Рассвет на кончиках пальцев

      Шото достаточно хорошо осведомлен о своих сильных и слабых сторонах. Он успешный герой, умеет работать в команде, умен, если судить по его оценкам. Но он ужасно плох в понимании людей. Когда общаешься на ежедневной основе, диалоги строятся легко. Однако, когда выделяешь из толпы одного единственного человека, то так сильно концентрируешься на нем, что забываешь, как правильно открывать рот и доставать из него слова.       Поначалу он с трудом верил в свою дружбу с Бакуго. Быть на волне с такой загадочной и разносторонней личностью ощущалось и как американские горки и как штиль на воде одновременно. Нельзя отрицать, что Тодороки подловил в его в самый трудный период жизни. Кацуки был необычайно спокоен и отстранен. Физические мучения высасывали из него все силы и не позволяли жить нормально. Он не мог быть собой, не потакал взрывному темпераменту, он просто существовал и смотреть на это было больно. Они стали друзьями еще до судьбоносной операции. И даже когда Шото в лицо сказали, что теперь он — друг, поверить в это сразу он не сумел.       После того, как здоровье Бакуго заметно улучшилось, Тодороки стал получать от него еще больше внимания. Кацуки привел к себе домой, познакомил с родителями, пригласил в гости, научил плавать и кататься на коньках. Принимать такую помощь без восхищения Шото не мог. Каждый раз, когда Кацуки огрызался на других, а к Тодороки относился мягко, это вводило в ступор. Он понимал, что друг о нем заботится, но почему-то это совсем не похоже на его внимание к другим. Бакуго день за днем жертвует своим временем и своими интересами, чтобы обучить Шото чему-то новому и поддержать в любом начинании. Он легко мог бы уехать на велосипеде вдаль, не дожидаясь других. Мог бы уплыть на озере веселиться с Киришимой. Мог бы оставить Шото на льду разбираться со всем самому. Но он так не сделал. Тодороки уверен, что раньше Бакуго был на это способен, в конце концов, такое поведение было бы больше похоже на него. Но он ни разу не пожаловался, что Шото — обуза. Лишь без слов предлагал свою помощь.       Когда Тодороки узнал о чувствах Эйджиро к Денки, его обуяло странное чувство внутри. Будто он узнал о чем-то секретном, но, при этом, о чем-то, что все вокруг него считают общедоступным и нормальным. Кацуки ни разу не упрекнул лучшего друга в чувствах к другому парню, Мидория так вообще пропустил это мимо ушей, вливаясь в тему самым естественным образом. Один Шото ощущал себя так, будто упустил что-то очевидное в жизни. Люди могут нравиться друг другу. И они не обязаны делиться на мальчик-девочка. Это была такая глупая и, в то же время, такая простая мысль. Возможно, дело в том, что брак его родителей основывался на выгоде от союза, а не на любви. Он всё детство смотрел на них и слушал, это не могло не отложить на него отпечаток о «правильности» выбора партнера. В конце концов, брак Тодороки затевался изначально ради создания наследника, сумевшего перенять обе причуды. А для его создания мужчина и женщина должны быть вместе.       Сейчас Шото чувствует, что принял лучшее решение, обратившись с этой темой к Деку. Изуку и так знаменит своими воодушевляющими речами, но Шото искал, отнюдь, не воодушевления. Ему нужно было подтверждение. Он должен был знать, что он не странный. Что ощущать счастье рядом с человеком — дозволено и обыденно. Но какое чувство на самом деле вкладывает Бакуго в свои действия? Он просто хочет, чтобы Шото было комфортно или же он намекает на большее? Сама мысль, что Кацуки может быть влюблен, кажется Тодороки невероятной. Однако… Если человек, который ему понравится, будет любим так, то Шото искренне ему завидует.       