Рассвет на кончиках пальцев

      Шото меланхолично оглядывается. Пиджак брошен рядом, постель разворочена, геройский костюм вывалился из шкафа на пол. Какой срач. Не слишком ли он приуныл для обычного пятничного вечера? — Тодороки, — осторожно привлекает внимание Кацуки. — Ты чего в форме? — М? Да не знаю, — пространно отвечает Шото. — Айзава сказал, тебе нездоровится, правда, что ли, заболел?       Вместо того чтобы помочь ему подняться, Бакуго садится на пол напротив и тут же протягивает руку, чтобы пощупать его лоб. — Вроде жара нет. — Да у тебя рука горячее, чем батарея. — Вот же… — скалится Кацуки. — Погоди, мне старуха всегда температуру по-другому проверяла.       Лицо напротив резко приближается и Шото проглатывает вдох. Бакуго метит влево, минуя шрам, и сухие губы касаются кожи над правой бровью. Тодороки ощущает нежное касание, но, вопреки ожиданиям, губы Кацуки такие же по температуре, как и его кожа. — Симулянт, — отстраняется Бакуго и широко ухмыляется. — Значит, прогулял. — Да я… Я просто… — мямлит Шото, еще не отошедший от внезапного жеста.       Кацуки кладет его безжизненную ладонь в свою и принимается гладить знакомыми движениями. Он хмуро заглядывает в гетерохромные глаза, но ему не спешат давать внятный ответ. — Что с тобой? — тревожно спрашивает Бакуго и от его тона Тодороки становится дурно.       Он провел весь день, прокручивая в голове мысли о том, что он никому не нужен. Что заботиться о нем нет причины. Но сидящий напротив человек делает всё так естественно, что весь негатив в душе Шото окончательно разбивается о стену отчаяния. Он так сильно нуждался в тепле и, когда оно нашло его, он понятия не имеет, как реагировать. — Наверно, я просто устал? — полувопросительно отвечает Тодороки, зная, что врет и что его вранье тут же распознали. — Почему бы тебе не переодеться? — вдруг предлагают ему и Шото чувствует, как его тянут за руку наверх.       Он повинуется ведущей ладони и поднимается. Ноги затекли и ему приходится слегка размять их. Бакуго, тем временем, открывает шкаф, возвращает геройский костюм на вешалку, а в одном из ящиков ищет одежду. Через минуту в лицо Тодороки прилетает футболка и летние шорты. — Я не ношу такие дома, — говорит он, разглядывая принт с пальмами. — Да какая разница, — рявкает Кацуки. — Всё лучше, чем школьные шмотки.       Шото послушно стягивает рубашку и брюки, облачается в домашнее и разводит руками, мол, вот, доволен? Бакуго утвердительно кивает, бросает форму в корзину для грязного белья и садится на чужую кровать, хлопая ладонью рядом с бедром, приглашая присоединиться.       И почему Тодороки чувствует себя так, будто это он в гостях? Кацуки знает в его комнате уже каждый сантиметр. Это так… Необычно, волнующе почти. Как будто они и правда близки.       Шото садится напротив и Кацуки обводит его оценивающим взглядом. Он скользит от потухших глаз вниз к опущенным уголкам губ и хмурится. — Что с настроением? — требовательно спрашивает он и Тодороки ежится от блеклого чувства вины, будто сделал что-то не так. — Да ничего. — Ты можешь говорить со мной честно, ты в курсе?       Голос Бакуго звучит грубовато, но Шото улавливает отзывчивость в тоне. Ему не особо и хочется упрямиться, просто он не знает, как выразить то, что наболело. Ведь ничего такого не произошло, он одним днем загрустил и ощутил себя чужим в этом мире. — Я в курсе, — соглашается Тодороки и закусывает губу. — Но я не знаю, как объяснить. — Что-то случилось? — Нет. — Кто-то умер? — Нет. — ТЫ умираешь? — Да нет же. — Тогда почему ты выглядишь так, будто вот-вот разревешься?       