Потерянные мечты

Сириус стоял у ворот, ведущих к поместью его деда в Суррее, И чувствовал себя незваным гостем в собственном прошлом. Он не мог вспомнить, когда был здесь в последний раз — возможно, на одном из тех вымученных семейных праздников, которые он терпеть не мог, еще до своего побега. Воздух здесь пах по-другому — не пылью и тоской Гриммо-плэйс, а влажной землей, хвоей и горьковатым ароматом увядающих цветов, которые когда-то с такой любовью высаживала его бабушка.  Он трансгрессировал сюда несколько часов назад и с тех пор прятался в зарослях запущенного сада, наблюдая за домом. Без заботливой руки бабушки сад одичал. Плетистые розы, некогда аккуратно подвязанные к опорам, теперь буйно разрослись, образуя непроходимые джунгли. Каменные статуи покрылись мхом, а фонтан стоял сухой и треснутый. Это был памятник былому величию, медленно поглощаемый временем. Время от времени в одном из окон мелькала высокая, прямая как палка фигура Арктуруса. Он постарел, лицо его покрыли глубокие морщины, но в осанке по-прежнему читалась несгибаемая воля. Он передвигался по комнате, гордо опираясь на резную трость, — одинокий страж в опустевшей крепости.  И Сириус, затаив дыхание, наблюдал. В груди клубилось странное, почти детское чувство страха. Он боялся появиться на пороге. Боялся увидеть в глазах деда холодное разочарование, которое сопровождало Сириуса все его детство в кругу семьи. Боялся услышать горькое: «Я же предупреждал тебя, мальчик. Я говорил, что твой бунт, твои друзья-грязнокровки приведут тебя к краю пропасти. И вот ты где — беглый преступник, оборванец, отщепенец». Двенадцать лет в Азкабане и почти два года в бегах не смогли убить в нем эту старую, глубоко запрятанную неуверенность. Поэтому Сириус, заранее превратившись в пса, сидел среди заросших кустов и занимал позицию наблюдателя. В какой-то момент Сириус решил, что поступает глупо. Чего он боялся? Появиться на пороге деда? Да что за бред? Даже если тот ему не будет особо рад или же начнет читать нотации в стиле «я был прав», Сириус просто развернется и уйдет. Как всегда и делал. Блэк принял человеческий облик и направился к дому. Шаги его по гравийной дорожке прозвучали оглушительно громко в звенящей тишине. Он подошел к тяжелой дубовой двери с потемневшим от времени семейным гербом. Рука сама потянулась к звонку, но он остановил ее. Вместо этого он просто толкнул дверь. Она бесшумно поддалась.  Внутри пахло старой древесиной, воском для полировки и тем особым, ни на что не похожим запахом старины и одиночества. Он ступал по знакомому паркету бесшумно, словно вор, собравшийся стащить столовое серебро, а не навестить родного деда.  Он застал его в гостиной. Арктурус сидел в своем кресле у потухшего камина, спиной к двери. Изящная дымящаяся трубка была зажата в его пальцах. — Я уж думал, ты никогда не решишься зайти, — раздался его низкий, узнаваемый голос, грубый от возраста и табака. Он не обернулся. — Чего ты мялся в саду, как первокурсник перед Распределяющей Шляпой? Целых два часа. Недостойно Блэка. Сириус замер на пороге, его кровь на мгновение застыла в жилах. Он знал. С самого начала знал. Но как? Он знал, что он анимаг? Неужто Реджи проболтался?  — Признаться честно, — продолжил Арктурус, наконец медленно поворачиваясь в кресле, его пронзительные серые глаза, точь-в-точь как у Сириуса, уставились на внука, — я приятно удивлен. Я-то всегда считал тебя этаким... блестящим раздолбаем. Одаренным, но безответственным. А оказывается, ты все это время прикидывался. — Он выпустил струйку дыма. — Освоить анимагию под силу только по-настоящему сильному волшебнику. Сильному духом. Упорному. Молодец. Сириус стоял, не в силах пошевелиться, ощущая, как под этими словами тает ледяная глыба, что он годами носил в груди. Похвала. От Арктуруса Блэка. Он не мог в это поверить. — Ты так и будешь стоять в проходе, словно привидение, которого забыли пригласить на пир? — голос деда снова стал привычно громовым, вернув Сириуса в реальность. — Садись уже! Винки!  С тихим хлопком появилась старая, вся в лохмотьях домовиха, ее огромные глаза расширились при виде Сириуса. — Винки, неси огневиски! Самый старый, что есть в погребе, — скомандовал Арктурус, и в его глазах мелькнула редкая искра. — У меня внук... из тюрьмы вышел. Надо отметить. Сириус, наконец заставив ноги двигаться, прошел и опустился в кресло напротив. —Так-то я сбежал, а не вышел, — поправил он, стараясь вернуть себе привычную браваду, но голос прозвучал слабее, чем он хотел. Арктурус изучающе посмотрел на него поверх трубки. — Сбегают, мой дорогой, виновные, — произнес он весомо. — А ты... ты вышел. Пусть и не по решению властей.  — С чего ты взял, что я не виновен? — вырвалось у Сириуса, старый, горький демон заставил его сказать это. — Все доказательства были против меня. Весь мир верил в это. — Если бы ты действительно был предателем и убийцей, коим тебя выставили, то ты бы так не подставился, — отрезал Арктурус, его взгляд стал жестким. — Блэки никогда не подставляются сами. Мы неуловимы, если этого хотим, — Он отхлебнул из бокала, который тут же появился на столике рядом. — Расскажешь, как тебе удалось провернуть трюк с побегом?  — Анимагическая форма помогла, — ответил Сириус, тоже делая глоток. Огненный виски обжег горло, согревая изнутри. Арктурус довольно хмыкнул, и углы его строгого рта дрогнули. — Твоей бабушке понравился бы такой фокус, — сказал он, и его голос неожиданно смягчился, в нем послышалась та редкая нота нежности, которую Сириус слышал лишь по отношению к ней. — Она всегда обожала все необычное, все, что выходило за рамки. Любила говорить, что магия — это не только свод правил, но и искусство. Думаю, она гордилась бы тобой. И в этот момент что-то щелкнуло внутри Сириуса. Напряжение начало медленно отступать. Он откинулся на спинку кресла, и его плечи наконец расслабились. Как это ни было парадоксально, в этом мрачном, наполненном призраками прошлого доме, он впервые за долгое время почувствовал себя... просто Сириусом. Не беглецом, преступником или убийцей. А просто внуком. Мальчишкой, у которого, как ни крути, все еще есть семья. Пусть и крошечная, пусть и изломанная. Они просидели так до глубокой ночи. Огонь в камине весело потрескивал, отбрасывая танцующие тени на стены, увешанные портретами спящих предков. Они говорили о бабушке — о ее эксцентричных нарядах, о ее смехе, который мог заполнить собой всю комнату. Вспомнили родителей Сириуса — холодную, честолюбивую Вальбургу и вечно непоколебимого Ориона, который умер, для сильного волшебника, слишком рано. И как это было прискорбно — от обычной остановки сердца. Крепкое сердце Ориона не выдержало потери двух сыновей. От этого что-то больно кольнуло внутри Сириуса. Он не хотел, чтобы так… Он не хотел, чтобы его родители постарели на десятки лет за одно мгновение и умерли не от старости, не от какой-то беспощадной болезни, а просто от горя. От потерь.  Они говорили об Ариэль. Арктурус с гордостью рассказывал о внучке, которая однозначно пошла в их породу. Они затронули и Реджи, его свадьбу с Ви, и в голосе Арктуруса послышалась грусть — он видел в младшем внуке больше фамильного сходства, но и его судьба оказалась трагичной. Разумеется, разговор зашел о Волан-де-Морте. И здесь, несмотря на все разногласия, они сошлись в одном главном. — Ариэль должна быть как можно дальше от всего этого, — с силой постучал тростью о пол Арктурус, его брови грозно нахмурились. — Эта война не ее дело. Она не должна быть к ней причастна. Не должна повторять судьбу родителей.  — Ты сам сказал, что она в Блэков, — горько произнес Сириус. — Она упряма, она даже слушать не станет о побеге. И я… я боюсь, что если она узнает, кто виноват в смерти ее матери, что этот человек сейчас на свободе, она… она захочет отомстить. А месть нас, Блэков, никогда не доводила до добра… И я тому пример. Но со мной-то уже ничего не поделать. Я только и могу, что жить местью. Для Ари я такого бы не пожелал. Но разве она будет слушать?  — Тогда мы должны сделать все, чтобы оградить ее, — непреклонно заявил старик. — Я чувствую приближение войны, Сириус. В воздухе. Даже такие старые отшельники, как я, кто давно отказался выбирать сторону, чувствую ее приближение. И Асцелла… Мерлин… она не должна жить под одной крышей с тем, из-за кого, скорее всего, погиб ее отец. Если бы у Регулуса был гроб, он бы точно в нем перевернулся, узнай о том, что его дочь живет в одном доме с этим тираном. Малфои… Они были хорошей защитой для девочки раньше, но сейчас… сейчас Люциус просто будет пресмыкаться перед своим хозяином. Делать все, ради него. Для Асцеллы там больше небезопасно. Да кто будет в безопасности рядом с главным врагом Магической Британии!? Сириус смотрел на пламя в камине и кивнул. Впервые за много лет он был не один в своем предчувствии надвигающейся бури. И в этой тихой, наполненной воспоминаниями гостиной, эта мысль была одновременно пугающей и странно утешительной. — Я поговорю с ней еще раз, — заявил Сириус. — Буду настаивать, если нужно, чтобы увести ее. И… кстати о Волан-де-Морте… ты знаешь или догадываешься, как он мог воскреснуть? Это же невозможно, противоестественно!  Арктурус помрачнел, отвернувшись к камину.  — Есть такая штука как крестраж… Это очень, очень темная магия. Ни один, даже самый любитель темных искусств, не подписался бы на такое. Но Волан-де-Морт… скорее всего, он воспользовался именно этим способом. Искалечил свою душу и расколол ее, чтобы вновь вернуться и попытаться захватить власть.   — Крестраж? — нахмурился Сириус. — Не слышал о таком…  — И слава Мерлину! — воскликнул Арктурус. — О таком даже читать противно, не то что прибегать к использованию.  — А… крестраж можно сделать только один? — задал растерянно вопрос Сириус и сразу же поймал ошеломленный взгляд деда. — Я имею в виду, что если он сделал больше одного? И если с помощью одного уже воскрес… То вдруг если его все-таки получиться убить, где гарантия, что он не вернется вновь? Что если он будет возвращаться снова и снова. Терроризировать магический мир целую вечность?  — Надеюсь, твои слова останутся лишь предположениями, — тяжело вздохнул Арктурус, но был видно, что он глубоко задумался. Задумался о том, о чем даже помыслить не мог. Больше одного крестража… да это же… такое бесчеловечие… такая жестокость к самому себе. Не мог же Волан-де-Морт пойти на такое? Или мог? 

