Рассвет на кончиках пальцев

      Шото прекрасно осведомлен о своем положении на данный момент. Он проснулся, сейчас явно ночь и, судя по тому, как его одолевает тревожность, на него снова кое-кто смотрит. Он собирается с духом еще несколько секунд, а затем открывает глаза. Но перед ним никого нет. Тодороки глупо хлопает ресницами и садится на постели. Как это? Где Тойя? Он оглядывает комнату и его сердце в миг обрушивается в пятки. В темноте комнаты кто-то сидит у шкафа. Дыхание сбивается и он чувствует подступающую панику. Стоп-стоп-стоп, он просто видит то, чего нет.       Тодороки приглядывается и думает, что теперь-то он точно сошел с ума. Что возле его шкафа делает Бакуго Кацуки? Он оглядывается и думает о том, что если Тойи нет, то, может ли так быть, что Бакуго заменил его в галлюцинации? Спросонья он едва соображает, но понимает, что может двигаться. Образ Кацуки его не пугает и он приближается, чтобы сесть напротив него на корточки. Шото слегка склоняет голову и смотрит на расслабленное спящее лицо. Лунный свет выделяет двумя яркими штампами мешки под глазами, но в остальном Бакуго выглядит вполне нормально. Он думает, что галлюцинация очень даже похожа на реальность. Ведь он может слышать чужое дыхание, чувствовать уже привычный горький древесно-ягодный запах парфюма Кацуки. Интересно, что будет, если дотронуться до проекции?       Шото протягивает вперед слегка дрожащую руку, но ему не страшно. Это же Бакуго, пусть это галлюцинация, он не испугается, даже если произойдет внезапное нападение. Ладонь останавливается возле щеки. Вот это да, он даже может чувствовать его тепло. Секунда — и кончики пальцев касаются мягкой кожи на скулах.       Они подскакивают с места одновременно и синхронно хватаются за сердце. Шото отпрыгивает на метр, а Бакуго с треском бьется головой о ручку шкафа. — Блять! — вскрикивает он, запуская ладонь в светлые волосы. — Бакуго! — не своим голосом вскрикивает Тодороки и тычет в его сторону пальцем. — Ты настоящий! — Как больнооо, — протягивает Кацуки, а потом смотрит на парня. — Конечно я настоящий, черт побери! — Я думал, ты мне привиделся, — бормочет Шото, успокаивающе гладя самого себя по груди. — Извини, — вдруг говорит Бакуго, потому что действительно испытывает стыд. — Я напугал тебя, меня не должно было здесь быть. — А что ты… Что ты тут делаешь? — робко спрашивает Тодороки.       В темноте этого не видно, но щеки Кацуки вспыхивают красным. Знал бы он сам, зачем приперся сюда. Еще и умудрился уснуть на полу. — Я… — начинает он, а затем понимает, что понятия не имеет, что ответить. — Мне лучше уйти.       Он тут же срывается с места и юрко выскальзывает за дверь. Шото борется с желанием догнать его, но в итоге не решается. Ему, в общем, не важно, по какой именно причине Бакуго оказался здесь, он лишь хотел узнать, не сильно ли он ушиб голову. Но, судя по скорости, с которой он сбежал, с ним всё в порядке.       Тодороки тихонько прикрывает распахнутую дверь и тут же зажимает нос пальцами. Как же воняет. Он оборачивается на окно и замечает, что забыл открыть его на ночь. Он идет туда, стараясь даже не вдыхать вонь в комнате. Почему вдруг запахло так, будто у него под кроватью сдохла кошка?       Пальцы Шото замирают на ручке, когда он видит, как две обугленные ладони цепляются за карниз за окном. Он никогда не перепутает эти руки с другими. Голые костяшки без плоти, висящий на ниточке кожи ноготь и окровавленные кончики выживших пальцев. — А вот и ты, — выдыхает Тодороки и намеренно вдыхает как можно глубже.       Ему кажется, что он вот-вот закашляется, воздух настолько зловонный, что от этого слезятся глаза. Шото смотрит на безжизненные пальцы цепляющихся за выступ рук и начинает считать. — Как там было, — бормочет он, не отрывая взгляда от окна.       Он вспоминает видео, которое недавно смотрел. Вдохнуть, считая до четырех, задержать дыхание на 7 секунд, медленно, словно дуешь в соломинку, выдохнуть за 8 секунд. Тодороки решается на отчаянный шаг и закрывает глаза, чтобы сконцентрироваться на дыхании. Он старается считать секунды, а не думать о том, что может ждать его, когда он откроет глаза.       Техника работает и Шото это понимает, потому что его тело не парализовано, он способен двигаться и уже даже почти успокоился. Досчитав последнюю секунду, он открывает глаза. Тойя сидит на карнизе за окном и заглядывает в комнату. — Может, ты и прав, — дрожащим голосом говорит Шото. — Давно мы не виделись.       Он снова закрывает глаза и считает.

