Рассвет на кончиках пальцев

      Шото позволяет снова увести себя в больничное крыло. Бакуго молчит, закидывает его здоровую руку на свои плечи и помогает идти. Тодороки благодарен ему за помощь, но в горле застрял ком и он не может ничего сказать, продолжая бороться с рыданиями. Кацуки осторожно усаживает его на больничную койку и впервые заговаривает. — В больницу поедешь? — Нет. — Я так и подумал. Плечо вывихнуто, но можно вправить.       Шото понимает, поэтому кивает. Бакуго смотрит на него неуверенным взглядом. — Я никогда этого раньше не делал, — предупреждает он. — Ты доверяешь мне?       Шото смотрит в алые глаза и снова кивает. Кацуки волнуется, это заметно, но глаза полны решимости. Он стягивает с Тодороки футболку, настойчиво давит на грудь и укладывает на спину. Затем обхватывает предплечье и сгибает локоть. Бакуго начинает медленно вращать сустав и Шото тихо всхлипывает от боли. Пытка заканчивается, когда Кацуки делает резкое движение и раздается мерзкий щелчок. Шото вскрикивает и хватается за руку на его плече. Бакуго успокаивающе похлопывает его по ладони и другой рукой стирает выступивший на собственном лбу пот. Он хочет устало привалиться к кровати, но колено Шото кровоточит и нельзя оставлять всё как есть. — В этот раз зашьем, — кратко сообщает Кацуки и уходит в сторону кабинета Исцеляющей Девочки.       Раздается негромкий взрыв и стук замка об пол. Шото не оборачивается, лишь массирует больное плечо. Он бросает взгляд на ногу и видит, как сбился с колена бинт, как кровь смешалась с грязью, как она течет на белую простынь. Он откидывает голову назад и просто ждет.       Бакуго возвращается через пять минут со всем необходимым. Он раскладывает стерильные предметы вокруг ноги Тодороки и сосредоточенно совершает аккуратные движения. Смачивает ватные диски, бинты, нетвердой рукой пытается попасть нейлоновой нитью в ушко иголки, но у него получается. Он долго обрабатывает рану под болезненные шипения Шото, а потом надевает медицинские перчатки и застывает с иголкой в руке. Он смотрит в страдающие гетерохромные глаза и всем нутром ощущает тошнотворное переживание за человека на койке. — Будет больно, — говорит Бакуго и наклоняется над разбитым коленом.       Первый стежок взрывает перед глазами искры. Шото вцепляется зубами в зажатый между губ бинт, который вложил Кацуки. Шото часто дышит и глушит стоны боли в этом бинте. Бакуго ускоряется и зашивает рану трясущимися руками. Выходит слишком неаккуратно, но он никакой и не медик. Слезы струятся по вискам Тодороки и тонут в белоснежной больничной подушке. Он терпит изо всех сил, стараясь не дергать ногой.       Когда Бакуго заканчивает, он уже привычным движением перевязывает рану, затем бросает в мусорку перчатки и достает из блистеров две разные таблетки. Он вытаскивает бинт изо рта Шото, приподнимает его голову и кладет между пересохших губ лекарства. — Вот эту выпей и вот эту, — говорит Бакуго, запрокидывая голову Тодороки, чтобы проглотил таблетки.       Шото делает как велено и откидывается назад на кровати, тихонько постанывая в подушку. Хоть повреждены были всего две части тела, Шото кажется, что болит всё. Нога горит, плечо ноет, а голова опухла от рыданий и ощущается тяжелее земного шара.       Они проводят очень много времени в тишине, ожидая, когда подействует обезболивающее и когда Тодороки сможет неуклюже сесть на кровати. Когда они встречаются взглядами, Шото виновато закусывает губу. Он не знает, что сказать. Подходит примерно всё от «спасибо» до «прости», он лишь не догадывается, с чего начать. — Останься сегодня здесь, — советует Бакуго. — Исцеляющая Девочка придет рано утром и залечит тебя.       Кацуки поднимается и уже собирается отойти от койки, как в его запястье намертво вцепляется ледяная рука. — Нет! — в панике вскрикивает Шото и моментально стыдится своей вспышки.       Он убирает руку и прижимает ее к груди, пряча лицо. Бакуго смотрит на него полными смятения глазами, но прекращает попытки отступить. Он просто взглянул на растрепанные по подушке красно-белые волосы, на зареванное лицо, на изуродованное колено и покрасневшее плечо. Остаться в стороне тут сможет только бессердечный урод. — Эй, — зовет Кацуки и Шото возвращает робкий взгляд разномастных глаз. — Я останусь здесь с тобой, если ты объяснишь мне, какого хрена с тобой происходит.       