Механизм резистенции

      

Alex G — «Sometimes»

      Сегодня был плохой день. И вчера был. Завтра, наверняка, тоже будет. Такое иногда случалось. Беспричинная грусть, безнадега и апатия. Вроде бы ничего и не произошло, но Эмма ощущала себя паршиво последние несколько дней, и судя по всему, это не спешило заканчиваться. Поначалу ей казалось, такое состояние нахлынуло из-за отъезда Киллиана, но осознав, что она не особо то и скучает по нему — отбросила эту мысль. Следующей потенциальной причиной стало продолжительное одиночество, ведь не то, чтобы у Эммы было много друзей. Вряд ли официантку Руби в кафе «У Бабушки», которая приносила ей утреннее кофе почти каждый день, можно было бы назвать подругой. Или бестолковых коллег по работе, которые никогда не выполняют её требования правильно. Не говоря уже о каких-то более глубоких связях. Но вскоре Эмма пришла к выводу, что она никогда не отличалась особым кругом общения, это не что-то новое. Ей вполне себе комфортно одной и осознание совсем не вводит её в кромешную тоску. Тогда в чем же была причина?       Она не знала. Каждый раз пыталась попасть в нужный ответ отыскав подходящий резон, но постоянно промахивалась. Это ведь не в преступников стрелять. Такое ей давалось куда проще, чем разобраться с собственной головой. «Сезонное», — каждый раз отмахивалась Эмма, когда снова погружалась в тягостное болото увядания. И просто надеялась, что эта липкая грязь рассосется сама собой.       Но когда это «сезонное» приходило, вместе с тем, непрошеными гостями врывались некоторые мысли. Те самые отголоски прошлого, её маленькие секреты, скелеты в шкафу. Называть можно было как угодно, но Эмма предпочитала вообще не называть их. Как и не думать об этом. Ведь эти мысли слишком быстро перерастали в намерения, а последние в действия. И этого она боялась больше всего.

***

      В уже знакомом кабинете было теплее обычного. Входя, Эмма не сразу заметила пылающий огонь в камине напротив. Её внимание первым делом обычно привлекал еще один и всегда единственный человек в этой комнате. Но когда девушка обнаружила яркие вспышки в аккуратно сложенной груде камней, решила разместиться к ним поближе. Последняя неделя сентября выдалась по-зимнему холодной, и тепло Эмме было сейчас просто необходимо. Здороваясь с доктором, она быстро промелькнула меж ней и стеклянным столиком. Она впервые выбрала одно из кресел и разместилась там, меняя на него свой излюбленный диван.       — Что-то новенькое, — с намеком на улыбку, прокомментировала врач.       — Холодно на улице, — девушка пожала плечами.       Довольно быстро Эмма согрелась, и от красного носа не осталось и следа. Взглянув в сторону двери, она заприметила пальто на стоячей вешалке, принадлежащее, вероятно, мисс Миллс. А кому же еще? Ей не привыкать чувствовать себя глупо на сеансах, так что этот раз не стал исключением, когда она поняла, что даже не удосужилась снять с себя верхнюю одежду. Наконец-то погода была подходящей для её любимой красной, кожаной куртки. Которой следовало бы висеть на вешалке рядом с черным пальто, а не на её плечах.       Доктор заметила замешательство девушки и предложила той повесить куртку на спинку кресла, что она и сделала. Почему рядом с мисс Миллс Эмма порой чувствовала себя маленьким ребенком? Пятилеткой, которой нужно было все напоминать, объяснять и разжевывать. Ведь окруженная обыденностью, она бы никогда не вела себя так неловко. Да даже в непредвиденных ситуациях Эмма всегда держалась стойко. Но переступая порог этого тревожно-безопасного кабинета, её как будто подменяли. А может это начиналось и раньше: Когда она ехала в лифте на восьмой этаж приемного офиса?; Когда садилась в машину или прогуливалась пешком?; Когда покидала собственную квартиру, несколько раз проверяя, не опаздывает ли она на 17:00?       — Ты сегодня какая-то задумчивая, — спокойной сказала доктор, словно раньше Эмма такой не была. — Хочешь чем-то поделиться?       — Глупо себя чувствую, — впервые ей было просто выразить насущную мысль, ведь она была уверена, что мисс Миллс и так считает её несмышленой.       — Потому что забыла куртку снять? — она снова улыбнулась. — Брось, Эмма, все мы люди и иногда что-то забываем или бываем растерянными. Не стоит из-за этого переживать.       — Наверное, — тихо ответила девушка, даже не поднимая взгляд.       