, разворачивается и стремительно несется над десятком монад. Одинаковые крыши мелькают внизу одна за другой, а сами высотные здания, покоящиеся на подушке из облаков, кажутся сердитыми хромированными близнецами. Окна, поляризованные снаружи из-за яркого солнца, похожи на обсидиан. Впрочем, может быть, из него и изготавливали при строительстве стекла в монадах — они намного прочнее простых, прозрачных, односторонних. Далеко, за границами еще десятков высоток, мелькает серебристая полоска воды — на таком расстоянии кажущаяся тоненькой ниткой. У Дженсена перехватывает дыхание, и он только смотрит во все глаза на эту картину. Такая, наверное, может только присниться. — Красиво… Подумать только, как много… Зданий, людей… — И это — только жалкая капля в масштабах планеты. Но мы здесь не для того, чтоб рассуждать о судьбах человечества. — Что же тогда? Любуемся видами? — Только если попутно. Сегодня у нас есть определенная цель. Смотри. Видишь, там? — протягивает вперед руку, указывая куда-то. — Вот здесь. Стой, выведу на экран. Хотя нет, ты скоро и так все увидишь… Они летят еще восемь-десять минут. Проносящиеся под ними монады вроде бы начинают редеть. Машина поворачивает и плавно пикирует в сторону от последнего небоскреба. На крыше, быстро промелькнувшей под брюхом флаера, успевает заметить — 191. Одна из новейших монад, построенная в прошлом году. Ее возвели для расселения излишков жителей. Каждый год таких появляется несколько. Или может быть, несколько десятков. Скорее всего, суши для новых зданий скоро не останется вовсе. Океан с каждым годом подбирается все ближе к постройкам. Вернее, постройки — к нему. А поля, на которых фермеры растят пищу для населения монад, — неприкосновенны. Флаер заваливается набок, поворачиваясь крылом перпендикулярно земле, которую с такой высоты даже не видно. Дженсен успевает вспотеть и вцепиться руками в сиденье, но машина принимает прежнее положение, легко проскальзывает мимо последней монады, почти цепляет стеклянно-бетонную стену крылом. Мир изменяется, когда перед носом флаера раскрывается панорама — пасторальная картинка из инфоэкрана, архивная передача, голографическая симуляция последнего поколения. Никак не реальность. — Ничего себе… — вырывается у парней одновременно, потому что Дженсен видит это впервые и даже не представлял, что где-то в мире существует такое. Джаред тоже раньше так далеко не летал и только слышал что-то прежде от Джеффри, да видел записи. Но все то, безусловно, — не это. Оставив позади серые монолиты монад, флаер живой птицей скользит по нисходящей к земле, заходя на посадку. Не на бетонную или металлическую неживую площадку, прямиком на зеленую траву, колышущуюся под легким ветром. Секунда, вторая. Мягкий толчок, и мотор замолкает. Двери с боков бесшумно открываются кверху. Тысячи самых разных запахов, незнакомых прежде, неведомых, может быть, чуждых, бьют по рецепторам. Дженсен вцепляется в металлический поручень, чтоб устоять. Пытается успокоиться — вдох и выдох. Минута, вторая. Получается, вроде. Спрыгивает в траву с подножки, погружаясь в нее по щиколотку, как в самый мягкий ковер. Пытается осмотреться. От буйства цветов глазам становится больно. Вокруг — безбрежное зеленое поле. Нет, это море, начинающееся у них под ногами, на возвышенности, где они приземлились, спускающееся ниже, в долину и простирающееся до самого горизонта, теряющегося в сизой дымке. Присаживается на корточки, пропускает сквозь пальцы травинки. Они колышутся — каждая в своем ритме и кажется, будто дышат. Зеленые, яркие, каждая — немного другая, чуть темнее, шершавей, иной формы, размера. — Раньше, в прежние времена, была такая традиция — устраивать пикники на лужайках, — осторожно подает голос Джаред. Дженсен кажется зачарованным, и его просто страшно спугнуть. — На траве расстилали разноцветные одеяла, приносили еду и напитки. Закусывали, говорили, общались… На свидание ходили. Свидание — это время, которое два человека проводили друг с другом. Двое влюбленных. Джаред краснеет, а Эклс оглядывается по сторонам. Кажется, он тоже смущен