Рассвет на кончиках пальцев

      Весь четверг Бакуго отсутствует на уроках. Шото сидит, сжав зубы, весь день. Он знает, что сделал. И понимает, что теперь ему нечего и мечтать о дружбе с Бакуго Кацуки. Мицуки, узнав о том, что произошло, этим же утром забрала сына домой. Как Шото и догадывался, родители тоже не были в курсе того, что Кацуки мучается от болей. Это стало для семьи Бакуго откровением. И Тодороки стал тем, кто окончательно влез не в свое дело и вынудил взбешенного и очень-очень злого Кацуки поделиться с семьей состоянием своего здоровья.       Ночью Тодороки проснулся от того, что его дверь взорвали со стороны коридора. Бакуго, излучающий ауру холодной и неудержимой ярости, сбросил Шото с кровати и бил руками по всему, что мог достать. Шото не защищался, он принимал удар за ударом до тех пор, пока из носа не хлынула кровь, пока на ковер не выпал зуб, пока губы не разбились в кашу. — Двумордый ублюдок, сволочь, ненавижу тебя!       Слетевшиеся на шум одноклассники пытались унять Бакуго, который брыкался и орал, не давая никому скрутить себя. Всё закончилось, когда в комнату ворвались Айзава и Сущий Мик. Кацуки увели в учительскую, а Шото экстренно отвел в больничное крыло напуганный досмерти Киришима.       Ситуацию в глазах учеников ЮЭЙ поспешили замять. Посвященный в случившееся через родителей Бакуго учитель Айзава объяснил инцидент личными разногласиями студентов. И если половина класса в это поверила, то другая, в которой состояли Киришима, Каминари и Мидория, понимали, что случилось что-то действительно страшное. Кацуки, который несколько месяцев был едва ли не спокойнее самого Тодороки, вдруг срывается с цепи и избивает одноклассника. Одноклассника, который никогда не был замешан в личных делах других людей.       Шото быстро приводят в порядок, но остаток ночи он проводит в лазарете. В пятницу он не посещает занятия. Не хочет встречаться на них с Кацуки. Он не знает, как выдержать даже взгляд, не то чтобы весь день с ним в классе. Тодороки его не боится, он лишь чувствует вину за то, что сделал. Но он все еще уверен, что поступил правильно. Если жизни Кацуки что-то на самом деле угрожает, врачи об этом узнают и будут приняты меры. А если он поверил не тому человеку и ошибся, то виноват будет до конца дней, но зато Бакуго будет жив. Это и есть единственная цель Шото. Ему нужно, чтобы Кацуки был жив, и ему наплевать, если для этого нужно сделать что-то, за что его будут презирать до конца его дней.       Он сидит на подоконнике до поздней ночи, предаваясь разным мыслям. Новая дверь даже не скрипит от сквозняка и от этого он ощущает себя неуютно. В комнате неестественно тихо, а еще немного пахнет бетоном. Шото не слышит стука в дверь, слишком занят размышлениями. Поэтому, когда в его комнату заходят, он действительно удивляется.       Бакуго стоит у самого порога и смотрит в сторону. Взгляд бегает от одного предмета к другому, ни на чем не останавливаясь. Он тихо прикрывает за собой дверь и бросает кому-то в коридор через плечо «всё нормально, обещаю».       Тодороки сползает с подоконника и останавливается напротив гостя. Кацуки прокашливается, но не заговаривает. Шото видит, как на переносице глубоко залегли хмурые складки. Однако, Бакуго не злится. Шото, как обычно, пытается прочитать выражение, но ему так и не удается различить отдельную эмоцию. Похоже, он нервничает, но кто бы не нервничал после недавней сцены? — Тодороки, — говорит Кацуки и его голос срывается на шепот.       Он снова прокашливается, но от этого смелости не прибавляется. Бакуго пытается взять себя в руки. Он крепко сжимает кулаки и, наконец, поднимает взгляд алых глаз. В них Шото видит боль сожаления, оглушающую вину и ненависть к себе. Он почти не готов слушать его дальше, но бежать особо некуда. — Ты… — говорит Кацуки, эмоционально глядя в гетерохромные глаза. — Ты был прав.       