Это честно и Шото это понимает. Если Бакуго и мог проигнорировать чьи-то слезы и разбитое колено, то сегодняшняя картина как минимум тянет на один неловкий разговор. Тодороки кивает и двигается чуть в сторону на кровати. Он перекрывает кровавое пятно другой ногой и приглашает Кацуки сесть рядом.       Бакуго опускается и с тревогой заглядывает в серый и бирюзовый глаза. Не нужно быть гением, чтобы понять — Тодороки в ужасе и одновременно испытывает стыд. Разговор явно пойдет о личном, а это значит, что нужно выступить хорошим слушателем. Поэтому Кацуки не торопит своего собеседника и ждет, когда Шото будет готов ему открыться.       И он это делает. Рассказывает Бакуго о своих видениях, о том, что записался на прием, о том, что до смерти перепуган и боится спать. О том, что боится Тойи и теперь боится самого себя. Еще одна такая ночь его вполне может и угробить. Он также рассказывает о том, что больше всего его пугает близость Тойи к нему самому, что каждую ночь он приближается или пугает его еще сильнее.       Кацуки слушает не перебивая. Его глаза застывают в выражении глубокого потрясения и он молча принимает информацию, складывая по кусочкам в логическую цепочку то, что видит в Тодороки каждую ночь. — Это может быть квирк или просто помешательство, — заканчивает свой длинный монолог Тодороки. — Поэтому мне надо дожить до среды, чтобы понять, что происходит. — Это… Просто пиздец какой-то, — выносит свой вердикт хриплым голосом Бакуго. — Согласен, — горько кивает Шото. — Наверно, я просто сошел с ума. — Нет, — уверенно говорит Кацуки и смотрит прямо в глаза. — Что бы это ни было — это пройдет. — Ты ведь этого не знаешь, — шепчет Тодороки усталым голосом. — Не знаю, но интуиция меня никогда не подводит, — самодовольно отвечает Бакуго.       Они немного молчат. Кацуки не знает, как выглядел Тойя перед смертью, но догадаться может. От одних только мыслей об этом мурашки бегут по коже, а если представить себя на месте Шото, то становится еще более жутко. — Бакуго, — зовет его слабый голос.       Кацуки оборачивается и вглядывается в полуприкрытые потухшие глаза. Тодороки выглядит изможденным и изрядно потрепанным, но упрямо остается в сознании. — Да? — Почему ты не спишь по ночам?       Вопрос прямой и от него легко уйти. Они оба это понимают, но Шото рассчитывает на откровенность хотя бы этой ночью. Слишком много случилось, и Тодороки просто хочет знать, почему его спаситель всегда оказывается рядом в нужный момент. И от чего этот самый спаситель мучается каждый день.       Бакуго рефлекторно хватается за грудь и прижимает кулак к солнечному сплетению. Этот жест не уходит от Шото и его взгляд становится настойчиво вопросительным. Кацуки сглатывает и решается на честность. В конце концов, он тоже очень сильно устал. — Оно болит, — тихо сознается Бакуго, сжимая майку на груди. — Всегда болит ночью.       Шото знает эту историю. Историю о том, как сердце Кацуки собирали по кусочкам прямо на поле боя. О том, как он ринулся в новое сражение, едва вернувшись с того света. Тодороки никогда не думал о том, какие последствия это понесло за собой, но теперь он начинает понимать, через какой ад пришлось пройти Бакуго. И уже его изменившееся поведение не кажется слишком странным. Некоторые вещи меняют человека навсегда, и война — одна из этих вещей. Так же, как и боль. Так же, как и смерть, пусть и временная. — Мне жаль, — прошептал Шото, глядя в пустые алые глаза. — Ага, — отвечает Бакуго и поджимает губы. — В полнолуние вообще кажется, что вот-вот сдохну, поэтому в последние ночи я спускался в гостиную. — Это можно как-то исправить? — с надеждой спрашивает Тодороки. — Обезболивающие помогают, но подсаживаться на них у меня нет желания. — Понимаю, — кивает Шото, снова прикрывая глаза. — Поспи, — говорит Бакуго и поднимается. — Я посижу с тобой. — А как же ты? — Я тоже рано или поздно усну, — хмыкает Кацуки. — Просто лягу на соседнюю койку. Не бойся, я обещал, что не уйду. — Спасибо. — Не за что, всё равно нам завтра вдвоем пизды получать, зачем куда-то для этого ходить?       Шото тихо хихикает в подушку и его веки окончательно смыкаются. Кацуки неслышно выходит из больничного крыла и бегом бросается в гостиную. Он подбирает свой плед с дивана и возвращается назад, чтобы укрыть Тодороки. Сам он опускается на кресло у кровати, аккуратно укладывает руки и опускает на них голову, утыкаясь макушкой в бедро Шото. Через какое-то время он тоже засыпает.