Мисс Миллс молчала какое-то время, разглядывая свою пациентку, стараясь уловить то, что было в ней на самом деле. Вглядываясь в чужое лицо, отмечала не только внешние выразительные данные, но и искала настоящие эмоции. Чувства, которые Эмма, как обычно, пыталась утаить. Но от её врачебного профессионализма было довольно тяжело спрятаться.       — А если честно? Как ты себя чувствуешь сейчас? — осторожно спросила доктор, наклоняя голову в бок.       — Не знаю. Не очень, — тихий, неуверенный голос заметно контрастировал с чужим четким, правильным тембром.       Эмма понимала, что она за этим и пришла сюда. Обсуждать как раз таки внутреннюю её составляющую, разбирать на отдельные элементы и словно под микроскопом разглядывать их. Но сегодня разговаривать было особенно тяжело, пусть это и не касалось въевшегося в неё стыда за свои выдуманные извращения.       — Эмма, — собственное имя, впервые сказанное в таком лелеющем тоне, привлекло внимание зеленых глаз. — Ты можешь рассказать мне все, что угодно, ты помнишь это? — девушка согласно моргнула. — Даже если тебе тяжело или не хочется, но ты понимаешь, что будет лучше высказаться. Ведь мы здесь за тем и собрались, правда?       — Да, — Эмма кивала и чувствовала, что мисс Миллс говорит с ней как с ребенком. Но в этот раз это почему-то не казалось глупой, позорной ношей, а чем-то более успокаивающим, что-ли. Она слишком давно не испытывала ничего подобного, но в этом случае новизна не потревожила её.       — Не нужно бояться. Я всегда готова тебя слушать и направлять.       — Мне плохо в последнее время, — после небольшой паузы призналась девушка.       — Так. В чем это проявляется? — врач заинтересованно нахмурила тонкие брови.       — У меня иногда такое бывает. Появляется на несколько дней или иногда недель. Просто чувствую себя потерянно как-то. Порой одиноко, хоть мне это не чуждо, порой как-то беспомощно или угнетенно. Не могу описать это чем-то более сформированным.       — Ага. Ты связываешь это состояние с какими-то причинами? Может есть факторы, которые влияют на это?       — Чаще всего нет. Оно просто возникает и просто исчезает, как будто ничего и не было… Но я постоянно ищу причины.       — Интересно. Хорошо, а когда это впервые случилось, сможешь сказать?       Эмма задумалась, поднимая глаза в потолок, но так и не вспомнила наверняка.       — Ладно, ничего. А сколько длится теперешний период?       — Я думаю, последние дня четыре, пять.       — Так. Ты пытаешься себе как-то помочь, когда это наступает?       — Не думаю, — «Скорее наоборот». — Иногда пытаюсь себя отвлечь, или стараться не думать об этом, но вряд ли это можно назвать помощью, а не простым подавлением.       — Хорошо, что ты понимаешь и осознаешь это. Далеко не каждый может называть вещи своими именами. Многие видят в подавлении выход из ситуации.       Девушке было приятно, что хоть на какие-то логические доводы она все еще способна. Пока мисс Миллс записывала её показания в свой блокнот, она тайком разглядывала чужое лицо, что на новом месте можно было узнать детальнее. Она так же обратила внимание на безупречную укладку коротких, каштановых волос, так аккуратно обрамляющих скулы и линию челюсти. Впервые можно было разглядеть этот идеальный, спокойный макияж, длинные ресницы и утонченный, припудренный носик. Тогда Эмма впервые заметила маленький шрамик на чужих губах, выкрашенных темной помадой. Девушка сделала вывод, что внешности мисс Миллс подходит ее профессия. Она казалось одновременно и понимающей, и строгой. С женщиной приятно разговаривать, хоть порой бывало трудно или стыдливо. Она никогда не осуждала Эмму, какие только глупости или гадости та не открывала ей. Как минимум, этого не чувствовалось. А вежливая строгость не мешала их общению, только лишь сохраняла достоинство в глазах пациэнтки и позволяла держать границы.       «А так ли это нужно на самом деле?».       — Киллиан ушел в рейс. Он моряк, — неожиданно и громко поделилась Эмма, дабы не задаваться этими странными вопросами.       Доктор подняла голову, взглядом находя чужой. Рассматривая цвет её глаз чуть дольше обычного, мисс Миллс спросила:       — Тебя это расстраивает?       — По началу я думала, что всё началось из-за этого, но потом поняла, что нет.       — Ты скучаешь за ним? — не отрывая взгляда, произнесла женщина.       — Раньше скучала, когда он уплывал. В последний год, наверное, меньше. В этот раз… я даже не знаю, — задумавшись, Эмма разорвала зрительный контакт, перемещая взгляд на пламя, что лениво извивалось вокруг поленьев.       — Понятно. Расскажи мне про мужа, — мисс Миллс убрала блокнот, закинула ногу на ногу и скрестила руки на груди, заинтересованно фокусируя взгляд. Былая теплота незаметно сменилась ледяным, бесстрастным тоном.       — Ну, — подбирала слова Эмма. — мы познакомились во время путешествия с родителями в Мексику. Киллиан как раз тогда был в рейсе. Он показывал мне местность, мы гуляли, а потом оказалось, что мы оба из Сторибрука. По приезду стали больше видеться, потом начались отношения. Через год он сделал мне предложение. Мы живем вместе уже давно, он уходит в рейсы каждые несколько месяцев. Около полугода, если быть точнее. Потом возвращается и столько же находится дома.       — Так. Он знает про твои периоды условного упадка сил?       — Да, но про этот я не говорила ему.       — Он тебя поддерживает в такие моменты?       — Раньше поддерживал, но со временем он настолько привык к этому, что ничего нового сказать уже и не может. Поэтому предпочитает просто не трогать меня.       — Мгм. А как ты опишешь ваши отношения сейчас?       Девушка задумалась. Она избегала размышлений об этом с тех пор, как появилась её проблема. Но разве всё не пошло по кривой задолго до этих мыслей? А после их появления стало казаться только более запутанным.       — У нас всё сложно, как бы банально это не звучало. Для него, похоже, всё хорошо, но не для меня. И дело даже не в… фантазиях, — уже четвертый сеанс, но Эмма все так же смущалась, упоминая об этом.       — Ты говорила мужу о моментах, которые тебя не устраивают?       — Да. Много раз. Но он не особо-то и понимает что не так, — она обреченно выдохнула. — Для него я усложняю простые вещи.       — Например?       — Например… Раньше мне часто не хватало его тепла. Как и сейчас не хватает, но я, думаю, уже смирилась и пытаюсь выжать максимум из возможного. Внимание я получаю, конечно, но оно отличается от того, какого мне хотелось бы. Он говорит мне комплименты, но это бывает так редко и чаще в пьяном состоянии. Не то, чтобы Киллиан какой-то алкоголик, но от выпивки лишний раз не отказывается, — мисс Миллс кивала в ответ её словесному потоку. — В целом, всё то необходимое тепло исходит от него под влиянием алкоголя. А мне так не подходит.       — А когда он трезв, ты не видишь от него внимания, не слышишь комплиментов?       — Поначалу всего этого было предостаточно. Он был джентльменом и всё такое. А со временем многое изменилось. Сейчас я вообще по пальцам посчитать могу, когда Киллиан говорил мне, что я хотя бы красивая. Или когда он заботился обо мне. Это брак, я всё понимаю, вы отдаляетесь друг от друга, бытовуха поглощает. Но всё же, это не то, чего я ожидала. И я хотя бы старалась что-то исправить.       — Как именно ты озвучивала мужу своё негодование по этому поводу?       — Спокойно, без скандалов, если вы об этом. Просила его быть более чутким ко мне, внимательным. Любящим, в конце концов, — Эмма активно жестикулировала руками.       — А он?       — А он говорил, что-то по типу, — она намеренно понизила голос, пародируя его речь, — «Ну я же и так с тобой, значит понятно, что я тебя люблю, зачем нужно бесконечное подтверждение этого?». Сначала я боролась с этим, пыталась что-то донести ему, а потом просто заебалась, — она впервые позволила себе выразиться так резко на сеансе, сама удивляясь этому. Но доктор никак не отреагировала на ругательство.       — Ну, тут мне всё понятно, — мисс Миллс усердно пыталась не показывать своей неприязни к мужчине, пусть то, что Эмма и рассказала про него, было довольно распространенной проблемой в отношениях. — Что ты чувствуешь по поводу вашего брака на данный момент?       — Стабильность, — печально произнесла девушка. — Все стабильно никак. Я знаю, что люблю его, и знаю, что он меня тоже, что это просто недопонимания или что-то подобное, но… — речь оборвалась.       Доктор терпеливо наблюдала за её поведением, ожидая, когда Эмма соберется силами произнести что-то, вероятно, ранящее её. Последняя, в свою очередь, озвучивая это ощущала себя, похоже, еще тягостнее чем утром. Что-то неприятное стало накатывать атакуя сначала её горло противным комом, а потом и тело, посылая мелкую дрожь. Эмма выпрямилась в кресле, ухватившись за подлокотники, стараясь держаться как могла.       — Но мне просто иногда хочется побыть счастливой… — она опустила голову вниз, позволяя передним светлым прядям прикрыть её лицо. — Мне кажется, я давно не испытывала счастья. Дело, наверно, не только в Киллиане, но и во мне самой. Мне тридцать три года, но какой из меня человек? У меня есть муж, которому нет никакого до меня дела. У меня есть работа, но я получила её случайно, так что вряд ли это можно назвать каким-то достижением. У меня нет друзей, нет детей, разорванные отношения с родителями. Я, блин, хожу к врачу, потому что не могу разобраться чего хочу на самом деле и справиться даже со своим воображением, не говоря уже о целой жизни! — сделав паузу, Эмма подняла голову, обнажая намокшие, красные глаза и спросила тихим голосом. — Чего я вообще стою?       Этот вопрос, адресованный скорее самой себе, был последним выстрелом в измученную плоть и душу. Слезы, которые было больше никак не удержать, скатились вниз, прокладывая мокрую дорожку новым. Эмма шмыгнула носом мирясь со своим поражением и зажмурила глаза. Она хотела просто испариться. Очутиться дома, в своей кровати, укрывшись одеялом с головой. Чтобы никакая, пусть и вроде бы хорошая, но все же доктор Реджина Миллс, не видела её позорных слез. Не слышала её отчаянных речей. И никогда не знавшая её настоящих мыслей.       Прикосновение теплой руки к собственной коже на мгновение отрезвило девушку. Она чувствовала, как мягкие, тонкие пальцы некрепко сжимают её кисть, слегка поглаживая поверхность. Эмма боялась открыть глаза, думая, что это все ей просто мерещится в порыве удручающего самозабвения.       — Эмма.       Меланхоличные ноты в теплом голосе стали более узнаваемые. Она приоткрыла глаза, позволяя следующей волне слез скатиться по щекам, капая на свитер. Вид печальной Реджины, которая наклонилась, чтобы дотянуться до её руки, удивил Эмму. Она выглядела так, как будто видит и понимает каждую ниточку отчаянья, что остро врезались в сердце девушки, образуя кровяные подтеки. Как будто сама их чувствовала. Её брови сдвинулись к переносице, пока зрачки старались удерживать зрительный контакт, а слегка приоткрытый рот уже двинулся в следующих словах:       — Эмма, ты правда сейчас переживаешь очень тяжелые мысли, и я могу услышать твою боль. На самом деле. То, что ты делишься этим, уже говорит о тебе, как о сильном человеке, какой бы ты себя не считала, — девушка не прекращала таращится на доктора, впитывая её утешения. — Ты спросила чего ты стоишь… Эмма, само то, что ты здесь, что ты ищешь ответы и хочешь разобраться уже многое значит. Многое стоит. Людская ценность не измеряется работой, отношениями или достижениями. Ты — человек, живой человек. Девушка, которая чувствует, которая хочет быть счастливой. И это делает тебя стоящей и живой, ты понимаешь? — она крепче сжала руку, переставая поглаживать её.       Эмма неуверенно кивнула, находя смысл в словах мисс Миллс, хоть и не до конца веря в него. Но то, что она говорила и то, как она это говорила имело вес для неё.       — Предлагаю тебе постараться вместе поискать то, что поможет вернуть или обрести чувство собственной ценности. Ты согласна? — мягкий взгляд сопровождался еле заметной улыбкой.       Девушка снова кивнула.       — Нет, я хочу услышать это от тебя.       — Я согласна, — слова были сказаны почти шепотом, но доктор их отлично расслышала.       Они молча смотрели друг на друга какое-то время. Без напряжения, без страха и неловкости. Скорее, в этом было что-то утешающее. Мисс Миллс убрала руку и придвинула пачку салфеток, что лежали на стеклянном столике, ближе к своей пациентке. «Ну, теперь понятно, зачем они тут». Эмма утерла слезы, заставляя щеки покраснеть еще больше и первая нарушила молчание:       — Тогда мне нужно сказать вам кое-что еще, — она сразу ощутила острый недостаток этой мизерной физической поддержки, что сопровождала её последние несколько минут.       — Конечно, я тебя слушаю.       — Мисс Миллс… Я никому никогда это не говорила, — врач кивнула, ожидая продолжения. — Вообщем…       Она, на удивление, довольно быстро собралась с силами озвучить кое-что сокровенное. Прорезав дыру в изливающейся душе, похоже, не так легко можно было её заткнуть. И, наверное, впервые Эмме не хотелось этого делать.       — Раньше, когда мне было так же плохо как и сейчас, в один из эпизодов, я… нашла способ временно избавиться от этих чувств, — девушка вернулась к нервному раздиранию мокрой салфетки. — Я порезала себя.       Мисс Миллс старалась скрыть свое беспокойство за профессионализмом и у неё, похоже, это отлично получилось, потому что Эмма ничего и не заподозрила.       — Что ты испытала, когда сделала это?       — Облегчение, — быстрый ответ, на который женщина ответила коротким вздохом.       — Ты продолжила?       — Да. Я резала себя в некоторых местах несколько лет после первой попытки.       — Сейчас ты перестала это делать?       — Давно. Но, это как раз то, о чем я собиралась сказать… Я всё еще хочу делать это, — доктор незаметно сжала челюсти, — Каждый раз, когда мне становится плохо, или когда я хочу наказать себя за что-то… Я постоянно хочу порезать себя снова.       Мисс Миллс вздохнула, подбирая нужный вопрос.       — Эмма… Что заставило тебя остановится?       — В момент одного из таких вот «срывов», я посмотрела на свои ноги и… всё было… — она запнулась, ощущая, как страх начинает душить её.       — Хорошо, я поняла, можешь не продолжать, — Эмма метнула взгляд на доктора. — Вижу, что это очень непростая тема для тебя, но я услышала, всё, что мне нужно знать для правильной помощи. Ты о многом рассказала сегодня, Эмма, поделилась такими важными вещами со мной... Я благодарю тебя за это, и тебе стоило бы сказать самой себе, что ты молодец.       — Наверное, — заботливый голос в момент избавил её от нарастающего неприятного чувства.       Врач попросила минутку на запись сведенией об похоже-более-проблематичной Эмме. Которая крутила рваные остатки салфетки вокруг пальцев, смиренно ожидая дальнейших слов.       — Вот как мы поступим… — начала доктор, резко захлопывая блокнот, словно на неё снизошло какое-то озарение.       Она рассказала пациентке о возможных стратегиях в борьбе с её саморазрушающим поведением. Вместе обсудили, какие альтернативы были бы наиболее эффективными для девушки, когда снова появится это желание. Доктор Миллс пояснила технику «заземления» и показала, как правильно это делать. Так же, они проговорили способы борьбы с угнетенным состоянием Эммы. Пусть последней разбираться в своих состояниях было в новинку, но она охотно слушала, искренне пытаясь помочь себе и, что есть важно, принять эту помощь. Действительно новый опыт.       —… таким образом мы сможем избежать деструктивного поведения и преобразовать его в понятную цепочку, над которой удобно работать.       — Столько всего… Я постараюсь не забыть.       — По поводу этого, — она взяла блокнот и вырвала листок, принимаясь записывать инструкции. — Держи, — спустя минуту доктор передала его Эмме.       — В конце я оставила тебе свой номер, — неожиданные слова привлекли внимание девушки, которая только начала читать текст. — Послушай, это важно, Эмма. Если у тебя снова будут подобные мысли любого вредоносного типа, и ни один из нами оговоренных способов не будет работать… Я прошу тебя звонить мне. В любое время.       Удивление ненавязчиво поселилось на лице девушки. «Номер? В любое время?».       — Даже ночью?       — Да, даже ночью. По твоим словам, никто не знает, что ты в таком состоянии, поэтому я смею предположить, что у тебя нет «доверенных» лиц, которые в случае реальной опасности могли бы помочь. Тебе (или мне) так будет спокойнее.       — Хорошо, — Эмма и правда восприняла эти слова серьезно.       — Что ж. Напоследок, хочу спросить, как ты себя чувствуешь после нашего сеанса?       — Не могу сказать, что хорошо, но думаю мне определенно стало легче. Спасибо вам.       — Рада это слышать, — кончики её губ устремились вверх.       Попрощавшись и закрыв за собою дверь, Эмма неторопливо зашагала в сторону выхода из офиса. Мэри-Джессика-Оливия болтала по телефону, не обращая внимание на очередного из десятков пациентов её начальницы. Когда двери лифта закрылись и девушка убедилась, что она осталась наедине с собой, одна рука потянулась к другой. Кладя ладонь на свою кисть, повторяя движение Реджины, она запечатала это прикосновение, оставляя его невидимым оттенком чужого тепла. Настолько долго, насколько казалось возможным.