Потерянные мечты

После похорон Эвана Ви совсем потерялась. Для нее мир будто вообще перестал существовать. Перестал иметь смысл. Она бессонными ночами лежала в постели и смотрела в потолок, задаваясь вопросом: почему именно с ней? Почему именно у нее отобрали все самое дорогое? Мужа, которого она любила всем сердцем, а затем ее близнеца, который был ее неотъемлемой частью. Всю радость, все тепло, саму душу ее беззаботного детства он забрал с собой. Внутри осталась лишь ледяная, зияющая пустота, такой всепоглощающий вакуум, что казалось, он вот-вот поглотит ее целиком. Мысли кружились, как хищные стервятники, выискивая новую жертву. А ею могла быть только она сама. Она думала о том, что, может, это она виновница всех бед? Иначе почему именно вокруг нее умирали люди? Она смотрела на Асцеллу и думала о том, что она тоже в опасности. Из-за самой Ви. Будто сама девушка несла в себе только боль и страдания.  Ви начала возводить стены вокруг себя. Она гнала от себя всех. Не хотела никого видеть. Боялась, что даже ее присутствие рядом с ними является прямой угрозой для окружающих. Она не хотела потерять еще кого-либо. Она стала настоящей затворницей. А холодное, ледяное предчувствие того, что должно вот-вот произойти что-то ужасное, становилось все ярче. И она не ошиблась… Несмотря на свое состояние, Ви все-таки старалась держаться стойко перед Асцеллой. Натягивала на лицо подобие улыбки, говорила с ней нежным, хоть и надтреснутым голосом. Но малышка, казалось, чувствовала фальшь. Она не улыбалась в ответ, не лепетала, не тянула к матери ручки. Она лишь смотрела на мать своими большими, серьезными глазами — точной копией глаз Регулуса — будто видя насквозь всю ее притворную стойкость, всю бездну отчаяния на дне ее души. И безмолвно, всем своим крошечным существом, разделяла это горе. В тот самый момент, когда Ви укачивала Асси в мягких подвесных качелях, напевая колыбельную, она почувствовала вибрацию в магических полях защиты. Кто-то чужой пробирался на территорию. Этого не могло быть, но почему-то происходило.  Со спящей Асцеллой, прижатой к груди так сильно, что та во сне хмыкнула, она подкралась к окну. Пальцы, похолодевшие от ужаса, с трудом раздвинули тяжелую, бархатную портьеру. Луна, бледная и безразличная, как взгляд мертвеца, выхватила из ночной мглы две фигуры у ворот. И одного из них она узнала. Человек, который когда-то был ее личным кошмаром. Тот, кого она надеялась никогда больше не видеть. Человек-монстр из ее прошлого. Рабастан Лестрейндж. Ледяной ужас, густой и липкий, пополз по ее жилам, парализуя и сковывая. Он пришел. Выждал, пока смерть уберет с дороги всех, кто мог ее защитить. Вычислил самый слабый, самый беззащитный момент ее жизни. И теперь пришел забрать свое. «Мерзавец! Подлый, трусливый шакал!» Второго человека она не разглядела из-за низко натянутого капюшона, но разве мог кто-то, пришедший с Лестрейнджем, нести что-то доброе? Ви отшатнулась от окна, прижимая дочь к сердцу, которое готово было разорвать грудную клетку. На себя ей было плевать. Она давно перестала цепляться за собственную жизнь. Но Асцелла... Отдать ее в руки этого чудовища? Нет. Никогда. Паранойя, которую она так часто и так яростно пыталась в себе задавить, теперь стала ее единственным союзником, холодным и расчетливым советником. План на случай чрезвычайной ситуации, который она продумывала долгими ночами, чтобы заглушить грызущую боль, мгновенно всплыл в сознании, четкий, выверенный и безжалостный. Она положила Асцеллу обратно в качели, и та, к ее удивлению, не проснулась. Дрожащими руками Ви схватила пергамент и перо. Чернила расплывались от падающих на него слез. «Дорогие Вальбурга и Орион, 

Если вы читаете это, то значит, что защита дома дала трещину. Рабастан Лестрейндж пришел по мою душу. Если сегодня я не вернусь за Асцеллой, то примите как факт — меня больше нет. Пытаться найти и спасти меня не нужно, он не успокоится пока один из нас не умрет. Но я не могу подвергать Асцеллу такой опасности. Со мной ей небезопасно. Поэтому отныне она под вашей защитой. Спрячьте ее от этого мира, который забрал у нее отца. Для ее же безопасности она должна исчезнуть.

Если охотятся на меня, то и Асцелла под прицелом. Лестрейндж не успокоится, пока не отомстит сполна. 

Отныне ее зовут Ариэль Розье. Придумайте для нее историю, скажите, что она дочь дальних родственников, чьи родители погибли. Асцелла Блэк мертва. Кричер подправит гобелен. Никто не должен знать правду о ней. Поверьте, мир в котором правит Темный Лорд небезопасен для Асцеллы Блэк. У него есть запасные жизни, а это значит, что его тирания будет длится долго. 

Доверяйте только самому близкому кругу. И... пожалуйста, не говорите Сириусу. Ни о том, что со мной случилось, ни о плане с Асцеллой. Он порывист, благороден и безрассуден. Он бросится в самое пекло, не думая с последствиях, и погубит себя. Не позвольте себе потерять еще одного сына. Для него неведение — единственная безопасность.

Простите меня. Простите за это бремя, что я взваливаю на ваши плечи. Но я верю, я знаю — вы сможете вырастить моего ребенка таким же прекрасным, сильным и благородным, каким вырастили Регулуса.