и растерян: — У нас тоже будет пикник? Так странно. Никто так давно не делает, Джей, — он никак не комментирует безумную часть про влюбленных, и Джареду бы быть благодарным. Вот только досада расползается под рубашкой и противно ворочается внутри. Потирает неуверенно скулу, снимает пиджак и закатывает рукава на рубашке — солнце неплохо так припекает, становится жарко. Здесь нет кондиционера, чтобы снизить температуру. Впрочем, можно подставить лицо ветерку. Хотя в футболке действительно было бы лучше. — Знаю, но мне захотелось… Хотя бы час провести здесь с тобой. Мы будто на край мира попали. Расстилает на земле покрывало — прихватил с собой из кабинета. Им они обычно застилают диван, когда Дженсен остается с ним на ночь. Достает из флаера, из-под сиденья, прямоугольный контейнер, выкладывает содержимое на покрывало — треугольные сэндвичи с сыром, пластиковые баночки с засахаренными фруктами — персики, нежнейшая гуава и виноград. Еще одна — красная, сочная клубника в сиропе. Бутылочки со свежей водой и пара — с крепким вином. Еще горячие маленькие круглые хлебцы от Кертиса — лучшего пекаря Вашингтона. Мягкое масло. — Как будто в мире никого нет, — соглашается Дженсен и садится на покрывало. Джаред устраивается рядом, дает ему хлебец, предварительно смазав изнутри маслом. Эклс вгрзызается в угощение и жмурится. — Вкусно. — Попробуй вино. Оно сначала покажется кислым, но у него особенный вкус, — открывает бутылку, но не отдает Эклсу в руки, а сам подносит горлышко к губам и наклоняет. Дженсен делает небольшой глоток, второй, третий. Моргает. — Спасибо. Действительно необычно. Сядь поешь сам. Опять хлопочешь вокруг меня ясельной нянькой. Представь, у меня тоже есть руки. И я умею откручивать пробку и даже открывать с банок крышки. Сконфузившись, Падалеки сдается. Он отчего-то волнуется, и получается проглотить только один крошечный бутерброд, почти не жуя. Дженсен берет упаковку с клубникой… Сидит с ней несколько бесконечных минут, прикрыв наполовину глаза и подставив лицо лучам солнца. Сейчас оно палит не так яростно, как сразу после посадки и как жгло их на крыше монады, к тому же светило уже перевалило зенит, а потому стало ласковей, только греет и гладит — не жжет. — Может быть, здесь мы с тобой и одни, но там, — взмах рукой на долину, — определенно кто-то живет. Видишь все эти жилища? А за ними — поля? Конечно же, Дженсен не мог не заметить одинаковые узкие и длинные постройки, едва возвышающиеся над землей. В таких им с их немаленьким ростом пришлось бы ходить, пригибаясь, чтобы не скоблить макушками о потолок. Одноэтажные здания — так странно и даже дико для них, обитателей тысячеэтажной монады. Приземистые, будто их не построили люди руками, а вырастили из самой земли. — Это коммуна. Здесь живут фермеры — те самые люди, которые выращивают растения и животных, сельскохозяйственные культуры, чтобы прокормить все население монад. Там, наверное, их дома и разные необходимые для работы постройки. Амбары, чтобы хранить зерно и инструмент, упаковку, оборудование для первичной переработки продукции, убойные цеха и все остальное. — В таких невысоких жилищах их не поместится много. Как же они могут вырастить столько еды? Для 80 миллиардов? Они не смогли бы, — замечает Дженсен резонно, но Джей сразу же указывает ему вдаль, за дома. — Конечно же, это никому не под силу. Но они — направляют и управляют, всю работу делают машины. Роботы не устают, не сердятся, не грустят. У них не бывает плохих дней или неподходящего настроения. Идеальное решение. Действительно, дальше простираются ровные, будто по чертежной линейке выверенные поля и фруктовые сады. Там, между колосящихся побегов и мощных древесных стволов, снуют ловкие дроиды — серебристые машины разных форм и размеров, приспособленные каждый для разного вида труда. Блестящие манипуляторы бережно тянутся к ветвям, собирая в сетки созревшие плоды и пропуская те, которые срывать еще рано. — Наверное, где-то здесь есть и поля, на которых пасутся бычки и бизоны. Загоны с кроликами, курами, утками и индюками. Если хочешь, мы можем