***

Воздух в заброшенном классе был густым и сладким от пыли, пронизанной лучами заходящего солнца. Ари и Гарри, как всегда, нашли убежище в этом уголке забытого мира, где их существование сводилось лишь к шепоту, дыханию и прикосновениям. Последние полчаса растворились в бесконечном поцелуе, прерываемом лишь для того, чтобы, запыхавшись, прижаться лбами и снова погрузиться в пучину чувств. Его руки жгли ей бока через тонкую ткань рубашки, ее пальцы запутались в его темных, вечно непослушных волосах. Мир сузился до точки соприкосновения их губ — горячих, влажных, безраздельно преданных друг другу. Все было хорошо до того момента, пока Гарри внезапно не отпрянул, будто его ударили током. Его лицо побелело, глаза остекленели от невыносимой агонии. Он схватился за лоб, за тот самый, ненавистный шрам, впиваясь пальцами в кожу, словно пытаясь вырвать кого-то изнутри. — Гарри! — его имя сорвалось с ее губ испуганным, дрожащим выдохом. Он не слышал ее. Он был где-то далеко, в мире боли и тьмы. Его тело согнулось в судороге, по лицу струился пот, смешиваясь со слезами, которые он, казалось, даже не замечал. Звук, вырвавшийся из его горла, был похож на хрип раненого зверя. — Гарри, что с тобой? Говори же! — Ари, наконец преодолев оцепенение, рванулась к нему, но не решаясь прикоснуться, боясь сделать еще больнее. Он медленно, мучительно выпрямился, дыхание было рваным и хриплым. — Сириус... — прохрипел он, и в этом одном слове звучала вся вселенская тоска. — Он... в беде. Волан-де-Морт... на него напал... они в Министерстве.  — Что? — Ари почувствовала, как пол уходит из-под ног. Мир закачался. — Сириус? Но... с чего ты взял? Он посмотрел на нее мутными, невидящими глазами, все еще находясь наполовину в своем кошмаре. — Видения... — его голос был глухим шепотом. — Когда болит шрам... я иногда вижу... то, что видит он. Так было с мистером Уизли. Я видел это! Змея... атаковала. И это оказалось правдой. Значит, и сейчас... Сириус в смертельной опасности. Он может умереть! Сейчас, пока мы тут говорим! Он резко рванул с места, словно пружина, его движения были порывистыми и неуклюжими. Но Ари была быстрее. Она вцепилась в его руку, ее пальцы сомкнулись на его запястье с силой отчаяния.  — Стой! Подумай, Гарри, пожалуйста! — ее голос дрожал, в глазах стояли слезы. — А если это ловушка? Вдруг он знает о вашей связи! Он может манипулировать тобой через нее! Или... или видение ошибочное? Ты не можешь вот так броситься в неизвестность! — Нет! — крик Гарри прозвучал как удар хлыста, от которого она вздрогнула. В его глазах пылал огонь ярости и паники. — В прошлый раз все было правдой! И если я сейчас промедлю, если я буду сидеть сложа руки, а его... его будут пытать... или убьют... Я этого не переживу! Мне нужно к нему! Сейчас же! — Подожди! — умоляла она, тараторя, пытаясь вложить в слова всю свою тревогу. — Может, мы попытаемся связаться с ним через зеркало? Может, с ним все в порядке? Или же если он не ответит, то тогда уже что-то предпринимать. — И сколько еще времени пройдет, пока мы свяжемся с ним? — вспыхнул Гарри, начиная терять терпение. — А если он не ответит? И с ним что-то случится? Каждая минута на счету! Мое зеркало осталось в Норе, а тебе до подземелий далеко. Я не могу так долго ждать.  Он тяжело дышал, его грудь вздымалась, а взгляд был диким и отчаянным. Внезапно, в этом хаосе, наступила странная, звенящая пауза. Он шагнул к ней, его руки грубо впились в ее плечи, и он прижался к ее губам в коротком, жгучем, отчаянном поцелуе. В нем не было нежности, лишь соль ее слез и привкус его собственного страха. Затем он отстранился. Его ладони мягко, почти с благоговением, прикоснулись к ее щекам, контрастируя с яростью секунду назад. — Не волнуйся, — прошептал он, и в его голосе вдруг появилась обманчивая, хрупкая уверенность. Он смотрел прямо в ее глаза, пытаясь вселить в нее веру, которой, казалось, не было в нем самом. — Все будет хорошо. И со мной, и с Сириусом.  И прежде чем она успела что-то сказать, выдохнуть, удержать, он резко развернулся и выбежал из класса. Дверь с грохотом захлопнулась, эхо прокатилось по пустым стенам. Ари осталась стоять одна. Тишина, когда-то бывшая такой уютной, теперь давила на уши. Воздух, еще недавно такой теплый от их дыхания, резко остыл. Она медленно опустилась на колени, обхватив себя руками, пытаясь унять дрожь, пробиравшую до костей. В ушах звенело, а внутри нарастало леденящее душу чувство беспокойства, переходящее в животный ужас. Ари боялась, что видение Гарри может оказаться правдой и тогда… тогда она может потерять еще одного близкого ей человека. Своего дядю, которого лишь недавно обрела.  Мысли Ари унеслись к родителям, и вдруг ее словно током прошибло. Что она делает? Сидит на запыленном полу, как беспомощный ребенок, и разводит слюни? Разве ее мать позволила бы ей такое? Она была сильной и храброй девушкой, которая даже под пытками не позволила Лестрейнджу забраться ей в голову. Разве отец, столкнувшись с угрозой, склонял голову и выл от беспомощности? Нет. Ее родители были сильными, несгибаемыми, и она не могла позволить себе быть слабой и никчемной. Словно подхлестнутая невидимым кнутом, Ари резко вскочила на ноги. Она с силой вытерла ладонью мокрые щеки и  вздернула подбородок с новой, острой решимостью. Слабость уступила место ярости — ярости на ситуацию, на Волан-де-Морта, на Гарри за его безрассудство и на саму себя за эту мгновенную потерю контроля. Она — Ариэль Блэк. Асцелла Блэк. И Блэки не рыдают. Блэки действуют. Она вылетела из заброшенного класса, и ее ноги сами понесли ее вниз по лестницам и коридорам. Она бежала, не чуя под собой ног, сметая все на своем пути. Ветер свистел в ушах, заглушая возмущенные возгласы студентов. Пэнси Паркинсон, в которую она врезалась плечом, отлетела к стене с гневным визгом: — Ариэль! Ты с ума сошла? Куда так несешься?  Но слова Пэнси долетели до Ари уже как отдаленный шум прибоя, не имеющий никакого значения. Ее мир сузился до одной цели — добраться до подземелий. Ворвавшись в гостиную Слизерина, она проигнорировала удивленные взгляды однокурсников и влетела в свою спальню. Дверь с грохотом захлопнулась за ней. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Она рванула к тумбочке, выдвинула ящик, и ее пальцы наткнулись на прохладную гладкую поверхность, завернутую в мягкую ткань. С затаенным дыханием она развернула сверток. В ее ладонях лежало двустороннее зеркало — ее тайная ниточка к дяде, подарок, полный скрытой надежды и обещания защиты. Ари сжала его в пальцах, чувствуя, как дрожь в руках постепенно утихает, сменяясь сосредоточенной силой. Она провела пальцем по резной оправе и затаила дыхание.  — Сириус... — выдохнула она, и в этом одном слове был весь ее страх, вся надежда и мольба. Секунды растянулись в мучительную вечность. Зеркало упрямо показывало лишь ее собственное бледное, испуганное лицо с лихорадочным блеском в глазах. Червячок сомнения, дремавший внутри, проснулся и начал точить ее изнутри острыми зубьями паники. «Он не отвечает. Значит, видение было правдой... Нет, не может быть...» И вдруг — изображение дрогнуло, поплыло. Знакомые черты, уставшие, но живые, проступили в глубине стекла. Сириус. Его серые глаза, такие же, как у нее, с беспокойством вглядывались в ее лицо, выискивая, сканируя каждую деталь. — Ари? — его голос прозвучал глухо, но ясно. — Что случилось? Ты плакала? Вид родного лица, звук его голоса чуть не выбили ее из колеи. Комок подкатил к горлу, но она сглотнула его, заставив свой голос звучать твердо. — Со мной все в порядке. Но Гарри... Дядя, у Гарри было видение. Ты знаешь о них? О том, что он иногда что-то видит? Она увидела, как его лицо стало серьезным, как он медленно кивнул, и в его глазах мелькнуло понимание, смешанное с тревогой. — Знаю. Что он увидел?  — Он... он сказал, что тебя поймал Волан-де-Морт. Что ты в Министерстве, что на тебя напали... — слова вырывались пулеметной очередью. — Он не стал меня слушать! Я пыталась его остановить, говорила, что это может быть ловушка, что нужно проверить через зеркало, но он... он был вне себя! Он кричал, что каждая минута на счету, и убежал! Говорил что-то про Министерство! Сначала Сириус просто смотрел, не в силах сразу осознать услышанное. Но потом, будто лавина, понимание обрушилось на него. Его глаза, всегда такие насмешливые и живые, расширились от чистого, немого ужаса. Все черты его лица застыли, а потом исказились от осознания чудовищной истины. — Мерлин... — его шепот был едва слышен, но в нем звучал весь леденящий душу страх. — Это же ловушка. Очевидная, как день, ловушка. Она ведет его прямиком в лапы Волан-де-Морта. — Я ему говорила, — прошептала Ари, и в ее голосе прозвучала вина, жгучая и беспомощная. — Я пыталась его удержать... Но он не послушал... Сириус резко мотнул головой, его взгляд снова стал острым и собранным. Маска паники сменилась решимостью человека действия. — Не вини себя. Ты все сделала правильно. Ты сделала больше, чем кто-либо мог от тебя ожидать. — Его голос стал твердым, командным. — Не переживай. Все будет хорошо. Я со всем разберусь.  Ари кивнула, сжимая зеркало так, что пальцы побелели. Она пыталась ухватиться за его уверенность, как за спасательный круг, вдохнуть ее в себя, заставить свое сердце биться ровнее. — Будь осторожен, — выдохнула она. — Я не хочу потерять еще и тебя…  — Ты никогда меня не потеряешь, Асси, — он попытался улыбнуться ей, несмотря на напряженность момента.   Связь прервалась. Зеркало снова стало просто куском стекла, отражающим ее одно лицо. Но теперь она была не одна. Теперь у нее был план, пусть и заключавшийся в бездействии, и была хрупкая, но надежда, что дядя, ее последний оплот в этом хаосе, все исправит. Она все еще сидела на кровати, зарывшись пальцами в покрывало, но теперь ее слез больше не было. Была только тень, тяжелым грузом легшая на плечи, и тихая, неумолимая молитва, обращенная к любым богам, которые могли бы услышать: «Просто пусть они вернутся живыми. Оба». И… Сириус назвал ее «Асси»? Она только сейчас это осознала. Это,вероятно, было ласковой формой ее настоящего имени. От этого что-то внутри ее души потеплело. Постепенно она начала действительно ощущать себя той, кем была. Кем была рождена. И от этого ей становилось только лучше. Ей хотелось быть настоящей. Настоящей хотя бы для кого-то.   

