Второе дыхание

Джаред пытается объяснить, рассказать ему, что не играет — ни в коем случае, только не с ним. Но Дженсен не позволяет закончить начатую фразу. Его поцелуй сбивает с ног, он пьянит, оглушает. Джаред охает — прямиком в его жадный рот, и раскрывает губы, тут же ему отвечая. Впускает жадный, горячий язык. На вкус Дженсен — как кубик рыжего сахара, пропитанный кофе. Сладкий и терпкий. Пьянящий. — Дженсен. Ох… Как же ты… — при всем желании он не смог бы собрать эти бессвязные обрывки хоть в одну, но цельную фразу. Джаред отпускает себя, он позволяет вести, он подчиняется, он под его касаниями — послушная глина в руках гончара. — Что ты сделал со мной? — рычит Эклс меж поцелуев. Он не просто целует — кусает, грызет. Он и выпускает накопившуюся страсть, долго сдерживаемое желание, и одновременно вымещает клокочущую внутри него ярость. — Перевернул все вверх тормашками. Ты понимаешь, что ты наделал? Я — ненормальный. Сука… Совсем не могу… Меня бросят в Спуск, а ты и дальше будешь сидеть тут, под самой крышей и таращиться через это окно на облака. — Я хотел бы летать средь этих облаков вместе с тобой, — шепчет Джаред и сам толкается языком меж припухших, искусанных губ. Дженсен вздергивает его вверх, принуждая подняться, толкает к стене — узкой полоске между массивным столом и огромным окном. Лицом почти вжимает в стекло и кусает сзади за шею. Оставляет еще один след-синяк на плече. — Это безумие. Бред… Какое-то наваждение, — хрипит Эклс, стягивая с Падалеки штаны до колен вместе с бельем. Не позволяет снять до конца. — Пусть останутся так. Наклонись… Где тут… Ага, так и знал. В верхнем ящике слева находит маленький тюбик. Его Падалеки после прошлого раза раздобыл у медиков и спрятал в свой стол — до лучших времен, когда пригодится. — Расслабься, — не просит, но требует он, и Джаред покорно прогибается в пояснице. Упирается руками в стекло и отставляет задницу. — Я и не думал… — Попробуй на досуге. Очень способствует, знаешь, — фыркает Дженсен. Джаред вздрагивает, чувствуя влажные прохладные пальцы в себе. Сразу несколько. Это особая мазь, а потому подготовка долгой не будет. Слышит шуршание одежды. Почти сразу Дженсен прижимается сзади — очень твердый, горячий. — Готов? — Не то слово… Дженсен толкается — резко, за один вдох до конца. Чтоб не завыть — не ясно, от боли больше или от наслаждения, — Джаред впивается зубами в свое же предплечье. Прокусывает через ткань до крови. Ногти скребут по стеклу. — Мне прекратить? — сбитым шепотом в ухо, прикусывая за мочку, дергая ниже рубашку, чтобы оголить плечи. Отрываясь, пуговицы катятся вниз. Скачут весело по полу, разбегаются. — Даже не вздумай, — одну руку Джаред тянет назад и, обхватив за бедро, прижимает к себе, сам подается навстречу. — Не спи. Двигайся, Дженсен… А-а-а-ах… Не останавливаа-а-а-айся… Прошу… Ох… Вот так… Тот и не думает, врезается в него снова и снова, сминая бедра в ладонях до синяков. Потом наваливается сзади, прижимаясь грудью к спине, обхватывает ладони, переплетая их пальцы, одновременно прикусывает шею и плечи, целует торопливо затылок и ловит губы, когда Джаред поворачивает голову. — Дже-е-е-е-е-ей, — кончая, выстанывает он его имя, дрожит и Джаред эхом ему отвечает. Кончает, наполняя его своей спермой. Не отстраняется, остается внутри — Джаред чувствует пульсацию члена. Сцепившись намертво, не собираясь с ним разделяться. Упирается лбом в мокрое от пота плечо — рубашку Джареда стянул до локтей, почти обездвижил этими не снятыми полностью тряпками. — Если останемся так еще минут пять, склеимся намертво, — предупреждает Падалеки, отдышавшись немного. — Не то чтобы мне не нравилось, когда ты во мне… Вообще-то это — лучшее, что я когда-либо чувствовал. — Даже