Рассвет на кончиках пальцев

      Всю следующую неделю происходит мало событий. Шото по-прежнему видит по ночам Даби, но он настолько привык к нему, что даже кажется, будто его образ становится всё более нечетким. Некоторые ночи Тодороки видит его лишь краем глаза, но когда оборачивается — в комнате никого нет. Галлюцинации стали блеклыми, похожими на отголоски прошлого. Будто Даби живет в самом уголку глаза Шото. И каждый раз, когда хочет посмотреть на него, тот тут же испаряется из поля зрения. Тодороки продолжает использовать дыхательную практику и иногда действительно медитирует. Но он ни за что не признается в этом Бакуго, он его засмеет. Главное, что это помогает.       Сам Кацуки день ото дня не выглядит лучше. Он стал раздражительным, нервным и слишком дерганым. Когда к нему обращаются, он подскакивает и ворчит на того, кто его отвлек. Он вновь бросается оскорблениями и неохотно идет на общение. И только когда он остается наедине с Шото, его будто переключает на другого Бакуго. Он успокаивается, перестает ёрничать и психовать. Укладывает голову ему на колени, когда они смотрят что-то. Готовит ему еду, если Тодороки не успевает сделать ее сам. Кацуки стал делать для Шото очень много и поначалу тот не понимает, в чем причина. Но скоро он осознает, что Бакуго мучается от безделья. Без тренировок у него буквально чешутся руки, поэтому он занимает своё время тем, что способно хоть как-то отвлечь его от апатии. Поэтому он часто заходит к Тодороки в комнату, как всегда без стука. Предлагает ему делать вместе домашку, играть в игры, смотреть еженедельный Турнир Героев.       Шото вроде привык уже к его компании, но иногда внутри возникает престранное чувство. Каждый раз, как он гладит Кацуки по голове, которую тот устраивает на его коленях, Шото чувствует себя почти счастливым. Оказывается, иметь даже одного друга настолько здорово, что дух захватывает.       Он замечает, что Бакуго нравится, когда Тодороки к нему прикасается. Поэтому порой во время просмотра фильма он водит ему пальцами по предплечью. От запястья и обратно к локтю. При нем Кацуки снимает напульсники и позволяет гладить запястья тоже. А если Шото приходит усталый после тренировки, Бакуго может сделать ему ненавязчивый массаж шеи.       Они часто валяются вместе на кровати и едят то, что настряпал Кацуки. За крошки на простыне Шото неизменно получает подзатыльник, хотя он считает это нечестным — они же вместе там едят. Но он никогда не возражает, если Бакуго касается его лишний раз. Тодороки уже так привык к его тактильности, что без нее теперь чувствует пустоту.       К концу недели, когда отсутствие Бакуго на общих тренировках становится слишком явным, Кацуки, наконец, созревает для разговора. Он идет к Киришиме и дожидается его после душа. — О, привет, — говорит Эйджиро, заходя в комнату.       Он не удивлен видеть в комнате Кацуки, расслабленно сидящим на его постели. В их общении вваливаться друг к другу хоть днем, хоть ночью считается нормальным. Если бы только Шото знал, что эта привычка появилась у Бакуго именно из-за Киришимы. — Поговорить надо, — недовольно говорит Кацуки и его друг в мгновение ощущает чужое напряжение. — Хорошо, — отвечает он и молча усаживается напротив. — Что случилось, бро? — Многое, — хмурится Бакуго и вздыхает. — Выслушай меня, ладно?       Киришима кивает и Кацуки приступает к монологу. Он рассказывает другу о том, что с ним случилось за последние месяцы. Что он не спит, что сердце болит, что обезболивающие ему не подходят. Немного подумав, он рассказывает о Тодороки, но умалчивает, по какой причине они стали общаться. Проблемы Шото — это его личные проблемы, он вряд ли будет рад, если Кацуки станет трепаться о его галлюцинациях. Он лишь упоминает, что они сблизились и Шото случайно стал свидетелем его мучений. Бакуго опускает подробности их путешествия в Хосиномуру, но в деталях описывает происшествие в автосервисе. И, таким образом, плавно переходит в рассказ о предстоящей операции. — Почему ты так долго молчал? — спрашивает, наконец, перегруженный информацией Киришима. — Ну ты меня чё, первый день знаешь? — бурчит Бакуго. — Стрёмно было? — догадывается Эйджиро.       