***

Ари уснула с зажатым в ладони холодным стеклом зеркала. Она водила по нему подушечкой пальца, шепча сдавленное, почти молитвенное: «Сириус... Отзовись, пожалуйста. Просто дай знать, что ты в порядке». Но поверхность оставалась мертвенной и непроглядной, отражая лишь бледное, искаженное тревогой лицо. Последней ее мыслью перед тем, как провалиться в беспокойный, прерывистый сон, было леденящее душу ощущение, что связь оборвалась. Не просто прервалась, а была перерезана чем-то ужасным. Утро не принесло облегчения. Ари проснулась с тяжестью на сердце, словно всю ночь на ее груди лежал булыжник. Беспокойство, неотступное и гнетущее, не просто не отступило — оно разрослось, пустило ядовитые корни, и каждое биение ее сердца отдавалось в висках навязчивым стуком: «Случилось что-то плохое. Случилось что-то ужасное». Ари направлялась в Большой зал, не зная, что и делать. Она даже думала, наплевать на все и просто найти, да подойти к Гарри и спросить его напрямую. Но даже эта, отчаянная и абсурдная мысль, оказалась невыполнимой. Гарри Поттера, как, впрочем, и его верных спутников, Гермионы и Рона, не было за гриффиндорским столом. Их отсутствие было зияющей дырой в шумном зале, многократно усилившей ее панику. Ари бесцельно опустилась на скамью за столом Слизерина именно в тот момент, когда в высокие арочные окна хлынул поток сов. Воздух наполнился шелестом крыльев, щелканьем клювов и громозвучным уханьем. И тут же ее взгляд, скользивший по столу без интереса, наткнулся на кричащий заголовок на первой странице «Ежедневного пророка». Буквы, казалось, пламенели на пергаменте, выжигая сетчатку:

«БИТВА В МИНИСТЕРСТВЕ! ТОТ-КОГО-НЕЛЬЗЯ-НАЗЫВАТЬ ЖИВ! ПОЖИРАТЕЛИ СХВАЧЕНЫ!»

Сердце Ари не просто забилось — оно оборвалось, провалилось куда-то в бездну, а затем вырвалось на свободу с такой силой, что ей стало дурно. Она схватила газету дрожащими руками, пальцы отказывались слушаться, заминая тонкую бумагу. Она впилась в строки, не читая, а впитывая ужас, который сочился с каждой буквы. «… Люциус Малфой был арестован. Уважаемый работник Министерства оказался одним из Пожирателей смерти…».  И тут ее сознание, затуманенное паникой, пронзила острая, ледяная игла. Драко. Она вскинула голову, ее глаза, широко раскрытые от ужаса, мгновенно нашли его. Он сидел, отрешенно глядя в свою тарелку, но не видел ее. Он был бледен — не просто бледен, а прозрачен, как восковая фигура. Казалось, он старался дышать как можно тише, стать невидимым, раствориться. Он не поднимал глаз, не желая встречаться c осуждающими, торжествующими или, что, возможно, было еще хуже, — с сочувствующими взглядами однокурсников. Тут как посмотреть… И тут на нее обрушился шквал страшных, неумолимых вопросов, сбивающих с ног. Что будет с семьей Малфоев? С Нарциссой, которая была ей почти что матерью? Кто теперь защитит их в стенах их собственного дома, ставшего логовом? И самое главное, самое чудовищное... что сам Темный Лорд сделает с семьей, чей глава не просто потерпел неудачу, а опозорил его, позволил схватить себя, выставив на посмешище всему магическому сообществу? Эти мысли душили ее, одна страшнее другой. Она смотрела в пространство перед собой, но видела лишь образы надменного, холодного лица Люциуса, сломленного и униженного, искаженного страхом лица Нарциссы и... его. Ей было так страшно, что она онемела. Того, чье лицо она даже боялась представить, но чье леденящее присутствие ощущала каждой клеточкой. Она даже не заметила, как в зал вошла золотая троица — Гарри, Рон и Гермиона. Не заметила, как взгляд Гарри, полный смеси триумфа, усталости и тревоги, мгновенно нашел ее в толпе. Как он увидел застывший на ее лице испуг, бледность кожи и тень отчаяния в глазах. Инстинкт самосохранения, дикий и неосознанный, сработал быстрее мысли. Ари резко вскочила и, не глядя по сторонам, бросилась прочь из Большого зала. Она не могла оставаться здесь еще секунду. Не могла позволить кому-либо, особенно ему, увидеть ее в таком состоянии — уязвимую, растерянную, преданную. Она почти бежала по пустынному коридору, не видя ничего перед собой, не слыша ничего, кроме бешеного стука собственного сердца в ушах. Лишь когда за спиной раздались настойчивые, быстрые шаги и ее имя, выкрикнутое знакомым голосом, пробилось сквозь шум в ее голове, она замерла. Обернулась. И увидела его. Гарри. Его появление не принесло ни капли облегчения. Напротив, на ее плечи будто свалилась еще одна гиря — гиря вины, стыда и осознания всей чудовищности ее положения.  Что она, мать твою, делала? Тайком встречалась с Гарри Поттером, заклятым врагом человека, чья тень накрыла ее дом и ее семью? Если раньше она могла отгородиться от реальности стеной юношеского максимализма и наивных чувств, то сейчас эта стена рухнула, раздавленная жестокостью реальности. Ее семья — та, что вырастила ее, — была разбита. Они все были на краю пропасти. Поддаваться эмоциям сейчас было непозволительной роскошью. Предательством. Лицо ее застыло в бесстрастной маске. Она резко развернулась и пошла прочь, ускоряя шаг, впиваясь ногтями в ладони, лишь бы не обернуться снова. Не видеть его растерянного, уязвленного взгляда, не читать в его глазах немого вопроса: «Почему?» — Ари! — его голос, сдавленный от обиды и непонимания, этом прокатился по каменным стенам. Она не останавливалась. — Хорошо! Не хочешь со мной разговаривать — не надо! Она зажмурилась, продолжая идти. — Свяжись хотя бы с Сириусом! — крикнул он ей вдогонку, и в его голосе прорвалась отчаянная злость. — Его, вообще-то, сильно ранили! Чуть не убили, если ты не в курсе! Слова ударили ее в спину с такой силой, что у Ари перехватило дыхание. Она замерла на месте, мир поплыл перед глазами. Ранен. Серьезно ранен. Вот почему он не отвечал. Не ее бросил, не забыл... он лежал где-то, истекая кровью, борясь за жизнь. А если он… если он умрет?  Но даже сейчас, когда ее мир рушился окончательно и бесповоротно, она не позволила себе слабости расплакаться или броситься назад к Гарри с расспросами. Вместо этого она сжалась вся в комок воли и, выпрямив спину, твердыми, отмеренными шагами направилась B подземелья Слизерина. Ей нужно было собрать вещи. Завтра они все отправятся домой. А дома.. дома ее ждала новая реальность. И она чувствовала ледяным предчувствием в каждой клеточке своего тела — жизнь уже никогда не будет прежней.