лучше, чем когда ты трахал меня на столе? — Абсолютно иначе, — признается Джаред, смутившись. — Не думал, что бывает… вот так… — Я еще покажу тебе — какое оно, небо в алмазах, — легко улыбается Эклс, губами скользит по плечу. — Пойдем-ка лучше… Осторожно выходит. Член с громким влажным звуком покидает послушное тело. — Куда ты собрался? — У тебя здесь в прошлый раз был душ. Там иногда включается голограмма и кажется, что стоишь где-то в озере под водопадом, стена воды льется сверху, грохочет. В ушах от этого звука звенит. Мокрый ветер пытается сбить тебя с ног, а еще вверху, за скалой, — дикий лес, там кричат птицы… — Я так и не разобрался в настройках. Когда туда захожу, включаю обычный режим. Времени никогда не хватает. — Я научу тебя, ты много теряешь. Это как путешествие, которых у нас не бывает. Понятно, кстати, почему такое оборудование недоступно обычным жильцам… Уж слишком многие захотели бы наяву увидеть что-то такое. Разбежались бы, как муравьи, и кто тогда остался бы в монадах? Его речи с каждой секундой — все провокационней, опасней. За такое Дженсен заработает не просто “свидание” с нравственным инженером, но экскурсию в один конец — прямиком в Спуск. А камеры в кабинете, между тем, фиксируют каждое слово. Ими надо заняться как можно скорей. — И чего же мы ждем? — принужденно улыбается Джаред. — Пошли скорей в этот твой чудо-душ. — Вообще-то, он — твой, – улыбается Эклс. Падалеки отстраняется от стекла, на котором остались следы от ладоней и пальцев, а еще белесые струи уже подсыхающей спермы. Преступное расходование семени впустую, сказал бы на это, наверное, какой-нибудь Митч. А вот Джеффри бы только похихикал… Наверное. Наступает на болтающиеся у голеней брюки, выпутываясь из них. Стряхивает и стесняющую движения рубашку. Хватает меньше минуты, чтобы сбросить одежду. Дженсен в это же время избавляется от своей. Вся она остается — одним комком на полу. Дженсен тащит Падалеки за руку, вталкивает в крошечную душевую, вслепую нажимает какие-то кнопки, и помещение наполняется водяной пылью, грохотом воды, летящей с немыслимой высоты, а еще ароматами — соли и йода, наверное, каких-то фруктов, цветов.   У Джареда от обилия и палитры эмоций кругом идет голова. Или это все Дженсен Эклс. Он льет себе на руки какой-то состав и начинает круговыми движениями втирать в его грудь, его плечи. Взбивает густую белую пену, которую тут же прочь уносит вода. Ласкает, задевая соски, сжимает меж пальцев, потом наклоняется и сжимает зубами, одновременно дразнит языком. У Джареда на ногах поджимаются пальцы. — Когда-нибудь я увезу тебя в похожее место, — шепчет, как в бреду Падалеки, пока Дженсен опускается перед ним на колени, скользя губами по груди, животу. Собирает языком с кожи капельки влаги… — Не обещай того, что не сможешь исполнить. Никогда не говори мне… такого, — просит он и сразу же берет в рот его член, заглатывает до половины. Джаред ахает и опускает руки ему на макушку. Намокшие светлые волоски иголками торчат в разные стороны, покалывают ладони. Как и когда он научился такому? “Не думал же ты, что такой нереальный красавчик действительно ни разу не имел связь с мужчиной? Не подставлял никому задницу? Не брал в рот? Это в нашей монаде?” — издевается подлый внутренний голос. Джаред рычит, толкаясь Дженсену в горло. — Эй, здоровяк, осторожно. Я же так задохнусь, — шепчет тот, выпуская член изо рта. Ниточка слюны тянется от уголка рта к подбородку. Падалеки стирает ее большим пальцем еще до того, как то же проделает вода. — Прости, не сдержался… Он тянет Дженсена за руки, поднимает на ноги. Подхватывает под бедра, спиной прижимая к стене и помогая обхватить себя ногами за пояс. Вода все падает и падает сверху, гремит