Механизм резистенции

      Странная гримаса прилипла к лицу Киллиана, как только Эмма открыла рот. Соединиться бровям в одну хмурую линию мешала только толстая морщинка на лбу, так сильно он их напрягал. А глаза то и дело бегали в разные стороны, временами возвращаясь к собеседнице.       — Зачем? Я просто не понимаю, — повторял он один и тот же вопрос, пока Эмма придумывала новые ответы.       — Это полезно. Каждому человеку стоит сходить на терапию, даже если у него всё хорошо. Ты бы тоже мог пойти, — она знала, что он никогда в жизни не согласится, но неловкий разговор как-то нужно было заканчивать.       — Еще чего! — фыркнул он. — Делать мне нечего — к мозгоправу идти? Не говори глупости, Эмма.       Ей ничего не осталось делать, кроме как поджать губы в надежде на его скорую ретирацию. Но он всё никак не унимался, как будто ему уж такое было дело до того, чем там Эмма занимается в свободное время.       — Почему тебе вдруг понадобилась эта ерунда? Ты можешь говорить со мной, если тебе, ну там, грустно или что-то еще, — активно жестикулируя, неуверенно разъяснял мужчина.       — Мне не грустно, я просто хочу разобраться в себе. Это только моё дело и я надеюсь на понимание… Пожалуйста? — Эмма неловко улыбнулась, строя глазки.       — Пускай. Так и быть — твоё дело, — Киллиан поднял руки в уступающем жесте, сам стремившийся закончить эту долгую, странную беседу. — Но если что-то между нами будет не так, ты скажешь мне? — он подошел ближе и заключил девушку в некрепкие объятия, держа за локти.       Эмма всем сердцем ненавидела врать, и у неё это всегда плохо получалось. Но ведь проблема и вправду касалась только её самой, разве не так? Так что фактически, она не врала. Разве что сама себе.       — Конечно, — отвечая на прикосновения, девушка двумя ладонями притянула небритое лицо и коснулась губами чужих.       Пренебрегающий. Длинное прилагательное, которым можно было описать её мужа лучше всего. Он не был плохим, безответственным или эгоистичным, нет. Во всяком случае не всегда. Но пренебрежительное отношение к себе, к его же чувствам и, порой, к их браку Эмма ощущала чаще, чем ей хотелось бы. Для него всё было всегда как-то просто, даже слишком. Он редко старался понять жену, отмахиваясь от более глубоких чувств. И даже последний его вопрос, произнесенный, казалось бы, из искренних побуждений, и заботы, был на самом деле от части фальшивым. Эмма знала, что он спрашивает, только потому что она хотела бы услышать это от него. И она видела тонкую разницу: между своим желанием и попыткой угодить. Поэтому не могло бы быть и речи о признании. Про странные изменения в её голове и картинки, которые слишком уж часто рисует её воображение, Киллиану не стоило знать. Эмма много раз представляла его реакцию на её откровения, но так и не смогла предугадать наверняка. Будет ли он зол? Будет ли считать изменой? Возможно ему будет всё равно? Он просто не поймет. Муж никогда не станет расценивать это, как нечто глубокое, исходящее даже не столько из похоти, сколько из животного желания, которое никогда не казалось возможным к подавлению. И всё же, она приняла решение сделать что-то с этим желанием и мыслями, о которых ему не обязательно было быть в курсе. Во всяком случае, она никогда не позволяла фантазиям стать реальностью, потому что была искренне верна своему мужу.       Хотела ли? Другой вопрос.