***

      Шото не сомкнул глаз до самого утра. Навязчивая галлюцинация преследовала его почти до рассвета. Исчезла она только тогда, когда Тодороки осмелился открыть окно. Он сделал этот безумный шаг лишь потому что уже не знал, что мог сделать еще. Если Тойя хотел зайти, пусть заходит.       Когда он шел на уроки, то предполагал, что уже совсем рехнулся. Чем он думал, когда открывал окно? Но он осознавал, на что рассчитывал. Он решил, что если галлюцинации неизбежны, то к ним нужно привыкнуть. Если Тойя станет для него просто посетителем, а не призраком, который вселяет в него ужас, у него больше шансов избавиться от него.       Шото засчитал это за прогресс, учитывая то, как еще пару ночей назад от сходил с ума от пытливого взгляда брата, и как постыдно плакал в руках Бакуго. Его передернуло от этой мысли. Что вообще о нем после всего этого бреда думает Кацуки?       Уроки он отсиживает нетерпеливо. К тому же, очень сильно отвлекает постоянный подозрительный взгляд Айзавы, который курсирует от него к Бакуго. Кацуки весь день тише воды, ниже травы. Шото почему-то уверен, что он тоже не спал до утра с тех пор, как они неловко разошлись. Нужно будет с ним поговорить. Но сейчас…       После занятий Тодороки переодевается и направляется на окраину города. Он покупает цветы и ловко перепрыгивает через невысокий забор, когда убеждается, что на него никто не смотрит. Просто так быстрее.       Он неторопливо идет мимо незнакомых могил, пока не находит нужную ему. На надгробии даты жизни и смерти, а сверху фотография Тойи. Та самая, которая стояла у них дома на алтаре. На ней Тойя еще совсем ребенок. — Я не знаю, какие цветы ты любишь, поэтому взял те, которые нравятся мне.       Шото кладет на могилку букет ландышей. Он аккуратно присаживается рядом и долго смотрит на черно-белую фотографию. Внезапно накатывает желание поговорить с братом и Шото собирается с мыслями. — Все скучают по тебе. Особенно мама.       Памятник не отвечает, лишь ветер нежно колышет лепестки свежего букета. — Может, если бы всё закончилось иначе, — говорит Шото и его голос надламывается. — Мы могли бы, ну, знаешь, снова стать семьей.       Он чувствует, как к горлу подступает ком. На самом деле, он хочет сказать не это. Давно, очень давно он хочет сказать совсем другое. — Прости меня, — шепчет Шото и на землю падает горячая слеза. — За то, что не справился и позволил тебе умереть. Прости, Тойя.       Он плачет, спрятав лицо в ладонях. Ветер поднимается и ласково лижет мокрую от слёз кожу. Шото стирает остатки влаги рукавом и снова любуется фотографией. — Увидимся еще, братец.       Шото говорит это, но не уходит. Он смотрит на памятник, пока вдруг не ощущает дуновение ветра возле левого уха. Он переводит взгляд и замечает, как на его плече лежит бледная мужская ладонь с обожженной кожей на запястье. Прикосновение не чувствуется, лишь ворох мурашек заползает за шиворот. Но Шото не боится. Он остается на кладбище еще какое-то время.