водопадом. Спина Эклса при каждом толчке трется о камни. В реальности кожу тот бы в миг содрал до крови. Сохранились ли еще такие места на планете, как в этой иллюзии или видении? Все древние города, расползшиеся когда-то по континентам, как язвы, как метастазы — по организму смертельно больного человека, столетия назад разрушены до оснований. Где-то, наверное, остались руины, — в назидание потомкам. Но большая часть площадей суши отдана под угодья. Там фермеры с помощью роботов выращивают урожай для 80-миллиардного населения планеты. Все эти поля занимают 9/10 доступной территории. Каждый ее клочок — под учетом. Но вот пояса тропических лесов с озерами, бухтами на берегах океанов, должны же были остаться? Основатели системы монад не могли извести все деревья. Это же все равно, что удалить легкие человеку… Откуда тогда брался бы воздух? “Человека можно подключить к аппарату или поставить имплант”, — напоминает занудный всезнайка в его подсознании. “Неправда. Где-то… где-то непременно осталось такое…” — возражает мысленно Джаред. “Мечтай”, — хмыкает тот. Можно было бы попробовать вызвать флаер, чтобы добраться до каких-то развалин, увидеть все своими глазами. Например, один из огромнейших мегаполисов — древний Нью-Йорк на атлантическом побережье, кажется, сохранили. Что-то об этом Джаред видел в секретных архивах, когда готовился к вступлению в должность. Или лучше отправиться посмотреть одну из коммун? Взять с собой Дженсена… Остаться у них на неделю-другую, слиться с природой… Как здорово было бы ласкать его, уложив спиной на зеленую траву на берегу журчащего ручейка под светом звезд… Ветерок обдувал бы их кожу. Или получится добраться до океана? Когда-то, очень давно, Мэтт рассказывал, что там, в толщах синей-синей воды когда-то жили киты — гигантские рыбы, поставь такую на хвост, и она достанет до середины монады… Такие умели дышать под водой и выпускали из спины фонтаны воды — так высоко, что могли бы сбивать самолеты. Живут они сейчас там? И что с ними сделают, когда на суше для строительства новых монад закончится место, и их начнут возводить под водой? Джаред сам изучал проекты подобных строений… Увидеть бы этих китов, пока они есть… Если есть. Конечно, подобное недоступно рядовым гражданам монады, но Джаред — без пяти минут член Высшего Совета. Неужели откажут? Или даже накажут? “А как ты думаешь, идиот?” — вопит его альтер-эго почему-то голосом Пеллегрино и подсовывает в памяти растерянное лицо старика Митча там, на собрании. И Марка, заполняющего в рабочем планшете запрос. На психокоррекцию? Или донесение нравственным инженерам?.. Они это скоро узнают. Возможно… — Джей, ты уснул? — осторожно зовет его Дженсен, выдергивая из размышлений. Джаред все еще держит его у стены. Толкается медленно, качается неспешными волнообразными движениями. Лениво. — Ноги уже затекли… — Извини… Не отпускает, перехватывает, подсаживая повыше, долбится в него все сильней, меняя угол проникновения. Дженсен откидывается назад, опускает ресницы. Сжимает свой член в кулаке и начинает дрочить. Кончают они почти вместе, один за другим. Падалеки, наконец, опускает его. У Дженсена дрожат сильно ноги, и он опирается рукой о “скалу”. Подставляет водным струям шею, лицо, потом спину. — Сил нет ни хрена. Помой меня, что ли, — просит он, едва шевеля языком. Падалеки от этой бесхитростной просьбы с головой топит нежность. Прислоняет его аккуратно к себе, намыливая участки тела руками, не прекращая везде целовать. Кончик носа, веснушки-крапинки на плечах, проступающие под кожей голубоватые вены на запястьях, кончики пальцев… Ямочки на пояснице. Дженсен улыбается сонно: — Щекотно. Нет, он как хочет, а Джаред прямо сейчас завернет его в покрывало — большое, мягкое