***

Когда начались каникулы, Мэнор встретил их гробовой тишиной. Портреты на стенах шептались, умолкая при малейшем шаге. Даже воздух был тяжелым и спертым, насыщенным страхом и томительным ожиданием расплаты, которая витала в пространстве невысказанным проклятием. Нарцисса стала бледной, безмолвной тенью, скользящей по мраморным полам. Ее когда-то ясные и холодные глаза теперь были пусты и потухши, она проводила дни, заточив себя в своих покоях, будто пытаясь стать невидимой для гнева, который должен был обрушиться на их дом.  Драко, всегда дерзкий и надменный, теперь ходил сгорбленный, плечи его были ссутулены под невидимым, но невыносимым грузом стыда, страха и ответственности. Он избегал встреч с Ври взглядом, и каждый его шаг отдавался гулким эхом в мертвой тишине особняка. В первую же ночь, едва дверь ее комнаты захлопнулась, запираясь на все возможные замки, Ари прислонилась к ней спиной, чувствуя, как дрожь пробирается все глубже. Сердце бешено колотилось, отдаваясь в ушах навязчивым, пугающим ритмом. Она достала зеркало, и холод стекла обжег ее пальцы. — Сириус? — ее голос прозвучал как надтреснутый шепот, полный отчаянной, почти угасшей надежды. — Сириус, ответь, пожалуйста... Минуты тянулись, словно часы. Мысль о том, что он мертв, что он погиб, впивалась в ее сознание острыми когтями, вызывая тошнотворную волну отчаяния. Она не хотела думать о том, что она потеряла еще одного члена семьи. Она сжимала зеркало так, что пальцы побелели, готовая швырнуть его в стену от бессилия. И вдруг — стекло просветлело, помутнение ушло, и в нем появилось лицо. Бледное, осунувшееся, с темными кругами под глазами, но живое. Невыразимо живое и родное. Сириус лежал на подушках, его обычно развевающиеся волосы были спутаны, а одна рука, перевязанная у плеча, лежала в неподвижной повязке. Но в его глазах, несмотря на усталость, все еще теплился знакомый огонек дерзости. Ари выдохнула воздух, о существовании которого, казалось, и не подозревала. Слезы облегчения, жгучие и соленые, подступили к глазам, но она изо всех сил сил сжала веки, не позволяя им пролиться. — Слава Мерлину, ты жив, — прошептала она, и голос ее сломался на полуслове. —Эй! — его голос, хоть и ослабленный, но все такой же настойчивый, прозвучал из зеркала. — Ты что там, плакать собралась? А ну завязывай! Я жив-здоров, меня, считай, и не царапнули! — Он попытался дерзко ухмыльнуться, но тут же поморщился, и судорожное движение плеча выдало внезапный приступ боли. — Фух... Ладно, признаю, пару ребер да эта дрянь, — он кивнул на перевязь, — напомнили о себе. Но я в порядке. Честное слово. И прости, что не выходил на связь. Долго был без сознания, а потом... Меня тут никак не оставляли одного, целый караул устроили. А я... не могу же я связываться с тобой при свидетелях. Ты же понимаешь... Ари понимала. И ее сердце сжалось от благодарности за его осторожность, за то, что даже в таком состоянии он помнил о ee безопасности, о ее тайне, которая была опаснее любой открытой вражды. — Я не плачу, честно, — сдавленно ответила она, сжимая переносицу двумя пальцами, чтобы остановить предательское жжение в глазах.  — Конечно, вижу, что не плачешь,—- он усмехнулся, но усмешка вышла невеселой, уставшей. — Ладно, хватит обо мне. Ты там как? Люциус… был в Министерстве… Надеюсь, что проблемы семьи Малфоев не коснутся тебя?  Ари хотелось соврать. Сказать «нет», «все в порядке», «не беспокойся». Успокоить его, уже измученного болью и борьбой. Но ложь застряла комом в горле. Перед его уставшим, но проницательным взглядом она не могла лгать. — Я не знаю… — тихо, почти беззвучно призналась она, отводя взгляд. — Честно не знаю. Он не доволен. Та вылазка в Министерство была важной для него… Не знаю почему, но… он зол из-за провала.  — Ари, — мягко сказал он. — Слушай, ты можешь уехать. Для Малфоев, Волан-де-Морта, для всех остальных ты просто можешь якобы уехать во Францию… Ты можешь приехать сюда, на Гриммо. Здесь тебе будет безопаснее. Гораздо безопаснее, чем там… Пожалуйста, Ари, подумай сейчас без своего упрямства и чувства долга, — в его голосе послышалась неподдельная мольба. — Твои родители не хотели бы, чтобы ты была так близко к надвигающейся войне. Они… бежали от нее. Твой отец, да, был по уши в этом, но он тогда не думал, что все зайдет так далеко, и не хотел, чтобы ты, его дочь, была хоть как-то связана с этим. А Ви… — его голос дрогнул. — Она вообще не хотела этих сторон. Она хотела спокойной и счастливой жизни… — Пожалуйста, не надо, — выдавила Ари, чувствуя, как эти слова ранят ее больнее любого заклинания. — Не дави на меня через родителей. Я знаю, что они хотели для меня другого. Но Нарцисса стала для меня близким человеком. Она вырастила меня, любила как свою. И я не могу бросить ее сейчас, в самом сердце этого кошмара. Как не могу бросить и Драко. Я не хочу и не могу их предать. Это мой дом, каким бы ужасным он ни был сейчас. Сириус тяжело, обреченно вздохнул. Он знал эту несгибаемую волю, это фамильное упрямство Блэков. Которое, к сожалению или к счастью, передалось и ему.  — Я так и знал, что уговаривать тебя — что лбом в стену биться, — пробормотал он с горькой усмешкой. — На что дед только надеялся, — прошептал он так тихо, что слова едва долетели до нее. Но Ари уловила их. — Ты был у дедушки? — удивилась она, на мгновение отвлекаясь от гнетущей реальности. — Да, — коротко, на автомате ответил Сириус, будто не желая развивать тему. — И как прошла ваша... семейная встреча? — попыталась она перевести разговор на что-то менее болезненное. — Да… нормально… Выпили… поговорили… — он отводил взгляд, отвечая отрывисто и неохотно. Но тут же его взгляд снова стал твердым и пристальным. — Не заговаривай мне зубы, Ари, — устало, но настойчиво проговорил он. — Не хочешь уезжать из Мэнора — ладно. Твое решение. Я не могу тащить тебя силой. Но... — он подвинул зеркало ближе, заполняя все пространство своим серьезным лицом. — Если ты почувствуешь малейшую, самую ничтожную опасность... Не просто угрозу, а реальную опасность для твоей жизни... Беги. Бросай все и беги. И обращайся ко мне. В любой ситуации, в любое время дня и ночи. Я найду способ тебя забрать. Я укрою тебя от самой смерти, если понадобится. Обещай, что запомнишь это. Обещай мне. — Конечно, — тихо, почти механически ответила она, сама не веря в то, что когда-нибудь сможет пойти на побег. Бегство казалось предательством не только семьи Малфоев, но и памяти матери. Ибо перед ней, как неприступная стена, стояла ее главная, тайная миссия — отомстить Лестрейнджу. Отомстить за мать. Не позволить этому чудовищу дышать тем же воздухом, наслаждаться жизнью, когда от ее матери не осталось ровным счетом ничего. Ни могилы, куда можно было бы принести цветы. Ни праха, чтобы предать его земле. Лишь пустота, зияющая в сердце, И холодное пламя мести, которое было теперь ее единственным проводником в окружающей тьме.

***

Темный зал собраний был похож на склеп, пропитанный ледяным холодом, страхом и густым, почти осязаемым запахом боли и унижения. Воздух был тяжелым, его трудно было вдыхать, словно он состоял из мельчайших осколков льда, ранящих легкие изнутри. Нарцисса сидела, выпрямив спину в идеально прямой, почти статуарной позе, но внутри нее все кричало. Ее мальчик, ее Драко, должен был расплатиться за ошибки и падение отца. И самое ужасное, что она, его мать, не могла его защитить. Ни мольбами, ни связями, ни даже собственной жизнью. Она была бессильна, как была бессильна много лет назад, глядя, как ее кузен Регулус и его друзья шли на свою гибель, сгорая в пламени войны. Но те хотели бороться, они верили в свое дело. Она знала это с материнской, безошибочной интуицией. Он не горел фанатизмом Беллатрисы, не лелеял амбиций Люциуса. Он был ее мальчиком, который любил летать на метле, щеголять новыми мантиями и дразнить Поттера. И если сам Драко пытался убедить себя, что Темный Лорд избрал его, признал достойным носить его знак, то Нарцисса с разбитым сердцем видела истину: в глубине его испуганных глаз он понимал. Это не награда. Это клеймо. Это приговор и испытание, одно неверное движение в котором приведет его к смерти. И ее, скорее всего, тоже. На себя ей было плевать, но сохранить жизнь сыну она должна была. Она с горечью вспоминала Эвана и Регулуса. Шестнадцатилетних мальчиков, принявших Темную Метку с пылом и гордостью. Оба умерли, едва дожив до двадцати. Теперь ее сын стоял на той же скользкой тропе. Ее пальцы под столом нашли руку племянницы и впились в нее с такой силой, что кости могли хрустнуть. Это был единственный, тщательно скрываемый знак слабости, который она могла себе позволить. Ее лицо оставалось маской бесстрастия, высеченной из мрамора, — ни единой морщинки тревоги, ни малейшей влаги в глазах. Она должна была смотреть. Смотреть, как ее ребенка пронзает адская боль, как его тело сковывает судорога, как он, ее гордый, избалованный мальчик, сцепляет челюсти до хруста, чтобы не издать ни звука. Ее сильный, храбрый мальчик, который в детстве бежал к ней, разбив коленку...  Теперь он стоял один против тьмы, а она не могла даже обнять его. Это она должна была быть его щитом. А что теперь? Их семья, некогда неприступная крепость, стремительно катилась в бездну, и она не знала, за что ухватиться, чтобы остановить падение. — Я избрал тебя, Драко, — прошелестел голос Темного Лорда. Он медленно обвел взглядом присутствующих, и его красные, вертикальные зрачки на мгновение остановились на Нарциссе, заставляя ее кровь стынуть в жилах. — Посчитал тебя достойным носить мой знак, несмотря на позорное поражение твоего отца. Однако... — Лорд плавно развернулся, и его черная мантия взметнулась, словно крыло хищной птицы, — это не означает, что твоя семья искупила свою вину. Ты, Драко, должен доказать, что я не ошибся, дав вам шанс исправиться. —Я... — голос Драко дрогнул, сорвавшись на высокой ноте, но он сглотнул, выпрямился и повторил тверже, хотя в его глазах читалась паника: — Я сделаю все, что угодно, мой Лорд. Я не подведу Вас. Лорд замер, впиваясь в него своим бездушным взглядом, будто взвешивая каждую частицу его существа на незримых весах. — Хорошо, Драко, — наконец прошипел он, и в его голосе прозвучала фальшивая нота удовлетворения. — Свое первое задание ты получишь позже. А пока... твоей подготовкой займется Беллатриса. На залитом безумием лице Беллатрисы вспыхнула хищная, восторженная улыбка. Она, кажется, была единственной здесь, кто гордился тем, что Драко принял метку. Ведь это было великой честью — носить знак Лорда.  — Мы начнем завтра, Драко, — прошептала она ему на ухо, едва Лорд скрылся за дверью, и ее горячее, прерывистое дыхание обожгло его кожу. — Я сделаю из тебя настоящего воина. Драко лишь молча кивнул, развернулся и направился к выходу. Каждый шаг давался ему с невероятным усилием. Он шел, отчаянно пытаясь сохранить видимость равновесия, хотя все его существо кричало от боли, а мир плыл перед глазами. Рука пылала, будто в плоть вонзились раскаленные иглы, и ему казалось, что через эту метку в него вливается не просто магия, а сама ярость и презрение Темного Лорда ко всему их роду. Нарцисса инстинктивно рванула было за сыном, но железная хватка на ее рукаве остановила ее. — Не позорь его, Цисси! — прошипела Беллатриса, ее пальцы впивались в шелк, как когти. — Темный Лорд оказал твоему сыну милость! Не смей бежать за ним, словно он все еще сопливый ребенок! Теперь он — глава вашего дома! Мужчина! А твои слезы и нытье сделают его мягким, уязвимым! Слабых здесь не жалеют, Цисси. Слабых здесь убивают. Как щенков. От этих слов, произнесенных с леденящей душу убежденностью, Нарцисса вздрогнула и посмотрела на сестру с немым ужасом и ненавистью. «Кто ты такая, чтобы решать, как мне заботиться о своем сыне?» — пронеслось у нее в голове. Дикое, материнское желание оттолкнуть Беллу и броситься к Драко било в висках. Но холодный, рациональный ужас, рожденный правдой в ее словах, сковал ее. Слабость была смертным приговором. И если ее материнская любовь будет воспринята как слабость, она подпишет Драко смертный приговор. И потому она осталась стоять, позволив своему сердцу разрываться на части в груди, провожая взглядом удаляющуюся спину сына, такую хрупкую и одинокую. Глубокой ночью, когда Мэнор погрузился в зловещую, ненатуральную тишину, Ари, не в силах уснуть, пошла к Драко. Она знала, что за маской стойкости скрывается запуганный мальчик, и не могла оставить его одного в такую ночь. Она бесшумно проскользнула в его комнату. Он не спал, лежал на спине, уставившись в замысловатую лепнину на потолке пустым, невидящим взглядом. — Что ты тут делаешь? — его шепот прозвучал неестественно громко в оглушающей тишине. — К тебе пришла, — просто сказала Ари, подходя к его массивной кровати. Она присела на край и осторожно прикоснулась к его руке. Той самой, которая была осквернена черной магией. Там, где сейчас горела метка. Кожа вокруг татуировки была воспаленной, красной и горячей, будто ожог, который не желал заживать, постоянно напоминая о себе пульсирующей, глубокой болью. — Или спать, Ари, — устало, но с непоколебимой твердостью проговорил он, все еще глядя в потолок. — Я не оставлю тебя, Драко, — ее голос прозвучал тихо, но в нем слышалась стальная уверенность. — Слышишь меня? Я не оставлю тебя одного. Мы — семья. И какое бы задание он тебе ни дал... знай, что ты всегда можешь прийти ко мне. Попросить о помощи. — Она увидела, как его лицо исказила гримаса неприязни. — Просить помощи — это не слабость, Драко. Иногда это единственное, что требует настоящей храбрости. Он не ответил, но Ари знала — он ее услышал. Она не стала продолжать разговор дальше. Просто осталась сидеть рядом в тишине, нарушаемой лишь его прерывистым, старающимся быть ровным дыханием. Изможденный болью и моральным опустошением, Драко в конце концов провалился в тяжелый, беспокойный сон. Боль, которую он так яростно пытался игнорировать, истощила его до предела. Утром он открыл глаза и сразу же почувствовал чужое присутствие. Ари как ночью села рядом с ним, так и не вставала. Голова девушки покоилась на его груди, а ее рука все еще сжимала его ладонь. Ее темные кудри растрепались, поэтому сейчас неприятно щекотали ему лицо. Он невольно поморщился и отстранился, и это легкое движение разбудило ее. Ари тут же подняла голову. Ее глаза, подернутые дымкой сна, были красноваты и полны непрошедшей тревоги. — Ты как? — хрипло выдохнула она, ее голос был грубым от недосыпа. Драко молча смотрел на нее, и в его глазах шла тяжелая, внутренняя борьба. Он оценивал, взвешивал, искал опору в этом рушащемся мире. — Я защищу тебя, Ари, — наконец прозвучали его слова, тихие, но наполненные недетской решимостью. — Тебя и мою мать. Я сделаю все, что от меня потребуют, если это гарантирует вашу безопасность. Я вынесу любые пытки, которые Беллатриса назовет «тренировками». Я не позволю никому тронуть вас. Никогда. Ари смотрела на него, и сердце ее сжималось от горькой гордости и щемящей боли. За одну ночь он перестал быть мальчиком. Черты его лица стали резче, взгляд — тяжелее. Или это она просто раньше отказывалась видеть? Кто останется ребенком, когда на твоих глазах рушится твой мир, а на твои хрупкие плечи ложится груз ответственности за жизни тех, кого ты любишь? Она знала, что ему было невыносимо страшно, но не могла не восхищаться тем, с каким достоинством и силой он нес эту ношу. Его прежняя жизнь, защищенная крылом отца, закончилась. Теперь он сам должен был стать этим крылом. И в его глазах она читала обещание — он выстоит, чего бы ему это ни стоило.