Он бестолково понял, что, на данный момент, целью заботы Бакуго является он, а не какой-то там человек. Тодороки не знает. А вдруг он просто хочет, чтобы Шото раскрепостился, перестал зажиматься и открылся в общении? Что если он лишь помогает ему стать более человечным? Друзья так поступают, не обязательно быть влюбленным для этого.       Шото злится на себя. Привычка накручивать и нагнетать ситуацию у него с детства. Он критически боится потерпеть неудачу, потому что раньше после этого всегда следовало наказание. Но больше нет того, кто мог бы наказать его за ошибку. На это способен только он сам. Он вспоминает, как Киришима боялся потерять Каминари, если признается ему в чувствах. Даже если убрать романтический момент, что если он какими-то своими поступками оттолкнет Кацуки от себя?       Тодороки вспоминает и слова Мидории. Нельзя выходить за рамки своей личности, нужно оставаться самим собой. Всё это время он так и делал, и Бакуго был рядом. Выходит, он поступает правильно? Тогда почему внутри такое чувство, будто он упускает нечто важное? Будто он может получить еще больше, но можно ли хотеть большего, чем просто счастье? Шото даже не представляет, что за чувство может быть сильнее счастья.       Злость на себя становится сильнее. С чего он вообще взял, что Бакуго может вкладывать в свою доброту какой-то двойной смысл? Он действительно изменился после всего, что пережил. И Тодороки всегда был уверен, что Кацуки добр к тем, кто ему дорог. Так уж вышло, что он стал одним из этих людей и заслужил чужое внимание. С чего ради Шото решил, что он кто-то особенный? Он своими глазами видел, как Бакуго поддерживает Киришиму. Как терпим и лоялен к Деку. Он бережет своих друзей и это совершенно нормальное поведение. Он бережет и Шото, просто Кацуки умен и к каждому другу у него свой подход. Бакуго знает, что Мидорию нужно слушать и вдохновлять, а Киришиму подстрекать на действия. Как и знает, что Тодороки нуждается в тепле и принятии. Он лишь дает каждому другу то, что он заслуживает. Откуда вообще у Шото взялись мысли о своей уникальности?       Тодороки расстроен и не может уснуть. Он оглядывает гостевую комнату. Эйджиро развалился поперек своего футона и спит с открытым ртом. Изуку аккуратно свернулся в калачик под одеялом и негромко сопит. Шото поднимается с футона и тихо проскальзывает за дверь. На кухне он решает заварить чай, но замечает, что чайник горячий, будто вскипел только что. Шото интуитивно подходит к окну, ведущему на задний двор. В беседке, спрятавшись от дождя и закутавшись в плед сидит Кацуки и задумчиво глядит перед собой. Шото надевает обувь и выходит на улицу.       Увидев приближающегося человека, Бакуго выныривает из своих мыслей и двигается на скамейке, освобождая место. — Тоже не спится? — хрипло спрашивает он. — Ага.       Тодороки пристраивается рядом и зябко ежится от сырости. Кацуки хмурится и отделяет половину пледа, чтобы набросить ее на плечи Шото. — Надо было захватить с собой еще один. — Не беда, поместимся. Прямо как раньше.       Бакуго хмыкает и Тодороки вспоминает ночь в гостиной ЮЭЙ. Айзава накрывал спящих студентов пледом, пока они мирно спали вне своих комнат. Вдруг показалось, что это было сто лет назад. Они тогда были совершенно чужими людьми и не ведали о том, что творится в головах друг у друга. — Это как будто было в другой жизни, — все-таки озвучивает эту мысль Шото. — И не говори.       Они слушают дождь и молчат. Тодороки опускает взгляд на свои ладони. Пару дней назад он натер мозоли об рукоятки велосипеда и они до сих пор не сошли. Он задумчиво проводит по шершавой коже пальцем. — Как Эйджи? — спрашивает он сквозь шум дождя. — Когда я пришел в комнату, он уже спал. — Хреново Эйджи, — спокойно отвечает Бакуго, уставившись рассеянным взглядом на сад перед ними. — Может, всё еще наладится, — неуверенно говорит Тодороки, а Кацуки вдруг тихо посмеивается. — А ты бы поверил в это сам, если бы твое сердце растоптали?