как раз аккуратно сложенное под грудой подушек на диване. Его неделю назад или две притащил Колин, поняв, что шеф почти живет у себя в кабинете. Они вываливаются из душевой, выпуская следом душное облако влажного пара — кажется, кто-то из них перестарался с настройками или просто любит погорячей. Падалеки устраивает Эклса на диване. Закутывает в тот самый плед до бровей — одна макушка торчит рыжеватыми иголками наружу. — Нам надо досмотреть документы и решить, с чего мы начнем. Некогда разлеживаться и отдыхать, — упрямится Дженсен. Вот только у самого — сонная поволока в зеленых глазах и язык от усталости начинает заплетаться заметно. — Час-полтора ничего не изменят. А я пока посижу, разберу другие бумаги, напишу ответ на кучу запросов от руководства. Пока меня не решили кем-нибудь заменить, — поглаживает его кончиками пальцев, успокаивая и усыпляя… Дженсен улыбается — беззащитно, открыто. Сразу же кажется юным восемнадцатилетним мальчишкой. Трогательным и тонким, такого хочется защищать, спрятать ото всех в дальней комнате и не выпускать никогда, чтобы не просто не трогали — чтобы и не смотрели… Дженсен умудряется задремать. Падалеки, натянув на голое тело запасные штаны и рубаху, не удосужившись ее застегнуть, уходит за стол и раскрывает верхнюю папку. Покусывает кончик самописного стержня, обдумывая первую фразу… С громким треском “оживает” информационный экран — на стене над диваном. С него хмурится Высший Советник, вглядывается в своего протеже. Кажется, даже подается ближе к экрану со своей стороны, опираясь на мускулистые руки. — И куда ты, скажи на милость, пропал? Почему это Лорен вместо ответов на срочные запросы день за днем приносит мне глупые отговорки? Почему я сам не видел тебя… Напомни мне, сколько дней? Джаред громко сглатывает, запахивает рубашку и поджимает под стулом босые ноги. Незаметно косится на “кокон”, замерший на диване. К счастью, тот не шевелится и не привлекает внимания. Джеффри может подумать, что это — просто спальное место, которое обустроил на рабочем месте слишком усердный сотрудник. Он может и не заметить инженера, закутанного в покрывало. — Проект отнимает все мое время, — сипит, наконец, Падалеки. Так хочется протянуть руку и снизить температуру кондиционера, слишком уж жарко становится. Но это — как раз то, что Джеффри увидит и верно оценит. Придется поэтому потерпеть. — Я про глобальную реконструкцию. Мы выходим на финишную прямую, фактические работы вот-вот начнутся. Но прямо сейчас я как раз занимаюсь одним из запросов. Тот, что про разнообразие стандартного меню синтезаторов пищи, — Джаред хватает папку и поднимает к экрану. — Сегодня же ты получишь все до единого документы. Я действительно забросил другие дела. Проект — не оправдание, разумеется. — Так, сбавь обороты. А то у меня такое чувство, что я сжал тебя за шею и держу над краем монады, грозя сбросить вниз. Так не пойдет, — Морган больше не хмурится. Напротив, он — само благодушие. — Ты совсем загнал себя, мальчик. Представляешь, ко мне сегодня заходила твоя Женевьев. Ух, и горячая штучка. Она-то и намекнула, что ты на пределе. Ну как, на пределе… Жен заходила? Внутри холодеет. Увидела Дженсена здесь и побежала скорей доложить. — Женевьев? Чего-то хотела? — Умоляла отправить тебя в принудительный отпуск или хотя бы снизить нагрузку. Оказывается, ты совсем не уделяешь время семье. И ночные прогулки забросил. Дамы печалятся, Джаред… — Джефф подмигивает развязно и заливисто ржет. — Я хожу повидаться с детьми. Но работа действительно в приоритете. Я не могу пустить все на самотек. Это вопрос безопасности почти миллиона человек, — бормочет, оправдываясь Падалеки. Кокон на диване сердито сопит. По спине медленно стекает ледяная