***

      За пару часов до приема Эмма вышла прогуляться светлыми улицами Сторибрука. Сухие листья изредка хрустели под подошвой бархатных ботинок, пока вдалеке доносился морской шум. Желтый, как яркое солнце, школьный автобус проехал мимо, когда девушка переходила дорогу. Дети возвращались домой, а значит скоро и их родители. Учебно-рабочий день подходил к концу, как, собственно, и её долгожданный выходной. Два выходных в неделю, один из которых Эмма забила на месяц вперед только на пятницу. Мисс Миллс выделила в плотном графике для девушки еженедельную дату: «Пятница, 17:00».       Пускай оставалось еще меньше двух часов, но Эмма уже не могла находиться дома. Её мысли блуждали лабиринтами из бесконечных вопросов и раздумий о предмете их беседы с терапевтом. Она обдумывала прошлую встречу и пыталась предугадать о чем будет эта. Нахождение Киллиана под боком усиливало мелкие разряды напряжения по телу в десятки раз. Ей оказалось нелегко смешивать терапию, фантазии и брак в одном помещении. Становилось душно. Лучшим решением было сбежать из дома и пройтись к пункту назначения пешком, вместо эксплуатации желтого жука.       Шагая, Эмма вспоминала вещи, о которых хотела бы поговорить с мисс Миллс, стараясь ничего не упустить. Она поставила себе внутреннюю цель прийти к какому-то выводу. Понять откуда это началось и найти причинно-следственную связь. Одним из предметом таких раздумий была их с мужем сексуальная жизнь.       На самом деле, всё было в порядке с начала отношений, да даже какое-то время после брака. Но потом излюбленная Киллианом пренебрежительность проникла и в эту часть их жизни. Эмма не считала себя старой, как и его тоже, но когда дело доходило до интимного процесса, её мнение менялось, как по щелчку пальцев. И дело даже не в фантазиях, все это произошло гораздо раньше. С того времени её мысли по отношению к себе, как грязная тряпка, были пропитаны лишь одним словом. «Недостаточно». Недостаточно красивая или худая, недостаточно сексуальная, соблазнительная, может желанная. Не хватает открытости или оригинальности, слишком мало уверенности. И это никогда не были вопросы, а прямые утверждения, которые до «пренебрежения», казались дикостью. Ведь Эмма всегда считала, что в ней вдоволь всего этого, и сама она «достаточно». Когда-то.

***

      Сегодняшний сеанс для Эммы начался немного лучше, чем прошлый. Как минимум, сравнивая собственный внешний вид с мисс Миллс, девушка не ощущала себя «попаданцем» из мира, где правят бездомные. Врач была одета в темно-синее обтягивающее платье, но его длина была в меру, сохраняя допустимый дресс-код для таких мероприятий. Даже каблуки не выбивались из приличного образа, хотя она не припомнит, что встречала докторов в подобной обуви. Сама же Эмма принарядила шелковую, белую блузку и широкие брюки, которые носила не часто, от того пришлось вытряхивать с них пыль. Спустя всего неделю погода уже успела поменяться, что было под стать сентябрьскому настроению. Возможно, всё же для ботинок было жарковато, но девушка любила эту обувь больше любой другой.       — Уже настроилась, Эмма, можем начинать? — произнесла доктор, после того, как они наконец устроились друг напротив друга на тех же местах, что и в прошлый раз.       — Давайте, — даже почти воодушевленно ответила пациентка.       — Что ж. Как ты себя чувствовала после нашей первой встречи?       Тень того подобия энтузиазма быстро улетучилась, когда речь снова зашла о чувствах. Словно на терапии можно было избегать подобных разговоров. Это же не собственные мысли всё-таки.       — Ну, если честно, то немного тревожно. Но уже не так напряженно, как во время сеанса.       — Как думаешь, в связи с чем ты это ощущала? — с бесстрастным лицом мисс Миллс глядела на Эмму.       — Я не привыкла говорить с кем-то о таких интимных вещах, — слово «интимных» почему-то далось сложнее, чем она ожидала, от чего почувствовать себя малолетней дурой стало обязательным. Как будто она забыла, о чем они говорили в прошлый раз.       — На данный момент ты ощущаешь тревожность от мысли, что мы будем говорить об этом снова?       — Да, — честный односложный ответ.       — Поняла, — доктор стала писать в блокнот не изменяя былым традициям.       После небольшой паузы из-за врачебных конспектов, мисс Миллс взглянула на Эмму первый раз оглядывая её внешний вид, как будто они только что встретились. Девушка заметила этот жест, но не придала ему значения, слегка напряжено предвкушая последующие слова доктора.       — Какие у тебя ожидания от сегодняшней сессии?       — Ожидания? — вопрос застал Эмму врасплох. — Даже не знаю, но мне кажется, что мы, наверное, будем говорить о моем детстве. Это же обычно обсуждают с психотерапевтами?       — Хм. У тебя хорошая интуиция, но я должна напомнить, что мы не будем обсуждать вещи, которые ты не захочешь, — Эмма кивнула. — Но вообще я собиралась предложить тебе выбрать самой. Ты бы хотела сейчас рассказать об отношениях со своими родителями или с мужем?       — Думаю, с родителями, — эта тема на данный момент вызывала в ней меньше сопротивления, нервозности и страха.       — Хорошо. Можешь начать с того, чем сама посчитаешь нужным поделиться.       Эмма ощущала некий ступор, когда мисс Миллс задавала более обширные вопросы или задачи. Чувства и фантазии ей давалось обсуждать сложнее, чем родителей, но в первом и диапазон того, чем можно было поделиться невелик. Или скорее чем самой себе позволено.       — Я родилась в полной семье, у меня были и мама и папа. Ну, вернее есть и сейчас. Потом появился брат. Наверное, отношения у меня всегда были ближе с мамой, но не знаю происходило ли это по моей воле. С отцом ощущалось больше свободы, чего про мать сказать нельзя было, — Эмма остановилась, рассуждая о деталях.       — В чем проявлялось отсутствие свободы со стороны твоей мамы?       — Она действительно много заботилась обо мне. Я знаю, что это только из лучших побуждений и всё такое, но иногда я чувствовала, как будто она меня… душит, — Эмма остановила активную жестикуляцию, когда применила подобную формулировку к описанию действий мамы. — Её всегда было много в моей жизни, сколько себя помню. Я не скажу, что она давила на меня, напротив. Я словно по своей воле ей всё рассказывала, думая, что так правильно. Что так поступают хорошие дочери. Хотя до сих пор не понимаю как. Когда проходило время, всё спрашивала себя: «Зачем она задавала такие вопросы, а ты отвечала? Это же так глупо».       — Какие именно вопросы она могла задавать? — с проницательным прищуром уточнила мисс Миллс.       — Начиная банальными «Что ты ела сегодня?» или «Когда будешь дома?», заканчивая «Хочешь я поживу с тобой какое-то время?».       — Подожди, я правильно поняла — твой пример не из детства?       — Вот именно, что нет! — громче чем обычно ответила Свон. — Это продолжалось, даже когда я жила одна, а потом мы съехались с Киллианом.       Как-то слишком резко начала девушка о своей семье. Самой от себя странно было слышать это, но она быстро осознала почему так. А ведь её даже никто и не спрашивал. Все со стороны считали идеальную семью идеальной, даже самой Эмме так казалось временами. Но проговаривая вещи, которые никогда прежде не были сказаны — начинаешь понимать их по-другому.       — Как к этому относится твой муж? — как будто избегая называть его по имени, спросила мисс Миллс.       — Плохо, само собой. Он всегда ругался, когда я бежала к матери по первому зову или рассказывала о наших с ним ссорах. Наверное, Киллиан обрадовался даже больше чем я, когда это всё прекратилось.       — Могу я спросить по какой причине это закончилось?       — Мои родители усыновили ребенка, — балансируя между отстраненностью и подозрительностью, выдала Эмма.       — Оу, — доктор, пожалуй, впервые проявила какую-то эмоцию, слегка дергая бровям вверх.       — Да, это более чем странно, я понимаю. Они не то чтобы старики, им было по двадцать, когда я появилась, но решение взять ребенка в таком возрасте никому из круга нашей семьи и друзей не пришлось кстати. Оно и понятно.       Эмма опустила глаза разглядывая новые ранки возле ногтей. Говорить про маму после появления нового ребенка в семье было не самой приятной темой. Ну, а брата ей вообще до сих пор тяжело признать. Мисс Миллс не могла не заметить перемены в теле и мыслях своей пациентки.       — А что по поводу твоего папы? Можешь чуть больше рассказать про него?       — Да и рассказывать особо нечего. Он любит меня, как и она, просто по своему. Более отстраненно что ли. От того и свободнее. Не уверена даже хорошо ли это. Папа сам под маминым влиянием, но как будто по своей воле. Куда она — туда и он. Но как папы мне его не хватало. Порой и до сих пор не хватает, если честно. Не знаю, чувствую ли я что-то подобное к матери, — поделилась неутешительным откровением девушка.       — Хорошо, понятно. Я задам тебе последний вопрос, и мы закончим на сегодня с этой темой. Ты не против?       — Нет, — с давно упущенным оживлением ответила Эмма.       — Как ты думаешь, почему твои родители захотели усыновить ребенка?       Эмма подняла глаза и посмотрела на врача исподлобья, но при этом без всякого негатива:       — Потому что маме не о ком стало заботится. У меня есть какая-то убежденность, что на процентов восемьдесят это было её решение. Я начала жить с мужчиной, он в свою очередь ограничивал мое общение с ней «мне во благо». Конечно, я отстранилась, стала менее покладистой, меньше ей обо всем болтала. Она не злилась, во всякому случае не всегда, чаще была поникшая из-за этого. Наверное, она до сих пор в какой-то своей странной обиде на меня. Ей ведь нужно было о ком-то заботиться.       — Хорошо. Спасибо, Эмма, что ты поделилась со мной этим, это важно было обсудить, — врач почти незаметно улыбнулась, а девушка в ответ неловко кивала, поджимая губы. — То, что ты описала скорее всего есть проявлением довольно сильного контроля со стороны родителя к ребенку и отсутствию сепарации. Пока говорить глубже что-то рано, нам с тобой еще придется вернуться к этой теме, но отдаленно можно назвать поведение твоей мамы гиперопекающим, — она наблюдала за Эммой, но та никак не проявлялась, возможно и так владея этой информацией. — В любом случае, у меня есть к тебе новый вопрос.       Эмма заинтересованно подняла голову к доктору.       — Не против ли ты вернутся к обсуждению твоих фантазий?       Эта фраза неожиданно для неё самой же приободрила девушку. Но сейчас она точно не пылала желанием гадать почему. Только лишь интересом новых вопросов от мисс Миллс. Возможно, это потому-что ей было легче избегать мыслей про проблемы с мамой таким способом.       — Да, давайте.       — Что ж, — протянула доктор, меняя позу на кресле. — Как думаешь, ты знаешь что послужило рычагом возникновения этих мыслей?       — Я много рассуждала об этом на самом деле. Но если быть честной, то четкого ответа в моей голове нет. Я как-то в метании от одной причины к другой. Сначала думала, может это просто навязчивые мысли и у меня какая-то странная психическая болезнь, — Эмма неловко улыбнулась, обесценивая собственные рассуждения. — Но потом поняла, что мне… нравится думать об этом. И тогда всё как-то поменялось.       — Поменялось?       — Да, — оставляя вопрос почти нетронутым, ответила Свон.       — Допустим. В каком из эмоциональных состояний чаще возникают ваши мысли?       — Что вы имеете ввиду? — вопрос был понятен, но девушке хотелось услышать варианты, чтобы не сказать чего-то неловкого. Но обсуждая подобные вещи трудно этого избегать.       — Твои фантазии чаще приходят в состоянии сексуального или может эмоционального возбуждения? Или когда тебе, например, скучно, тревожно, страшно, тогда они возникают?       Эмма замолчала обдумывая её слова. Ведь по правде, четкого ответа она не знала, в который раз за эту встречу. Но признавать свою неспособность к банальному самоанализу девушке не хотелось:       — Я думаю, что в состоянии возбуждения. Любого, — почти честно промямлила она.       — Хорошо. Дальше я задам тебе достаточно откровенный вопрос. Но наше правило ты знаешь.       Эмма почувствовала, как её мышцы сковывают толстые, тяжелые цепи. Она надеялась, что с откровениями на сегодня достаточно, но видимо не для мисс Миллс. Давать заднюю было поздно, если она пришла сюда уже во второй раз.       Девушка слегка кивнула, с опаской смотря теперь в, почему-то, другие глаза доктора.       — Опиши мне одну из своих недавних фантазий. В деталях.       Удивление на лице Эммы выглядело почти комично, если бы оно не было таким искренним.       — Но… Я же уже рассказывала вам на прошлом сеансе, — слова давались трудно, ведь обычно она отвечала на всё, что у неё спрашивала врач.       — Знаю. Но для создания полной картины мне этого было недостаточно.       Недостаточно.       И все те цепи, которые крепко накрепко впивались в её тело — мигом рассыпались. Нет, не от освобождения. Её тело словно подверглось разразившемуся раскату молнии. А потом еще нескольким. Они оборвали металлические оковы поражая её тело, доходя до самого его ядра. И находясь словно в предсмертной агонии, Эмма начала:       — Я представляла чужую квартиру. Не хотела думать о своей. Я находилась там без одежды, может только в нижнем белье. Мои руки были связаны, пока колени продавливали ковер. Вокруг меня ходила женщина. Я не представляю кого-то конкретно, образ обычно очень размытый, — Эмма сглотнула, визуализируя это, но все так же успешно продолжила. — Она была обнажена, чтобы я могла видеть её возбуждение. Женщина гладила меня по голове за хорошие вещи, которые я сделала для неё. Но потом напомнила о моем непослушании. Наказывала. По разному. Жестоко. Я представляла, как она мучает меня всю ночь, не давая испытать оргазм. Как она прикасалась к себе, заставляя меня смотреть на это, но ничего не делать. Била меня. По щекам или по еще каким-то мягким местам. Руками, плетью, всем, что только попадалось под руку. Потом она поцеловала меня, когда я хорошо перенесла наказание. В разных местах. После этого я представляла, как она ставила меня в разные позы и мы предавались любовным утехам, — заглядывая в расширенные зрачки доктора, Эмма проговорила последнюю фразу. — Думаю, описывать вам это уже не нужно, мисс Миллс?       — Хорошо, — только и всего ответила женщина.