спуститься, чтобы увидеть все ближе. Дженсен, рассматривающий эти диковины во все глаза, лишь качает в ответ головой. — Не думаю, что это удачная идея. Мы здесь чужаки, неизвестно, как фермеры отреагируют на вторжение. Мы можем по незнанию нарушить обычаи и законы. Вряд ли они — такие же, как в монадах. При таких различиях в образах жизни было бы странно… Лучше не надо. Задумчиво подхватывает истекающую сладким соком клубнику из банки, неторопливо втягивает в рот, размазывает языком и причмокивает. Слизывает с губ вязкие капли. Джаред зависает, уставившись на эти губы. Ныряет вперед, накрывая ртом рот и роняя Дженсена на спину, накрывает собой. Поцелуй получается не жадный, не агрессивный — медленный, нежный, тягучий. Как расплавленный сахар, густой сладкий сироп. Хрипло стонет, когда Эклс приподнимается и обхватывает бедра ногами, прижимаясь к нему, позволяя почувствовать всю силу его возбуждения. — Хочу тебя… Здесь… — Если хочешь, бери. Никто не увидит. А если увидят — пусть смотрят. Здесь, на лоне почти первобытной природы, вдали от строгого взора холодных и мрачных серых монад, их действительно некому увидеть. Фермеры трудятся в полях или следят за работой и исправностью автоматов. Здесь они — только вдвоем. И мира так охренительно много, что Джаред, стаскивая пиджак и рубашку, дрожит, пытаясь прижаться к Дженсену ближе, стараясь стать его частью. Его плотью и сутью. Стать им. Земля и трава пружинят под ними, как самый удобный в мире матрас. Матрас этот пахнет свежестью, зеленью, дёрном, прогретым лучами летнего солнца. Травинки щекочут пятки, поясницу и ягодицы, добавляя неизведанных ощущений. Джаред притягивает Дженсена ближе, одновременно освобождая от остатков одежды. Пальцы зарываются в короткий ежик волос, покалывающий ладонь. Глаза зеленые — не того же оттенка, что вся эта трава, а светлее, свежее, — распахиваются, в них отражаются — Джаред и бездонное синее небо. В них нет усталости, тревоги, сомнений. В них — лишь восторг и, наверное, — оно. То чувство, про истинное значение которого в монадах не принято говорить. О нем даже не помнят, называя им все, что угодно, кроме того, что оно есть, чем оно было со времен зарождения мира и сотворения людей. Кажется, это счастье, звенит сейчас над ними мелодичными переливами. Оно захлестывает и наполняет, его очень много, его через край. От него, может быть, они бы могли захлебнуться, вот только оно еще и — сама жизнь. Здесь их тела, кажется, наливаются другой, новой силой. Первозданной и чистой, втекающих в них из самой земли. Дженсен приподнимается, помогая Джареду войти глубже. Прижимает ладонь к колючей щеке. Сейчас он — такой ранимый и хрупкий, но одновременно удивительно сильный. Сейчас он — это он, без всех масок и навязанных монадой ролей. — Я, кажется… тебя… ох… Джей… — сбивается, кусает в изнеможении губы, не выдержав, вгрызается Падалеки в плечо. Тот двигается все быстрей, приближаясь. Пот, стекая с лица и волос, заливает глаза, попадает на Дженсена. — Дженс… Дженс… да… сейчас… Дженсен, — повторяет его имя, словно молитву. Древнему божеству или создателю мира. Как благодарность за то, чего он, Падалеки, не смог бы никогда заслужить. “Я люблю тебя, Дженсен”, — шепчет он позже, когда ресницы Эклса опускаются, дрогнув, а дыхание становится размеренее, тише, ровней. Совершенно выбившись из сил, он засыпает, даже не удосужившись сдвинуться, не дождавшись, пока Джаред выскользнет из него. Падалеки гладит мерно вздымающуюся грудь, его сильные руки, касается губами закрытых век и проступивших вдвое ярче (наверное, из-за агрессивного солнца) веснушек. Они вдвоем словно стали частью этого мира, выйдя за границы монады, расширились вместе с ним и теперь, раскинув в стороны руки, летят. Их больше не удержат никакие границы. Они стали частью воздуха, ветра, солнца и неба. Пульсацией жизни… Не замечает, как и сам засыпает, соскальзывая в легкий, умиротворяющий сон. … А просыпается резко, как от пощечины, — от внезапного холода, сковавшего тело. И попадает прямиком в ад. В тот самый, про круги которого писал в древности Данте.