Рассвет на кончиках пальцев

      Они проводят несколько минут в этом странном полуобъятии. Шото гладит волосы Кацуки, тело которого немного потряхивает. Он не заслужил этой доброты, как не заслужил и такого друга. Он обещает себе, что больше не побеспокоит Шото. Очевидно, это было глупо — надеяться, что в общении именно с этим человеком он обретет покой. Но, как всегда, Бакуго Кацуки всё испортил. Если Тодороки его теперь ненавидит, то он имеет на это полное право. Но тогда почему он до сих пор не прогнал его? — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он у Шото, который, кажется, глубоко ушел в свои мысли, потому что движения в волосах стали рассеянными. — Я? Хорошо, — отвечает тот, возобновляя ласки. — Тебя подлатали полностью? — Да, я в порядке, — спокойно говорит Тодороки.       Бакуго поднимает голову, но еще не готов отпустить его ладонь. Он аккуратно переплетает их пальцы и задумчиво смотрит на собственные движения. Почему Шото так приятно касаться? Каждый раз, случайно или нет, его прикосновения кажутся успокаивающими, почти лечебными. С таким талантом нужно в целители идти, а не в герои. — Бакуго, ты ответишь на мой вопрос-то?       Шото вопросительно смотрит на него и Кацуки в который раз поражается его беспечности. У него сейчас тут сердце разорвется от вины перед ним и от ненависти к самому себе за то, что опять выпустил внутреннего берсерка, а тот умудряется оставаться в привычном русле своих эмоций и вести непринужденную беседу. Бакуго понимает, что извиняться дальше смысла нет. Тодороки беспокоит его состояние, а не собственное. И в который раз он чувствует, что не достоин его человечности. Но на вопрос отвечает. — Врачи обнаружили на снимках две аномалии. Первая — самая мерзкая. Один сосуд действительно медленно погибает. Но боль вызывает второй, который активно, но плохо качает кровь и давит на сердце. Третья, с рисунка того мужика, находится рядом со второй и на рентгене выглядит нормально, но они обещали проверить во время операции. — Значит, операция будет? — взволнованно вздыхает Шото. — Да, — кивает Бакуго, а затем сильно хмурится. — Но мама разнылась, что это открытая операция на сердце, а значит, это очень опасно. — Даже звучит страшно, — соглашается Тодороки. — Поэтому, походу, я полечу в Германию.       Шото расслабляет руки и они мертвым грузом повисают вдоль кровати. Кацуки отпускает его и встревоженно заглядывает в гетерохромные глаза. — Ты чего? — Ты уедешь?       Тодороки сводит брови домиком и расстроенно смотрит в ответ. Бакуго не понимает такую эмоцию. Он то ли беспокоится, то ли просто приуныл? Кацуки и невдомек, что Шото всего лишь будет его не хватать, ведь он был рядом почти каждый день. — В Германии делают лучшие операции на сердце, — поясняет Бакуго, а Тодороки вдруг смешно сжимает губы. — Без тебя тут будет скучно. — Ты раньше прекрасно без меня справлялся, — хмыкает Кацуки, но его удивляет обвиняющий взгляд разномастных глаз. — Это было раньше. Сейчас всё по-другому. — Когда я вернусь, всё тоже будет по-другому, — вдруг серьезно говорит Бакуго. — Ведь если операция будет успешной… — Тебе больше не будет больно, — договаривает за него Шото.       Кацуки смотрит в добрые серо-бирюзовые глаза и борется внутри со странным желанием обнять Тодороки. Никогда в жизни и ни при каких обстоятельствах с другими людьми этого желания не возникало. Бакуго почти чувствует себя некомфортно, когда вдруг замечает улыбку на вечно равнодушных губах.       