Рассвет на кончиках пальцев

      Тодороки заезжает за пищащим от восторга Мидорией. Они коллективно решают, что нужно взять с собой футоны, потому что вряд ли у семьи Бакуго есть три для гостей. Инко нагружает сына закусками и сладостями. Немного подумав, женщина решает подвезти парней. С двумя футонами, вещами и кучей еды им будет тяжело тащиться пешком. Налегке до дома Бакуго всего несколько минут, но с такой поклажей это просто неудобно.       Когда они подъезжают, Кацуки выходит из дома и идет их встречать. Мидория-сан машет ему из окна машины, пока ребята разгружают багажник. — Здравствуйте, тетя Инко, — здоровается Бакуго, облокачиваясь на открытое окно у пассажирского сидения. — Здравствуй, дорогой, — улыбается она. — Хорошо выглядишь. — А вы всё молодеете, — возвращает комплимент Кацуки и женщина радостно кудахчет. — Брось! — заливается румянцем она. — Бакуго, куда отнести вещи? — подходит к нему Шото. — Уже забыл, что в этом доме меня так называть нельзя? — задиристо лыбится тот. — Ой, это… Кацуки, — исправляется Тодороки и, к удовольствию Бакуго, слегка краснеет. — Так куда? — Тащи сразу в гостевую комнату, там шкаф есть. — Хорошо. — Ну, я поеду, пожалуй, — говорит Инко. — Как-нибудь зайдете все на обед? — С удовольствием! — слышат они крик с другой стороны улицы.       Киришима с ранцем за плечом лихо перебегает пешеходный переход и отпихивает Бакуго от окна машины. — Здравствуйте, Мидория-сан! — зубасто улыбается он.       Пока он болтает с женщиной, Изуку скромно останавливается у входа в дом и оглядывает его сверху вниз. Кацуки встает рядом и легонько пихает его в плечо. — Давненько не был тут, а? — подмигивает он и Деку робко улыбается. — Прям ностальгия, — кивает Мидория. — Ну заходи, чё встал, как не родной?       Он еще раз толкает Деку в бок и убегает, пока тот окончательно не краснеет до корней волос. Он уже давно отвык от чрезмерно ядовитого в его адрес друга детства, но к его, так сказать, хорошей стороне еще не притерся. Пожалуй, эта неделя будет отличным шансом узнать Каччана получше.       Они все машут отъезжающей машине и сталкиваются в гостиной. Шото устроил свои и вещи Деку в шкафу. Киришима следом за ними разложил свои. Кацуки перебрал тысячу принесенных сладостей на столе и сдался, когда все не поместились в кухонные шкафчики и холодильник. — Придется экстренно сожрать те, что скоро пропадут, — говорит Бакуго и бросает каждому в руки по эклеру. — Я сначала клубнику съем, — заявляет Эйджиро и сгребает в охапку фрукты в шоколаде. — Ну в тебе я и не сомневался, — бурчит Кацуки, подталкивая его бедром, чтоб подвинулся на диване. — Чё делать будем? — спрашивает Киришима, запихивая в рот сладкое. — Сегодня поздно уже, посмотрим что-нибудь да спать пойдем, — пожимает плечом Бакуго и включает телевизор. — А как же тусоваться до утра? — возмущается друг. — Да успеешь еще, — рычит Кацуки, вырывая из чужих рук пульт, который уже собирались отобрать.       По телевизору идет фильм. Некоторое время парни смотрят молча и жуют закуски. Бакуго переводит взгляд на Деку. Выглядит так, будто поверить не может в происходящее. Глаза огромные, а рот, на удивление, закрыт. Ну ничего, привыкнет еще. Кацуки смотрит на Шото. Вот тут, как обычно, ничерта по лицу не прочитать. Рад, не рад быть здесь? Что вообще в его голове?       Тодороки замечает на себе пытливый взгляд и оборачивается. Их глаза встречаются и Шото еле заметно приподнимает уголки губ. Бакуго чувствует, как по позвоночнику пробегает легкий электрошок. Ну, раз улыбается, значит, доволен.       Ближе к ночи они начинают разбредаться кто в ванную, кто на кухню, кто сразу на футон. Кацуки производит расчеты в своей голове. Дарить шоколад сегодня не очень удачная идея. Они и так обожрались сладким. К тому же, если Шото поймет намек, то будет ой как неловко всю неделю. Но, учитывая в доме присутствие Киришимы, который бесцеремонно лазает везде на кухне, Бакуго очень бы не хотел, чтобы тот поймал его с поличным. В отличие от Тодороки, Эйджиро схватывает подобное на лету. К черту.       