***

Ари верила, что Драко бросит все свои силы, чтобы защитить свою семью. Но пассивное ожидание, роль беспомощной девицы, которую нужно оберегать, были для Ари невыносимы. Ее собственная воля, закаленная в череде потерь и открывшихся ужасных тайн, требовала действия. Идея, рожденная отчаянием и яростью — найти союзника в лице Барти Крауча-младшего и заставить его обучить ее тем темным искусствам, что практиковали Пожиратели, — созрела и требовала воплощения. Сегодня. Сейчас.  Ей нужно стать сильнее. Сильнее, чтобы выстоять в том мире, в котором они теперь все жили. И быть готовой к тому моменту, когда подвернется случай отомстить Лестрейнджу. Это должен быть особый случай, когда он не будет готов, не будет ожидать от какой-то девчонки угрозы, когда сам будет слаб. Чтобы она могла беспрепятственно нанести последний удар.  Ари наблюдала из окна, как Барти Крауч прогуливался по владениям Малфой-Мэнора. Ари стояла так минут десять, сузив глаза и гадая, что это за внезапный импульс к прогулкам на свежем воздухе? Или же это приступ ностальгии? Решив больше не раздумывать над тем, что ее не касается, Ари направилась во двор.  Она вышла на улицу и, прислонившись спиной к холодной каменной статуи нимфы, скрестила руки на груди, пытаясь скрыть легкую дрожь в руках — не от страха, а от сконцентрированной решимости. — Следишь за мной, Асцелла? — донесся до нее низкий, хриплый голос. Он даже не обернулся. Стоял к ней спиной, будто нутром почувствовал ее присутствие, уловил вибрацию ее ненависти и решимости в самом воздухе. — Я пришла получить желаемое, — ее собственный голос прозвучал удивительно твердо и ровно, словно выточен изо льда. — То, что Вы мне обещали.  Барти тихо рассмеялся — сухим, безрадостным смешком, больше похожим на предсмертный хрип. Наконец он медленно повернулся, и его пронзительные голубые глаза, холодные, как горное озеро, устремились на нее. В них читалась насмешка, усталая и язвительная. — Я? Не помню, чтобы что-то обещал тебе, — он скривил губы в ухмылке, демонстрируя неровные зубы. — А! Возможно, ты о той жалобной, детской просьбе научить тебя сражаться? О твоих наивных фантазиях о мести? — Именно, — парировала Ари, полностью игнорируя его насмешливый тон. Ее взгляд был непоколебим. — Решила пойти по стопам мальчишки Малфоев? — Барти фыркнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на брезгливость. — Слышал, как он сегодня содрогался под Круциатусом Беллатрисы. У моей коллеги... специфический подход к обучению. Очень наглядный. — Если у Вас такой же, то я не боюсь, — смело заявила Ари, хотя внутри ее все сжалось в ледяной комок при мысли о том, что Драко пытала собственная тетка. Мир, в котором они жили, был не просто безумным. Он был чудовищным. В лице Барти что-то изменилось. Насмешливая маска сползла, обнажив внезапную, почти болезненную серьезность. Его взгляд стал тяжелым, пронзительным. — Я не пытаю чистокровных девчонок, — отрезал он, и его голос на мгновение потерял хрипоту, став почти что тихим. — И, уж тем более... дочерей своих близких друзей. Ладно. — Он махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Завтра начнем. С этими словами он развернулся и направился к дому, его плечи были напряжены, словно неся на себе невидимый груз. — Нет, — резко кинула она ему в спину. — Сегодня. Сейчас.  Он замер на месте, его спина выпрямилась. Медленно, очень медленно, он повернулся. Его брови поползли вверх, а в глазах загорелся опасный, испытующий огонек. — Ты… командуешь мной? — его голос стал тише, но от этого лишь ядовитее. — Нет, — Ари пожала плечами, делая вид, что не замечает нарастающей угрозы в его позе. — Лишь говорю о своей готовности начать сегодня. Зачем оттягивать?  Он смерил ее долгим, изучающим взглядом, слегка склонив голову набок, словно перед ним была не девушка, а сложная магическая диковинка. На его губах заплясала ухмылка, рожденная какими-то внутренними, ему одному ведомыми мыслями. Он покачал головой, и короткий, хриплый смешок вырвался из его груди. — Ну хорошо, — протянул он наконец, и в его глазах вспыхнула искра азарта, смешанного с вызовом. — Но не здесь.  Он резко развернулся и быстрым шагом направился обратно к дому, не оглядываясь, будто был уверен, что она последует за ним. Ари, не колеблясь, оттолкнулась от статуи и пошла следом, ее сердце забилось чаще — не от страха, а от предвкушения. Барти вел ее не через парадные залы, а по узким, редко используемым коридорам. Он спустился по крутой, узкой лестнице, ведущей в подвальные помещения Мэнора. Воздух становился все прохладнее и гуще, пахнул старой пылью, влажным камнем и чем-то металлическим, вьевшимся в саму кладку. Он распахнул тяжелую, некрашеную дверь, скрипнувшую на петлях, и впустил ее в просторное, пустое помещение. Стены были из грубого камня, пол — земляной, утрамбованный до состояния асфальта. Единственным источником света были факелы в железных держателях, отбрасывающие на стены длинные, пляшущие тени. — Здесь нас никто не потревожит, — бросил Барти, скидывая с себя мантию и оставаясь в простой темной рубашке и брюках. — И кричать можно. Стены толстые. Он прошелся по периметру, его взгляд стал жестким и собранным, взгляд не собеседника, а инструктора. — Первое правило, — его голос гулко отдавался в каменном мешке. — Забудь, кто ты. Здесь нет Ариэль Розье, племянницы Нарциссы Малфой. Здесь нет Асцеллы Блэк, дочки Регулуса и Вивьен. Здесь есть тело, разум и палочка. И твоя задача — сделать их одним цельным оружием. Поняла? Ари кивнула, сжимая и разжимая ладони. Она чувствовала, как по спине бегут мурашки — не от страха, а от концентрации. — Второе правило. Никаких слез. Никаких оправданий. Никакого «я не могу». Если упадешь — встанешь. Если будет больно — стиснешь зубы. Здесь ты не имеешь права на слабость. Лестрейндж не даст тебе такого шанса. Он не стал сразу вступать с ней в дуэль. Вместо этого он заставил ее принять боевую стойку. — Ноги на ширине плеч, одна чуть впереди. Колени полусогнуты. Вес распределен. Он ходил вокруг нее, поправляя ее положение резкими, точными движениями: «Плечи опусти! Подбородок ниже! Смотреть на меня, а не в пол!» Затем началась адская физическая подготовка. Он заставлял ее перемещаться по залу в этой стойке, резко отскакивать в стороны, падать на землю и мгновенно подниматься. Мышцы ног и спины горели огнем, дыхание сбивалось. — Быстрее! — рычал он. — Он не будет ждать, пока ты отдышишься! Он будет бить, когда ты слаба! Когда она, вся в поту, уже почти валилась с ног, он наконец позволил ей вытащить палочку. Он не стал ее предупреждать, а сразу кинул в нее «Экспеллиармус». Ари не была полным нулем, поэтому успела выставить щит. Слабый, так как она уже была почти без сил, но щит.  — Неплохо, — кивнул он. — Но слабовато. Твой щит должен держаться, а не разбиваться в одно мгновение.  Он начал атаковать ее заклинаниями одним за другим. Ее щиты разбивались, не выдерживая такого напора. Она отскакивала, спотыкалась, но каждый раз, стиснув зубы, поднимала палочку снова. В ее глазах горел тот самый огонь, который он хотел видеть — не истеричный, а холодный и упрямый. — Хорошо! — вдруг одобрительно бросил он, когда ее щит наконец выдержал удар, не рассеявшись сразу. Он учил ее не только защищаться, но и атаковать. Но не так, как учат в Хогвартсе. — Забудь про дуэльный этикет. Твоя цель — не победить, а выжить и уничтожить противника. Бей первой. Бей в спину. Бей, когда враг не готов. Он показывал ей, как использовать окружающую среду: отскочить за угол, ослепить противника внезапной вспышкой «Люмос», опрокинуть на него тяжелый предмет с помощью «Вингардиум Левиоса». — Лестрейндж старый, опытный и уверенный в себе ублюдок, — говорил Барти, заставляя ее повторять один и тот же прием снова и снова. — Он не ожидает подлости от «благородной» девицы. Это твое преимущество. Используй его. Однажды, после того как она в очередной раз неудачно попыталась парировать и контратаковать одновременно, он резко остановил тренировку. — Довольно! — его голос прозвучал резко. Он подошел вплотную. — Ты думаешь головой, а не телом! Ты боишься его! Я вижу это в твоих глазах, когда ты отражаешь мои атаки! Ты видишь не меня, а его! Ари, тяжело дыша, смотрела на него, не в силах отрицать. — Он убил твою мать, — прошипел Барти, его лицо было всего в дюйме от ее. — Он пытал ее. Он смеялся над ее болью. И он будет смеяться над твоей, если ты дашь ему шанс. Он отступил на шаг и, не говоря ни слова, послал в ее сторону ослепительно яркое заклинание, не боевое, но ослепляющее. Ари инстинктивно зажмурилась и отпрыгнула, подняв щит. — Не зажмуриваться! — закричал он. — Видеть! Всегда видеть противника! Смотреть в его глаза, когда он пытается тебя сломать! Это был переломный момент. Взгляд Ари стал острым, как бритва. Она больше не просто выполняла упражнения. Она впитывала каждое слово, каждое движение. Ее тело начало запоминать. Ее щиты стали плотнее, атаки - резче и непредсказуемее. Она научилась использовать свою хрупкость и скорость против его силы, уворачиваться, изматывать. Барти был безжалостным учителем. Он не хвалил, лишь изредка бросал короткое «Лучше» или «Приемлемо». Но в его глазах, когда он видел, как она встает после особенно жесткого падения, или как находит нестандартное решение для парирования его атаки, появлялась та самая искра уважения. Он учил ее не магии, а выживанию. Учил читать язык тела противника, предугадывать его намерения по малейшему движению плеч или взгляду. Барти медленно опустил палочку. Он смотрел на нее — на ее разгоряченное, испачканное пылью лицо, на твердый взгляд, на уверенную стойку. — Он собирается применить Круцио? Смотри не на палочку, а в его глаза! В них ты увидишь жестокость до того, как он произнесет заклинание! Прошли недели. Синяки и ссадины стали для Ари привычными спутниками. Но вместе с ними пришла и новая, железная уверенность в каждом движении. Она уже не была той испуганной девочкой, прижавшейся к стене у кабинета Люциуса. Она была готовящимся оружием. И Барти Крауч-младший, терпеливый и безжалостный кузнец, оттачивал ее для одного-единственного, решающего удара.