Кацуки молчит и теребит в руках край одеяла. Киришима немного думает, прежде чем продолжить разговор. — Эта операция… Насколько она опасна? — Учитывая, что меня тащат в другую страну ради этого, всё должно пройти гладко. — Надеюсь, — отвечает Киришима и ёжится от нервов. — Черт, я переживаю. — Я так и знал, — выдавливает сквозь зубы Бакуго. — Не парься, я не буду тебе с этим надоедать, — примирительно поднимает руки друг. — Просто пожелаю удачи, когда придет время.       Кацуки оценивающе смотрит на него, а затем на него наваливается супер неуютное чувство. Он вновь ощущает свою вину. И он прав, чувствуя это. — Надо было раньше тебе сказать, — тихо говорит Бакуго. — Ничего, главное, что вообще сказал, — усмехается Киришима.       Кацуки чувствует себя дураком. Он думал, что друг будет истерить, рвать и метать и бесконечно надоедать вопросами, но Эйджиро либо слишком ошарашен количеством новостей, либо просто понимает его. И что-то подсказывает Бакуго, что он всегда был таким. Уже второй раз за последнее время Кацуки ощущает, что не заслуживает такого друга. Как не заслужил и Шото. — По крайней мере, рядом был кто-то, а это самое важное, — уверенно кивает Киришима. — В смысле? — Я о Тодороки. Здорово, что он смог тебя поддержать. — Он… — начинает Бакуго, а затем говорит совсем не то, что хотел сказать. — Он не такой, как я о нем думал. — Это как? — озадачивается Эйджиро.       Кацуки понимает, что ляпнул лишнего, но, видимо, душевные терзания перевесили молчание. Он никогда всерьез не обдумывал свое мнение о Шото, но ему вдруг так захотелось рассказать близкому человеку о том, что Шото не просто его поддержал, а добавил жизни какой-то радости и спокойствия. — Ну, он… Очень много понимает без слов, пожалуй. И он не бесячий, как мне казалось. А наоборот. Какой-то… Слишком нормальный, хотя на первый взгляд он равнодушный придурок. — Хочешь сказать, наш красивенький мальчик способен на чувства? — хмыкает Эйджиро и Кацуки нравится, что он не дразнит его за дебильное описание. — Очень даже способен. Только выражать их не умеет. До всего догадываться надо. — Может, он как прекрасный цветок, — закатывает глаза Киришима. — Раскроется со временем. — Аналогия — дерьмо, — выносит вердикт Бакуго, но улыбается. — Но, в общем, да. Он постепенно становится более общительным. — Я рад, — улыбается в ответ Эйджиро, а затем картинно надувает губы. — Ну ты только сильно там с ним не дружи, а то про меня забудешь совсем! — Да про тебя забудешь! — ржет Кацуки и Киришима зубасто лыбится. — Это да! Тебе от меня никуда не деться. А теперь мужайся, я планирую тебя обнять. Тихо-тихо, не ной!       Киришима обхватывает ворчащего друга за плечи и крепко стискивает. Но спустя секунду его хватка слабеет, будто он боится сжать его слишком сильно и навредить. Бакуго усмехается и обвивает его спину в ответ. И вот он уже силу не сдерживает. Эйджиро смешно давится воздухом и Кацуки смеется. — Чуть кишки не вылезли! — укоряет его Киришима и бьет кулаком в плечо. — Ты сам хотел обняться, — разводит руками Бакуго. — Я думал… — вдруг серьезно говорит друг. — Что ты изменился после того сражения с Шигараки. Но, выходит, это боль так скрутила тебя? — Наверно, — пожимает плечами Кацуки. — Про себя трудно что-то сказать, но Тодороки тоже думает, что постоянная боль устаканила мой темперамент. Трудно, знаешь ли, быть мудаком, когда сил нет. — Полагаю, вместе с этой операцией мы похороним спокойного и уравновешенного Бакуго, — складывает ладони в молитве Киришима и получает за это щелбан. — Сам сказал, что деваться тебе уже некуда. Каким бы я ни стал, тебе терпеть меня теперь всю жизнь. — Я не против! — восклицает Эйджиро и они вместе смеются.