Кацуки дожидается, когда все улягутся по своим местам. К его облегчению, Шото принимает душ последним и ему удается перехватить его перед гостевой спальней. — На пару слов.       Наверное, лучше места, чем его личная комната, нет. Он приглашает Тодороки наверх и пропускает вперед. Коробочку он держит за спиной, а сам волнуется, просто ужасно волнуется. Если придурок разгадает мотив подарка, придётся говорить какие-то слова. Какие? Почему он не продумал это?       Шото останавливается посреди полумрака комнаты и вопросительно смотрит на Кацуки, который встает напротив. Бакуго рад, что лампа выключена и свет луны освещает пространство достаточно скромно. Наверняка его лицо сейчас просто сгорит или выдаст какую-то ублюдскую эмоцию. Он не теряет времени и высвобождает руки из-за спины. — Вот, — говорит он, протягивая коробочку. — Это мне? — уточняет Шото. — Нет, бл… — начинает в своей манере Кацуки, но тут же мысленно бьет себя по губам. — Тебе, тут больше никого нет. — Что это? — спрашивает Тодороки, взвешивая предмет в руке. — Можешь открыть.       Шото приподнимает верхнюю часть упаковки и Кацуки задерживает дыхание. Гетерохромные глаза внимательно вглядываются в содержимое, а затем в них проскакивает приятное удивление. — Это шоколад? — Да, — выдыхает Кацуки, держа себя в руках из последних сил. — Спасибо, — Тодороки тепло улыбается и уже этой реакции его собеседнику достаточно. — Я знаю, мы и так объелись сегодня всем, чем могли, но этот, — Бакуго указывает пальцем в коробочку. — Только для тебя. — Оу, — понятливо кивает Шото. — Я не могу поделиться им с другими? — Нет, боже… — бормочет Кацуки и вдруг хрипло смеется.       Ну честно, в этот раз он не может удержаться от смеха. Поделиться с другими? Уму непостижимо, Тодороки живет в танке. Опять нихрена не понял. Мама была права — стараться придется сильнее. — Что смешного? — склоняет голову Тодороки. — Ничего, совершенно ничего, — вопреки ответу продолжает хихикать Бакуго. — Спокойной ночи. — Х-хорошо, — отвечает сбитый с толку Шото и разворачивается на выход. — И тебе.       Он спускается вниз по лестнице, на ходу отламывает кусочек шоколада и с любопытством кладет в рот. Какой вкус знакомый, похоже на матчу. Тодороки замирает, не донеся ногу до последней ступеньки. Он недоверчиво оглядывается в сторону кухни. Неужели Бакуго сам его приготовил? Да не может быть. Шото заталкивает в рот остатки, а коробочку решает сохранить. Раз это секрет, то ладно. Он никому не скажет.       Когда Кацуки слышит шум закрывающейся двери в комнате парней, он ложится в кровать и шумно выдыхает в потолок. Есть ли у него вообще шанс? Даже если Тодороки однажды догадается, сможет ли он принять тот факт, что в него влюблен парень? Бакуго не уверен, что сам смог бы. Но он не представляет, как еще можно подготовить Шото к мыслям об этом. Реши он признаться тем же Киришиме или Деку, они всё просекли бы еще с самых первых неловких объятий. И даже если держания за руку вошли для них с Тодороки в обиход, он уверен, что другие люди считают этот процесс более интимным. У Шото смазаны рамки между дружеским и интимным, но Бакуго не раз замечал, что чрезмерная близость его все-таки смущает.       Кацуки прячет лицо в подушку и рычит в нее. Как же хреново, что с ним это произошло. Почему Тодороки просто обязан быть таким добрым и теплым? Если уж Бакуго запал на него, как в него не втюрилась половина класса? Он отнимает подушку от лица и понимает. А никто его таким и не видел. Шото бережет свою защитную скорлупу так же сильно, как и Кацуки. Но когда она трещит, сквозь эти трещины видно, какой он на самом деле отзывчивый и преданный. Тодороки, возможно, готов к любви гораздо больше, чем Бакуго. Он умеет, пусть и неуклюже, принимать заботу, умеет за не благодарить, умеет быть счастливым, хоть и скрытничает. — Нет, — думает Кацуки. — Надежда все-таки есть.