***

Время в Мэноре текло по-особенному — не линейно и плавно, а сгустками, разрывами. Дни, наполненные изматывающими тренировками с Барти, пролетали в тумане мышечной боли, концентрации и ледяной ярости, что стала ее верной спутницей. Ночью же, в тишине своей комнаты, Ари чувствовала каждую секунду — они тянулись, как раскаленная смола, отягощенные молчанием маленького, двустороннего зеркальца, лежащего в самом дальнем углу комода. Она старалась не думать о нем. О Гарри. Целенаправленно вычеркивала его имя из мыслей, как выжигают каленым железом опасную инфекцию. Она знала, что он пытался связаться — слабый, настойчивый зов, от которого по коже бежали мурашки, а в груди сжималось что-то острое и колючее. Но она не отвечала. Ее диалоги через зеркало были строго регламентированы, подконтрольны только ей. Она выходила на связь только с Сириусом и только по собственному желанию. Риск того, что она почувствует вибрацию зеркала, думая, что с ней хочет поговорить дядя, откроет, а там Поттер. Нет. Такого бы она не пережила. Не смогла бы вынести этого сломленного взгляда, полного недоумения. Она тут же захлопнула бы зеркало, не в силах выдержать взгляд тех зеленых глаз, которые, как она знала, сейчас смотрели в ее отражение с немым вопросом и обидой. Хотя.. он уже все понял. Его попытки стали реже, а потом и вовсе сошли на нет. Эта мысль причиняла странную, глухую боль, похожую на потерю. — Ари, — голос Сириуса, грубоватый, но сейчас мягкий, вырвал ее из тягучего болота размышлений. — Ты здесь? Она моргнула, словно вынырнув из ледяной воды. — A? — ее собственный голос прозвучал сипло. — Да. Здесь. — Ты какая-то… помятая, — констатировал Сириус, не выбирая выражений, но в его взгляде не было осуждения, лишь тревожная, отеческая забота. Ари мысленно усмехнулась, горько и устало. Помятая… Это было самое мягкое из того, что она чувствовала после часов, проведенных в подвале с Краучем. Ее тело было не просто помятым — оно было живым воплощением боли. Каждая мышца кричала о перенапряжении, разум был выжат досуха, как лимон, а на душе лежал тяжелый, холодный камень решимости, не оставлявший места для чего-то мягкого и человеческого. — Просто устала, — ответила она, и ее губы растянулись в натянутую, безжизненную улыбку, которая не дотянулась до глаз. — Не бери в голову. Сириус откинулся на спинку кресла, изучая ее. Его взгляд, обычно такой живой и озорной, сейчас был серьезным и проницательным. — Ладно... — он протянул слово, давая ей шанс сказать больше. Когда она промолчала, он осторожно, будто ступая по тонкому льду, спросил: — Тогда, может, расскажешь, почему ты игнорируешь Гарри? Он недавно выглядел... подавленным. — Он что тебе нажаловался? — фыркнула Ари, и в ее голосе прозвучала нездоровая резкость, рожденная чувством вины. Она тут же поймала себя на этом и заставила дышать глубже. Сириус покачал головой, и тень грустной усмешки скользнула по его лицу. — Нет. Ни слова. Он просто сидел вот с таким же пустым, отсутствующим взглядом, как и ты сейчас. Будто где-то далеко, в месте, куда его никто не может позвать. Эти слова вонзились в Ари острее любого ножа. Представить Гарри, всегда такого упрямого, огненного, с потухшими глазами... из-за нее. Щемящая боль сжала сердце. Но следом за болью пришла знакомая, холодная волна необходимости. Так будет лучше. Он сильный. Он переживет. А ей… ей нужно не просто пережить. Ей нужно выжить. И чтобы выжить, ей нужно оборвать любую связь с Гарри. — Сириус… — вымученно проговорила она. — Нам с ним нельзя общаться. Со мной под одной крышей живет Волан-де-Морт… Если, не дай Салазар, он попробует залезть в мою голову или его прихвостни что-то унюхают. Если до него дойдут какие-то слухи, какой-то намек, любая мелочь... — она подняла на дядю глаза, полные неподдельного, животного страха. — Я не знаю, как это может случиться, но я не могу рисковать. Мне конец. И Драко с Нарциссой — тоже. Я не имею права подставлять ни себя, ни их. — Так почему ты сама не объяснишь ему это? — настаивал Сириус, его голос стал тверже. — Почему оставляешь парня в полном неведении, без единого слова?  — Потому что я боюсь! — вырвалось у нее, и это была чистая правда. — Боюсь, что если я решу все объяснить, он... он не просто не поймет. Он попытается найти выход. Какую-нибудь лазейку, какой-нибудь безумный, отчаянный план, как все исправить! А я... я не хочу этих глупых, тщетных надежд, Сириус! — ее голос дрогнул, и она с ненавистью к себе поймала предательское жжение в глазах. Она сглотнула комок в горле. Сириус смотрел на нее долгим, тяжелым взглядом.Он видел ту же решимость в ней, что была когда-то в Регулусе, ту же готовность к самопожертвованию, что в итоге его и погубила. И он понял. Понял, что никакие слова не пробьют эту броню. Он тяжело вздохнул и медленно кивнул. — Ладно, — произнес он тихо, сдавленно. — Понял.— Это ваше дело. Ваша жизнь. Я в это лезть не собираюсь.  Облегчение, горячее и слабое, пронеслось по жилам Ари. Она не заслуживала его понимания, но была ему безмерно благодарна. Ее губы дрогнули в слабой, но на этот раз искренней улыбке. Именно за это — за его безусловную поддержку, за заботу без удушающей опеки, за готовность быть рядом, не читая бесконечных нотаций о том, как ей следует жить, — именно за это она любила Сириуса больше всего на свете. Он был ее якорем в этом безумном, перевернутом с ног на голову мире. И сейчас, как никогда, ей нужна была эта надежная опора.