Шото вздыхает и смотрит в ярко-алые глаза. Ну как сказать ему, что он просто должен быть рядом, и тогда ничего плохого больше не случится? Глупо, как же глупо он стал зависеть от Кацуки. Ответ на ум так и не приходит, Тодороки несколько раз открывает и закрывает рот, но сдается и опускает голову на чужое плечо. Тихо, без лишних звуков он прижимается щекой к шее и вдыхает древесно-ягодный аромат. Вот теперь всё намного лучше.       Бакуго заминается всего на несколько секунд. Удивленный инициативой в прикосновении, он поднимает ладонь и запускает ее в пушистые красно-белые волосы. Молча массирует кожу головы, пока Шото щекотно дышит ему в ключицу. — В следующий раз, когда тебе станет грустно, — спокойно говорит Кацуки, зарываясь носом в локоны. — Просто возьми сраный телефон и позвони мне. — И как ты себе это представляешь? — глухо бормочет в плечо Тодороки. — «Эй, Бакуго, мне скучно, приходи меня развлекать.» — А что, вполне, — усмехается тот. — Это по-детски, — возражает Шото. — Иногда просто нужен друг, это нормально. — Со мной такого раньше никогда не случалось, — признается Тодороки и радуется, что его лица не видно. — Ну… Тогда привыкай? — пожимает плечами Кацуки и Шото ударяется переносицей о ключицу.       Он выпрямляется, морща нос. Бакуго едва слышно хихикает и выпускает волосы из ладони. Он медлит минуту, а потом заговаривает снова. — Я пришел поговорить, на самом деле. — Да? О чем?       Кацуки разворачивается к нему спиной, закидывает ноги на кровать, а затылок устраивает на чужих бедрах. Шото привычным жестом накрывает рукой его грудь и водит туда-сюда, поглаживая. Они делали так десяток раз, когда смотрели фильмы вместе или просто дурачились. Тодороки охватывает чувство узнавания и он трепетно убирает с глаз Бакуго челку. Алые глаза стреляют снизу вверх и их взгляды встречаются. — Мама никак не может успокоиться из-за твоего вмешательства. — Оу, — говорит Шото, недоуменно приподнимая брови. — Она мучила меня вопросами типа что тебе нравится, чем ты любишь заниматься. Короче, хотела подарить подарок, — объясняет Кацуки и удобнее устраивается на бедрах. — Мне ничего не пришло в голову кроме того, что ты хочешь путешествовать. — Ты же знаешь, что ничего мне не надо, я вообще не должен был ей ничего говорить, — Тодороки начинает смущаться и краснеть. — Да всем уже похрен, но ты, вообще-то, мне жизнь спас, так что благодарность придется принять. В общем, — сжимает губы Кацуки, а затем внезапно громко смеется. — Она… Блять, только держись… Она купила тебе билет на Окинаву. — Да ты издеваешься! — восклицает Шото и смеющаяся голова Бакуго подпрыгивает на его коленях. — Я серьезно! — вопит тот, сотрясаясь от ржача.       На Тодороки смотреть и смешно и грустно. Его глаза сменяют несколько эмоций за раз — ужас, восторг, смущение, чувство вины, апатия. — Черта с два я смогу принять такую дорогую благодарность, — категорично заявляет он, а Кацуки от этого разрывается только сильнее. — Я с удовольствием посмотрю, как ты отказываешь самой скандальной женщине в Мусутафу, ахахахах! Вот умора будет! — Бакуго, — упадническим тоном взывает к нему Шото. — Это слишком. — За мою-то жизнь? — он заглядывает снизу вверх в шокированные гетерохромные глаза.       Такой аргумент Тодороки нечем бить. Он зажмуривает глаза и его лицо полыхает от стыда. Он не заслужил ничего из этого. Ничегошеньки. — Это еще не всё, — вкрадчиво говорит Кацуки и у Шото душа уходит в пятки.