Шото смотрит на него так, что хочется спрятаться. Взгляд слишком светлый и откровенный. В нем видно всю бурю эмоций, что переживает Тодороки. И почему вообще он считал его раньше безразличным ко всему придурком? Если внутри у него ураган из чувств. Просто эти чувства он никому не показывает. Кацуки ощущает, как его сердце больно защемляет, но это не физическая боль, а очередная боль сожаления. Он был первым, кому Шото по-настоящему открылся, и он же своими руками его оттолкнул. И с того, что он его так легко прощает, Кацуки чувствует себя еще хуже. Такую чистоту нельзя трогать грязными руками. Бакуго никогда не думал, что Тодороки Шото окажется в его глазах именно таким. Сопереживающим, наивным, робким и с такой широкой душой, что ее невозможно объять. Такому, как Кацуки, можно считать за чудо то, что такой человек находится рядом. Но, как обычно, он понимает это слишком поздно. Он унизил Деку, а теперь унизил и Шото. Выходит, ничему его жизнь не научила. А ещё все говорили, что он изменился. Может, он и научился закрывать рот, но не пришпорил взрывной темперамент. Если и это не изменится, второе извинение Тодороки больше не примет.       Бакуго бережно обхватывает ладони Шото своими и приподнимает, прижимая к неподвижным губам. Тодороки в мгновение вспыхивает румянцем и начинает заикаться. — Ба... Бакуго! Ты чего… — Я так чертовски виноват перед тобой, — тихо говорит он, скользя губами по костяшкам. — Обещаю, я исправлюсь. — Л… Ладно.       Кацуки отпускает его руки и смотрит на малиновые от смущения щеки и выпяченные вперед губы. Ну почему это всегда самое лучшее зрелище? Он осознаёт, что чувство внутри его груди сейчас напоминает восхищение. Он безгранично заворожен Шото и это, черт побери, худшее, что могло с ним произойти. — Дату операции назначат к понедельнику, — продолжает прерванную тему Бакуго и Тодороки благодарен ему за это. — То есть, всего через два дня? — Ага. Учитывая, что Айзава тоже решил подтянуть свои связи, думаю, что всё произойдет очень скоро. — Всё и должно произойти скоро, — неожиданно горячо выпаливает Тодороки. — Если твой умирающий сосуд вдруг…вдруг… — Не думай об этом, — в плечо Шото прилетает легкий отрезвляющий тычок кулака. — Бакуго, я переживаю, — внезапно даже для самого себя признается парень. — Это… — Кацуки теряется, но старается держаться. — Ничего со мной не случится! — Мы этого не знаем! А что если… — Ты всегда был таким паникером? — округляет глаза Бакуго. — Я сбежал с пятого этажа через окно, потому что мне привиделся мертвый брат, — напоминает ему Тодороки и Кацуки фыркает. — Как, кстати, успехи с этим? — Лучше, — уверенно кивает Шото. — Я едва его замечаю. Иногда мне кажется, что его совсем нет. — Это хорошо. Он всё еще выглядит как Даби? — Ага. — Ну, глядишь, скоро он совсем исчезнет. И будет тебе нормальная жизнь. — Я раньше… — начинает говорить Тодороки, который сам в шоке от своей искренности, но ему, почему-то, хочется сказать сегодня много вещей. — Раньше думал, что смогу это преодолеть и вернусь к нормальной жизни. А вот ты… Я думал, что нет пути избавить тебя от мучений, но, кажется, удача была на нашей стороне. — Тебе должно хватать своих переживаний, перестань трястись обо мне. — Я не могу, — вдруг слегка печально улыбается Шото, а потом вновь краснеет. — Мы ведь теперь друзья, разве не так? — Так, — кивает в поддержку Бакуго. — Значит, я имею право на свои переживания, — логически заключает Тодороки и Кацуки легко смеется. — Опять у тебя всё просто. — Ага, ничего сложного.       Они немного сидят, улыбаясь друг другу, а потом Бакуго осознает, что час уже поздний. Он поднимается с кровати и старается не замечать взгляд сожаления, которым провожает его Шото. — Мне нужно идти. Там, знаешь ли, в коридоре меня ждет Айзава. — А что он там делает? — ошарашенно спрашивает Тодороки. — Караулит, чтобы я не взорвал тебя. Мне за свое свинство светит отработка на две недели. — Тогда увидимся завтра? — спрашивает Шото, провожая его до двери. — Да, по-любому, — ухмыляется Кацуки и покидает его комнату.       Тодороки остается один в тишине своей комнаты и громко выдыхает в облегчении. Всё, самое трудное осталось позади. А впереди — еще более туманное будущее.