***

Косой переулок был тенью самого себя. Когда-то яркий, полный жизни и волшебства, сейчас он напоминал вымерший город-призрак. Теперь же она смотрела на заколоченные доски, на запыленные стекла, за которыми пряталась лишь тьма. Немногие прохожие, попадавшиеся на пути, спешили, кутаясь в плащи, их плечи были ссутулены под невидимым грузом, а глаза, мельком встречавшиеся с ее взглядом, были пусты и полны немого ужаса. В детстве этот мир казался ей таким огромным и полным чудес. Теперь же краски сгустились, оставляя лишь оттенки серого и черного, без единого проблеска надежды. Она увязалась за Нарциссой и Драко, не в силах оставаться в мрачном особняке Малфоев в одиночестве. С заключением Люциуса из дома ушла не просто власть, а сама защитная оболочка. Раньше на нее смотрели с похотью, но смельчаков не находилось — тень Люциуса, пусть и негласная, была достаточно длинной. Даже Лестрейндж после того случая особо к ней не лез.  Теперь же, когда глава семьи томился в Азкабане, его имя ничего не значило. Ари чувствовала себя голым нервом, беззащитной перед любым взглядом, полным дурных намерений. Пока Нарцисса и Драко решали свои мрачные дела, Ари, поддавшись внезапному порыву, свернула к единственному месту, которое, казалось, сопротивлялось всеобщему упадку — «Всевозможные волшебные вредилки». Яркая вывеска пылала, словно вызов всему мраку, что царил вокруг. Уголки ее губ дрогнули в слабой улыбке при воспоминании об их фееричном представлении для Амбридж. Хоть кто-то не сломался, кто-то продолжал дарить людям крупицу радости. Сделав глубокий вдох, она переступила порог. Контраст был оглушительным. Снаружи — гнетущая тишина, внутри — какофония смеха, взрывов хлопушек и восторженных визгов. Воздух был густым и сладким от запаха шоколада. Она надеялась затеряться в этой суматохе, стать невидимым наблюдателем среди полок, но едва сделала пару шагов, остановившись у прилавка с большими стеклянными сосудами в форме изящных лилий, как возле нее возникли две высокие, рыжие фигуры, словно материализовавшиеся из самого хаоса. — Привет, принцесса-русалочка, — прошептал у нее над ухом низкий голос, от которого она вздрогнула и подпрыгнула на месте, сердце бешено заколотилось в груди. Обернувшись, она увидела Фреда и Джорджа, сияющих абсолютно идентичными ухмылками, в которых читалось озорство и неподдельная радость от ее испуга. — Ты напугал меня до чертиков, — выдохнула она с показным упреком, глядя на Фреда и прижимая руку к груди, пытаясь унять бешеный ритм сердца. — А чего ты так испугалась? — подхватил Джордж, подмигнув ей с преувеличенным подозрением. — Думала, что кавалер, которого ты хочешь заполучить с помощью наших уникальных зелий, увидит тебя и заподозрит неладное? — Кому как не вам знать, — парировала она, стараясь придать голосу надменность, но в углах ее глаз заплясали веселые чертики, — что мне не нужно никакое любовное зелье, чтобы кого-то в себя влюбить? С этими словами она грациозно развернулась, намереваясь подняться по лестнице, ведущей на второй этаж. — Ну раз ты не заинтересована ни в каких зельях, — Фред легко догнал ее, шагая рядом так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло, — то, может, мы подберем для тебя что-то другое? Из нашего магазина никто не уходит с пустыми руками. Это плохо для репутации и наносит непоправимый урон нашей гордости. — Ваш магазин для каких-то малышей, которые еще не выросли и хотят чинить проделки на каждом шагу, — констатировала она, окидывая взглядом полки, ломящиеся от коробок со всевозможными вредилками. В ее голосе не было злобы, лишь легкая снисходительность. — О, это смертельное оскорбление! — воскликнул Джордж, с комичной драматичностью хватаясь за сердце. — Фред, ты слышишь? Нас только что назвали поставщиками детских радостей! Нас низвергли до уровня продавцов погремушек! — Позволь нам провести для тебя персональную экскурсию, — проговорил Фред с заговорщической улыбкой. — Обещаю ты не пожалеешь.  Ари слегка закатила глаза, но все-таки кивнула. Этого было достаточно, чтобы близнецы ее обступили с двух сторон и повели вдоль прилавков. Она решила, что хотя бы ненадолго, но может забыть о тяжести за спиной.   — Вот наше новейшее изобретение, — Джордж с гордостью указал на полку с изящными диадемами. — «Головные уборы головокружительной гениальности». Надеваешь — и на час становишься гением. Побочный эффект — временное помутнение зрения и непреодолимое желание цитировать старых магов. Но это мелочи! — А это, — Фред подвел ее к стойке с яркими зонтиками, — «Зонты-забияки». Открываешь в сырую погоду, а они вместо того, чтобы защищать, обливают прохожих струей ледяной воды. Хит сезона среди хулиганов Хогвартса! Пользуются бешеным спросом!  — Они показывали ей «Шоколадные ушки» — съедаешь пару — и целый час слышишь, что о тебе говорят в соседней комнате! «Портативное болото» — классика, но в карманном формате!. И «Пиратские пистолеты», стреляющие мыльными пузырями в форме черепов. Ари не могла сдержать смех, наблюдая, как один из таких пистолетов запустил мыльный череп прямо в лицо зазевавшемуся покупателю, который от неожиданности чуть не упал с лестницы.  Именно в этот момент, от смеха запрокинув голову, она увидела его. Гарри. Он стоял у прилавка с «Защитной экипировкой шутника», его взгляд был прикован к ней. Их глаза встретились на секунду. В его взгляде не было ни удивления, ни радости. Лишь тяжелое, невысказанное недоумение и что-то еще, что она с трудом опознала как ревность. Он смотрел на то, как она смеется с близнецами, как она расслаблена, как ее плечи расправлены, а глаза сияют, и этот контраст с их последней встречей — с ее молчаливым отъездом из Хогвартса без прощания, с ее игнорированием все лето — был настолько разительным, что вызывал физическую боль. Ари почувствовала, как улыбка застывает на ее лице, превращаясь в неловкую, восковую маску, и поспешно отвела взгляд, снова прячась за привычной стеной безразличия. Внезапно их трио прервал голос Рона. — Слушайте, а сколько вот эти «Уши» стоят? — спросил он, держа в руках коробку с шоколадом. Близнецы обменялись быстрыми, почти телепатическими взглядами. — Пять галлеонов, —в идеальной унисон проговорили они. — А для меня? — переспросил он с надеждой.  — Пять галлеонов! — повторили они без раздумий.  — Но я же ваш брат! — возмущенно воскликнул он, его лицо начало заливаться знакомым румянцем. Близнецы снова переглянулись, и на их лицах расцвели одинаковые невинные улыбки. — Десять галлеонов! — провозгласили они хором, словно объявляя королевский указ. Ари не смогла сдержать тихий, сдавленный смешок, вырвавшийся у нее вопреки воле. Рон обдал ее таким уничижительным, полным ненависти взглядом, что она невольно поежилась, ощутив холодок, пробежавший по спине. Наверное, в ее положении вообще стоило бы оставаться в тени, не привлекать к себе внимания. Учитывая тот хаос в Министерстве, участие друзей Поттера и Пожирателей, среди которых был и Люциус. И был Сириус… Сириус, который чуть не умер. Ари готова была разорваться. Она оказалась между двух враждующих сторон, и, честно говоря, не хотела принадлежать ни к одной из них. Ей хотелось лишь покоя. Чтобы те немногие, кто был ей дорог, оставались живы. И все. Ей уже не нужно было многого для счастья. Хотя... зная, сколько родни она уже потеряла, просто выжить в этой войне казалось задачей невероятной сложности. Пока Рон стоял, насупившись, и жалуясь Гарри, попутно ворча что-то в сторону Джорджа, Фред незаметно, с ловкостью фокусника, взял с нижней полки маленькую клетку, накрытую темной тканью, и протянул ее Ари. — Открой, — проговорил он с заговорщической улыбкой, в его глазах плясали озорные огоньки. Ари с любопытством, в котором была и доля опаски, приподняла уголок ткани. В клетке сидел крошечный, не больше ее ладони, пушистый шарик самого нежного сиренево-фиолетового оттенка. У него были огромные, бездонные бирюзовые глаза, напоминавшие тропическую лагуну, и крошечные, подвижные ушки, подрагивавшие при каждом звуке. Он тихо попискивал, глядя на нее с бездонным доверием. — Невероятно... — прошептала она, и ее голос дрогнул от неподдельного изумления. Она осторожно открыла дверцу клетки и протянула руку. Маленькая зверушка, не раздумывая, прыгнула ей на ладонь, ее легкое тельце было теплым и мягким, как пух. — Это какой-то вид пушистиков? — Да, наш собственный, уникальный гибрид, — гордо произнес Фред, наблюдая за ее реакцией с явным удовольствием. — Карликовый пушистик. Абсолютно ручной, питается крошками бисквитного пирога и обожает, когда чешут за ушком.  — Это впечатляет, — искренне, без тени насмешки, произнесла она, позволяя зверьку умоститься на ее плече. Он тут же утерся мягкой щечкой о ее шею, издавая довольное урчание. — Ладно, вы смогли меня убедить, что в вашем магазине можно найти что-то стоящее даже для такой скептически настроенной особы, как я. — Ну вот! Другое дело! — еще больше повесел Фред, и его лицо озарилось широкой, победоносной улыбкой. — А то ты сюда какая-то поникшая, серая зашла, а сейчас хоть немного светишься изнутри. Настоящая принцесса. Ари подняла удивленный взгляд на парня. Фред заметил ее мрачное состояние? Но как? Ведь она всегда тщательно выстраивала образ — надменной, язвительной, слегка насмешливой девочки из Слизерина, которой нет дела до чужих проблем. Неужели он, сквозь все эти слои защиты, смог разглядеть ее реальное, израненное состояние? Эта мысль была одновременно пугающей и до странности трогательной. — Спасибо, — поблагодарила Ари, сама не зная за что, но Фред будто сам понял и принял.  Ари перевела взгляд на зверька, который устроился у нее на плече, как живое, теплое украшение. Она осторожно провела пальцем по его спинке, и пушистик в ответ замурлыкал еще громче. — Он очарователен! — воскликнула она, и на этот раз в ее голосе звучала неподдельная нежность. — Сколько с меня? — Ну не обижай меня, Ари! — воскликнул он с преувеличенно оскорбленным видом. — Кстати, можно звать тебя «Ари»? Или «принцесса» тебе больше нравится?  — Да… как тебе угодно, — пожала она плечами, чувствуя, как по щекам разливается легкий, предательский румянец. Эта его непосредственность сбивала ее с толку. — Ладно, — кивнул он, и в его глазах мелькнула искорка удовлетворения. — Вообщем, для тебя, принцесса, тут все бесплатно. Правило магазина. В этот момент Рон, услышав это, резко обернулся, словно его дернули за веревку. Его лицо исказила такая яростная, не скрываемая обида, что стало почти страшно. — Бесплатно? — прошипел он, и его голос дрожал от сдерживаемого гнева. — Ей — бесплатно? А мне, родному брату, вы набиваете цену в два раза выше? С каких это пор ты, Фред, делаешь подачки родственнице Пожирателя? Воздух вырвался из ее легких, словно от сильного удара в солнечное сплетение. Слова Рона впились в нее острее любого заклятия. Она замерла, инстинктивно прижимая к себе пищащий комочек, чувствуя, как жгучий стыд и ярость поднимаются к самому горлу, угрожая вырваться наружу. Ну и причем тут она? Это не она напала на них в Министерстве. Это были Пожиратели.  