Тодороки резко выпрямляет плечи и потрясенно смотрит в ответ. Бакуго уводит стыдливый взгляд в сторону и закусывает губу. Он не может смотреть Шото в глаза, но он должен. Он пообещал себе, что придет сюда и как следует извинится. Но он совсем забыл, каким ранимым выглядит Шото в его глазах. Этот человек страдал не хуже него самого последние две недели. Он через столько прошел и всё, что получил в итоге — травлю и неоправданную жестокость со стороны того, кто назвался его другом. Поэтому Кацуки заставляет себя посмотреть на Шото еще раз. На трясущиеся от нервов губы, на тревожный румянец на щеках, на наивные-наивные глаза, которых никогда не должны были касаться его кулаки. — Я не в праве просить тебя об этом, — тихо говорит Бакуго, с трудом выдерживая зрительный контакт. — Но я прошу тебя простить меня.       Он отходит на полшага назад и склоняет голову. Тодороки судорожно вздыхает и сцепляет между собой ледяные пальцы рук. Ему хочется, чтобы Кацуки поднял голову, но он отдает ему этот момент в качестве уважения. Когда Бакуго выпрямляется, он смотрит в разномастные глаза, явно борясь с угрызениями совести. — Тодороки, я… — Что сказали врачи?       Кацуки ошарашенно смотрит на него. Лицо Шото спокойное, привычно равнодушное. Лишь трепещущие ресницы выдают нервное состояние. Бакуго начинает говорить, но давится воздухом. — Ты… Я тут пытаюсь извиниться, а ты спрашиваешь, что сказали врачи? — наконец выдавливает он из себя. — Я принимаю твои извинения, что сказали врачи? — торопит его жестом ладони Шото. — Они… Я… — Бакуго, — зовет его Тодороки и тот сразу же выпрямляется по струнке. — Присядешь?       Он указывает на кровать и Кацуки покорно идет туда. Когда он опускается на мягкое одеяло, он ожидает, что Шото сядет напротив на стуле, но тот садится рядом и всем корпусом поворачивается к нему. Бакуго в смятении отводит взгляд, Тодороки слишком близко, а ему и так чересчур неловко. Но того, кажется, вообще не заботит их положение. — Бакуго, — снова говорит он и пытается вернуть контакт глаз. — Я не злюсь на тебя. — Как ты можешь не злиться?! — моментально выходит из себя Кацуки и эмоционально всплескивает руками. — Я избил тебя, я… — Ну и что? — равнодушно пожимает плечами Шото. — Мы тысячу раз дрались. — Дрались, но ты-то в этот раз даже не защищался! — кричит Бакуго и не замечает, как его руку накрывает другая, успокаивая. — Я просто… Я просто, блять, чуть не прикончил тебя! И ради чего?.. — Бакуго, ты преувеличиваешь, — большой палец гладит тыльную сторону ладони и Кацуки, наконец, замечает прикосновение. — Если бы я был ни в чем не виноват, я бы дал отпор. Ты не избил меня, это я позволил тебе себя избить. Я не хрупкая принцесса, я тоже умею драться. — Нет, — мотает головой Кацуки и вцепляется в чужую ладонь мертвой хваткой. — Ты, думаешь, что виноват, раз растрепал старухе то, что я скрывал от нее сто лет, но ты же… Ты же просто хотел помочь, а я… — А ты не был готов к помощи, я это понимаю, — кивает Шото, поглаживая подушечками пальцев напульсник. — Тебе нужно было время, а я поторопился и переступил твои личные границы. — Нет, — отвечает Бакуго и прижимает его ладонь к груди. — Даже не пытайся обесценить мой поступок. Я не справился с собой и поднял на тебя руку. — Ничего, так бывает. — Перестань! — рявкает Кацуки и обхватывает его ладонь еще крепче. — Это и хуже всего! То, что ты считаешь нормальным такие мои выходки! — Бакуго, всё позади, — говорит Шото и протягивает вторую ладонь, чтобы убрать с алых глаз челку.       Кацуки отчаянно выдыхает и прислоняет лоб к его плечу. Кто еще здесь упрямый? Тодороки с готовностью обхватывает жесткие светлые волосы и утешающе проводит вниз по прядям. — Клянусь тебе, — серьезно говорит Бакуго. — Я больше никогда не сделаю тебе больно.