струйка липкого пота. — Да понял я, понял. Ты всех нас спасешь. Послушай, один вечер ни на что не влияет. Про дам я совсем не шутил. Хилари мне едва уже не выкручивает руки. Требует тебя в нашу постель, — Морган притворно вздыхает и разводит руками. Ткань пиджака натягивается на предплечьях. Он сильный, понимает вдруг Джаред. Очень сильный. Один удар левой, и даже такой здоровяк, как Падалеки, больше не встанет… — Ты знаешь бешеный нрав моей крошки. Я не могу ничего сделать. Так что сегодня — хоть умирай, но явись. Я, кстати, собираюсь кое-кого навестить, вы будете только вдвоем. Поэтому не смущайся и не ищи отговорки. — Но я вовсе не… — Не начинай. Твоя неловкость понятна, хотя и абсолютно излишня. Мы неплохо бы провели время втроем. Хотя зачем я тебя уговариваю… Однажды ты сам увидишь… Джаред вздрагивает, как от удара. Прислушивается — “кокон” уже не пыхтит. Кажется, Дженсен весь обратился в слух и даже дышит теперь через раз. — Пожалуйста, Джеффри… — он готов умолять, но Морган даже слушать не хочет. — Да-да, мальчик мой, я помню твою деликатность. Пока не будем обсуждать эту тему. Но этой ночью Хилари получит то, чего она хочет. Мы поняли друг друга? — Да, сэр, — кивает Падалеки понуро. Джеффри довольно хохочет. — Прекрасно. До встречи, Джаред. У меня еще куча дел. Пришлось даже отложить совещание с Пеллегрино, чтобы уладить этот деликатный вопрос, — Морган протягивает руку, и экран погасает, осветив напоследок комнату голубой с белым вспышкой. “Кокон” кубарем скатывается с дивана. Подскочив на ноги, Дженсен роется в куче их перепутавшейся, пропотевшей одежды. Натягивает ее на себя с такой скоростью, как будто от этого зависят жизни. — Дженс, ты чего? Дженсен, иди сюда… Что случилось? Он тебя не заметил. Ты — молодец, так тихо лежал. — Мне надо срочно идти. Кейн прислал сообщение, — его комм все еще на столе, возле пустой белой чашки с подсохшими коричневыми следами от кофе. Но Эклс даже не пытается казаться правдивым. — Ты десять минут назад говорил, что нам нужно срочно решить, когда и с чего мы начнем, — Джаред старается говорить ровно, но прорывающиеся нотки отчаяния, кажется, делают его совсем жалким. — Один вечер ничего не решит, — цедит Дженсен. — Займись пока более важными делами, господин администратор. Тебе многое надо решить. Многое, соглашается мысленно Джаред. В первую очередь — камеры. Джеффри уже мог что-то понять и запросить все записи… Им конец — сразу же, как это случится. Но Эклс имеет в виду, конечно, вовсе не то. Он весь вибрирует от злости и напряжения, дрожит натянутой до предела струной. Когда она лопнет, оставит глубокие рваные раны — до кости, отрежет пальцы и, может быть, выбьет глаза. — Когда я снова увижу тебя? — Ничего не могу обещать. Много дел, господин Падалеки, — отрезает холодно Дженсен. Чужой, презрительный, расстроенный Дженсен. Джаред растерянно поднимает глаза. Он даже открывает рот, чтобы попробовать объясниться, уверить… В чем — пока не знает и сам. Эклс не дает ему даже шанса. Застегнув сикось-накось штаны, отшвыривает от дверей стул-запор. При ударе об пол от того отлетает в сторону спинка. Дженсен стремительно выходит в приемную, отталкивает в сторону оказавшегося на пути помощника Форда с подносом. Горячий кофейник и чашки с грохотом валятся на пол. Колин едва успевает отскочить в сторону, чтобы не обвариться. Ошарашенно таращится в спину умчавшемуся Дженсену. Минуту, другую. — Ну да, как-то так я и думал, — вздыхает он перед тем, как присесть и начать собирать осколки посуды. “Посуда бьется на счастье”, — свято верили в прежнее время. Колин Форд, с досадой прислушивающийся к мечущемуся по кабинету из угла в угол шефу, первым бы плюнул в того, кто придумал эту несусветную глупость.