Пожиратели, которые жили с ней под одной крышей. Убийцы, о которых она молчала, даже не рассказывая всего Сириусу. Он, может, и догадывался, что те устраивают собрания в Мэноре или появляются там время от времени, но... всех подробностей, всего ужаса, она ему не раскрывала. Она не хотела волновать его. Боялась, что он может наделать глупостей. Это же Сириус Блэк. Ему только дай повод пободаться со злом. И ей, как осведомленной о Пожирателях и самом Темном Лорде, наверно, все-таки было за что стыдиться. Она была соучастницей по умолчанию.  — Рон! — строго, почти отцовским тоном сказал джордж, но Ари уже нашла в себе силы ответить. Ее голос прозвучал жестко и холодно, как лезвие. — Беспочвенно нападать можешь на кого угодно, но не на меня, — процедила она, впиваясь в него взглядом. — Я к вашей безрассудной вылазке в Министерство не имею никакого отношения. А мой дядя уже отбывает свое наказание в Азкабане. Справедливость восторжествовала, как вам, храбрым гриффиндорцам, и хотелось, все? Или вам непременно нужно найти еще одну жертву для своего праведного гнева? — Справедливостью бы было, если бы и тебя, и твоего дружка Драко тоже наказали... за покрывательство... — скривился он, его лицо исказила гримаса отвращения. — Или даже за соучастие. Ведь не знать того, что с тобой под одной крышей живет Пожиратель, — невозможно. Вы все в одной лодке, Розье. Ари глубоко задышала, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Это был удар ниже пояса, самый болезненный и точный. Да. Она была предательницей, которая знала и молчала. Но Люциус был ее семьей, и ей плевать, кем он там являлся на самом деле. Он защищал ее. Защищал даже перед Лестрейнджем. И это было для нее дороже всяких его других темных сторон.  Ари перевела взгляд на Гарри, и где-то в глубине души, по-детски наивно, надеялась, что он вступится, скажет хоть слово в ее защиту. Она видела, как он напрягся при обвинениях Рона, как сжались его кулаки, но он оставался молчаливым, неподвижным изваянием. Потому что считал ее таковой? Виновной? Но ведь он знал, что Люциус Пожиратель, знал, что и она в курсе. Но когда он целовал ее в пустых классах, прижимал близко к себе, это знание почему-то не мешало ему. Или сейчас, здесь, перед своим лучшим другом, выгораживать ее было бы предательством? Нечестным поступком? Ведь он был символом добра, света и справедливости. А она уж точно не относилась к этим понятиям.  — Ну хватит! — прикрикнул Фред, решительным шагом заслоняя собой Ари. Его лицо потеряло все следы веселья, став жестким и незнакомым. Ари больше не могла этого выносить — этого ненавидящего, полного презрения взгляда Рона, этой растерянной, виноватой молчаливости Гарри. Она ощущала, как слезы подступают к глазам, предательски горяча веки. Она быстро, почти грубо, сняла зверька с плеча и всучила его обратно Фреду. — Мне пора, — прошептала она, и ее голос сорвался. Не глядя ни на кого, она поспешно, почти бегом, направилась к выходу. В глазах нестерпимо защипало, и она отчаянно моргала, пытаясь сдержать предательскую влагу. Она не знала даже, из-за чего плакала - от обиды, от унижения, от накопившейся за это невыносимое лето усталости? Слова Рона стали последней каплей, переполнившей чашу ее терпения. А ведь это было только началом. Волан-де-Морт только набирал силы, и страшно было представить, что же будет дальше. Какой еще ад ей предстоит пережить. — Ари, стой! — послышался голос Фреда, настойчивый и твердый. Он догнал ее уже на пороге магазина, схватив за локоть и мягко, но не позволяя сопротивляться, развернул ее к себе. Он нахмурился, увидев ее блестящие от непролитых слез глаза, ее дрожащие губы. — Эй, ты чего? — его голос стал тише, почти нежным. — Принцессы не должны плакать.  Он снова протянул ей клетку с пушистиком, который тревожно попискивал внутри. — Возьми. Это подарок. И, пожалуйста, не принимай близко к сердцу слова Рона. Он из нас... самый вспыльчивый и чересчур прямолинейный. Видит мир в черном и белом. Но это не значит, что он прав. Точнее... в твоем случае он абсолютно не прав. Винить тебя в чем-либо — это самое последнее, глупое и несправедливое дело на свете.  Ари во второй раз за этот день с удивлением смотрела на него. Фред Уизли был таким... неожиданным. Искренним, добрым по-настоящему, без подвоха. Он видел в ней не просто девочку со Слизерина, не подружку Драко Малфоя и не родственницу Пожирателя. Он будто видел сквозь все эти ярлыки ее саму — запуганную, одинокую, отчаянно нуждающуюся в простом человеческом участии. По крайней мере, какую-то часть ее настоящей. — Спасибо, — снова произнесла она, и на этот раз ее голос звучал тихо, но твердо. Она не знала, за что благодарит его больше — за этот маленький лучик тепла в образе пищащего комочка или за эти простые, но такие нужные слова поддержки, которых ей так не хватало. — Та-а-ак, — он перевел дух, глядя на нее с неподдельным любопытством. — А теперь признавайся, чего ты изначально такая грустная была, когда пришла? — спросил он первое, что пришло в голову, явно пытаясь разрядить обстановку и скрасить ее расстроенные чувства. Ему отчаянно не хотелось, чтобы она уходила с таким разбитым выражением лица. —Ну, — она беспомощно повела плечом, не зная, стоит ли открываться. Но раз Фред был с ней так честен, почему бы и ей не попытаться? — Сегодня у меня день рождения.... — Чего!? — изумился он, его глаза расширились от искреннего удивления. — И почему ты тогда грустишь? Это же праздник! Разве ты не должна быть вся такая нарядная, сидеть в своем поместье и с утра до вечера с восторгом разрывать цветные подарочные коробки? — мягко, беззлобно поддел он ее. Ари усмехнулась, прикрывая глаза. Да. Раньше, в детстве, так и было. Но сейчас Мэнор был последним местом, где можно было праздновать что-либо. Да и...  — Я не очень люблю этот день, — призналась она, глядя куда-то в сторону, в пол, избегая его взгляда. — Точнее, у меня всегда такое чувство, что это не праздник вовсе. В этот день мне всегда больше грустно, чем весело. Это идет откуда-то изнутри... Всегда ощущение такое, будто это какой-то омраченный праздник, но чем именно — не знаю. Но я это чувствую... Наверно, это звучит глупо и безумно... Ей казалось, она несет какую-то несусветную чушь. Какой нормальный человек не любит свой день рождения? Это же день, когда все вертится вокруг тебя, когда все стараются сделать тебе приятное. Но, видимо, с ней было что-то не так. Ари поджала губы, отводя взгляд, и в этот самый момент заметила, как Гарри с Гермионей и все еще хмурым Роном проходят мимо нее к выходу. Они прошли в сантиметре, не глядя на нее. Только Гарри бросил на нее через плечо короткий, стремительный взгляд — в нем была и боль, и упрек, и что-то еще, непонятное, — и затем исчез в дверях, растворившись в сером свете переулка. Это прощание, безмолвное и тяжелое, стало последней каплей. — Ни капли не глупо, — отозвался Фред, снова привлекая ее внимание. Его голос стал серьезным. — Нет. Это, конечно, печально, что твой собственный день рождения не вызывает у тебя всепоглощающей радости, но... — он запнулся, задумавшись, и затем развел руками с комичной беспомощностью. — Нет, не могу ничего придумать ободряющего тут. Ни одной шутки. Прости, — он нервно рассмеялся, и в этом смехе была какая-то трогательная искренность. — Ничего, — она замотала головой, и на ее губах снова дрогнула тень улыбки. — Все нормально. Ты и так меня неплохо поддержал. Больше, чем кто-либо за все это лето... — Так… а твоё сердце все еще занято? — вдруг выпалил он, без всякого перехода, глядя на нее прямо и открыто. Ари замерла, ее взгляд снова невольно ускользнул в ту сторону, где только что исчез Гарри. Было ли ее сердце все еще занято? И да, и нет. Ей следовало отпустить Гарри. Ей было опасно быть с ним. Он — главный враг Волан-де-Морта. А она… она должна быть с семьей. С людьми, которые были с ней все эти годы. Должна поддержать Драко и Нарциссу. Особенно сейчас, когда Драко был зажат в тиски невыполнимого задания. И уж точно она не должна была своими отношениями, своей близостью с Гарри ставить под удар и себя, и свою семью. Ей следовало забыть о нем. Причинить боль и себе, и ему, но забыть. Отпустить.  Она не знала, что на самом деле чувствовала к нему. Была ли это влюбленность? Нет, это слово казалось слишком простым, слишком невыразительным. Скорее, он был родственной душой, тем, кто понимал ее без слов. Но... даже родственным душам иногда не суждено быть вместе. Их пути были слишком разными, слишком опасными. Да и быть с Гарри и при этом врать ему в лицо, скрывать, что Драко — Пожиратель, какое ужасное, невероятно трудное задание ему дали, было бы невыносимо мучительно. Да и Гарри, с его подозрительностью, рано или поздно заметил бы ее скрытность, ее страх. И лучше отпустить его сейчас, чем постоянно лгать тому, кого... кого она... — Нет, — ответила она тихо, но четко, и увидела, как лицо Фреда вмиг озарилось широкой, безудержной улыбкой, от которой в уголках его глаз собрались лучики морщинок. — Так… может, мы встретимся как-нибудь в Хогсмиде? — предложил он, и в его голосе звучала смесь надежды и азарта. Ари понимала, что заменять одного парня другим — не самый лучший и не самый честный вариант. Да и Фред Уизли был тоже на стороне Поттера, как и вся его семья, а это означало, что риск для нее все же присутствовал. Но это же была бы просто... встреча? Обычная прогулка? Ни к чему не обязывающая. Да и кому какое дело до ее личной жизни? Нарцисса явно не узнает об этом, так как единственный ее источник новостей из Хогвартса, Драко, будет всецело поглощен выполнением задания Темного Лорда. А на остальных ей было плевать.  Ее жизнь и так была полна ограничений, страхов и тяжелых обязанностей. Так почему бы хотя бы в Хогвартсе, в этом хрупком убежище, не позволить себе дышать свободнее? Хотя бы какое-то, очень короткое время? Пока не началась настоящая, беспощадная война, где уже не будет места ни легкомысленным флиртам, ни счастливым, беззаботным моментам. А Фред... с ним ей было легко, весело, он заставлял ее забывать о мраке, и его доброта была такой искренней. Поэтому хотя бы разок, один единственный раз, позволить себе эту маленькую, эгоистичную радость, наверное, можно. Да и не разбивать же ему, как он говорил, сердце еще раз? Ари не была настолько жестока, чтобы отказать ему в таком пустяке. — Конечно, — ответила она, и на этот раз ее улыбка стала по-настоящему теплой, почти счастливой. — Ого! — он откровенно удивился, и на его лице отразилось неподдельное изумление. — Я честно не ожидал положительного ответа. Но слов не воротишь! Поэтому в первый же поход в Хогсмид буду ждать тебя в Трех Метлах! Ровно в два. Не опаздывай, принцесса. — Договорились, — кивнула она, чувствуя, как странное, давно забытое чувство легкого волнения и предвкушения согревает ее изнутри. Она взяла клетку с пищащим пушистиком, который, казалось, одобрительно подмигнул ей своими огромными бирюзовыми глазами, и вышла на улицу, где ее снова ждал мрак Косого переулка. Но на этот раз у нее было крошечное, теплое, живое существо, прижавшееся к ней в клетке, и обещание простого человеческого свидания, которое сияло впереди, как далекая, но такая желанная звезда в кромешной тьме.