Ваша Вивьен»

Она свернула пергамент дрожащей рукой и позвала Кричера.  С громким хлопком появился эльф, тоже чувствуя приближение опасности.  — Хозяйка звала Кричера? — его тонкий голосок дрожал, а большие уши нервно подрагивали. — Да, слушай меня очень внимательно, Кричер, — она присела перед ним, взяв его холодные, костлявые ручки в свои. — У тебя самая важная миссия в жизни. Ты должен забрать Асцеллу и немедленно перенести ее на Гриммо-плэйс. А это письмо — отдать госпоже Вальбурге и господину Ориону. Лично им в руки. И... — она сделала усилие, чтобы выговорить самое ужасное, — ты должен изменить гобелен. Поставить дату смерти для Асцеллы. Кричер затрясся так сильно, что казалось, вот-вот развалится на части. — Нет! Нет, хозяйка! Кричер не может! Не может совершить такое с маленькой госпожой! Это ужасное деяние!  — Кричер! — ее голос прозвучал с железной, отчаянной твердостью. — Ты клялся хозяину Регулусу, что защитишь маленькую хозяйку, ты помнишь? Это для ее же безопасности. Ты же чувствуешь, что приближается опасность! В дом вот-вот проникнут ужасные люди. Ты должен ее спасти!  — Пусть хозяйка позволит Кричеру забрать и ее! — взвыл эльф, и крупные, как горошины, слезы покатились по его длинному носу. — Кричер умрет, но спасет обеих! — Нет, я должна разобраться с ними, — сердце Ви разрывалось от его преданности. Она положила руку на его голову. — В кабинете хозяина лежит тот самый медальон и мои записи о других подобных вещах. Эти люди не должны найти их. А я, увы, не успею их забрать и спрятать, кабинет рядом с лестницей.  Она подошла к качелям и присела перед дочерью. Сердце бешено колотилось, словно птица, бьющаяся о клетку. Она взяла маленькую, теплую, беззащитную ладошку в свою, ощущая каждый крошечный пальчик. — Прости меня, моя маленькая принцесса, — прошептала она, и слезы ручьями текли по ее лицу, падая на кружевное одеяльце. — Прости за все. Если нам больше не суждено встретиться... помни, что мама любила тебя больше жизни. Больше самой жизни. И папа тоже. Он смотрит на тебя с самых ярких звезд. Она прижалась губами ко лбу дочери, вдыхая ее младенческий, сладкий запах, пытаясь запечатлеть это ощущение навсегда, унести его с собой в небытие.

***

Мы умрем где-то посреди ночи, 

Но я люблю тебя очень.

И я люблю тебя очень, 

Мне очень жаль, что мы умрем. 

***

— Забирай ее, Кричер, — ее голос сорвался на шепот. Она подняла спящую Асцеллу и с бесконечной нежностью передала ее в руки эльфу. — И помни... ты самый верный, самый храбрый и самый лучший эльф, которого я когда-либо знала. Береги ее. Кричер кивнул, его глаза были полны решимости и скорби. Со звуком, похожим на скрип разрываемого сердца, он исчез вместе с самым драгоценным, что осталось у Ви в этой жизни. Ви, не теряя времени, схватила из спальни ножны, закрепляя их на бедре. Палочка уже была наготове. Она вышла из комнаты и остановилась в коридоре у того самого портрета, нарисованного Марлин специально для них. Она аккуратно прикоснулась к нарисованному лицу Регулуса, пытаясь вспомнить, каким оно было на ощупь.  — Сегодня я либо выиграю эту битву и покажу все то, чему ты меня научил, — тихо прошептала она. — Либо умру, и мы наконец-то встретимся с тобой, любовь моя.  Снизу донесся оглушительный грохот — массивная дубовая дверь слетела с петель и рухнула на пол мраморного холла. И следом, навивая морозом на душу, прозвучал голос, который она надеялась никогда больше не слышать. — Вивьен! Выходи, поиграем! Соскучился по тебе, дорогая! Давно не виделись! Она заняла позицию наверху лестницы, в идеальной точке обзора и обороны. Ее дыхание было ровным, а рука с палочкой — невероятно твердой. В проеме распахнутого дверного проема стояли двое: Рабастан Лестрейндж, с лицом, искаженным садистской, голодной ухмылкой, и его спутник, сбросивший капюшон, — Кассиус Мальсибер. Его лицо выражало скорее неловкость, чем злорадство. — А вот и наша птичка в гнездышке, — прошипел Лестрейндж, его глаза с наслаждением скользнули по ней, словно взгляд палача. Ви не стала тратить время на слова. Слова были для них. Для нее оставались только действия. Резким, почти небрежным взмахом палочки она послала в их сторону немое взрывное заклинание. Искрящаяся сфера чистой энергии врезалась в пол у входа, и плиты мрамора с оглушительным ревом взметнулись вверх, заставляя обоих Пожирателей отпрыгнуть назад. Начался хаотичный, яростный, отчаянный танец смерти. Она использовала все, каждую крупицу знаний, что вложил в нее Регулус: тактику, скорость, знание каждого поворота, каждого выступа в родном доме. Она металась по галерее второго этажа, как призрак, осыпая их градом заклинаний — режущих, оглушающих, ослепляющих. Она метала ножи из своих ножен, и один из них впился Мальсиберу в плечо, заставив того вскрикнуть. — Лихо! — крикнул Рабастан, уворачиваясь от выстрелившего в него столба малинового пламени. — Муженек, видимо, натаскивал тебя не только в постели.  Они рванули наверх, и Ви отступала вглубь коридора, заманивая их в подготовленную ловушку. Она дралась с яростью загнанной в угол пантеры, ее палочка вибрировала от нескончаемого потока магии. Она парировала, контратаковала, чувствуя, как адреналин заглушает и физическую боль, и душевную пустоту. Она вытащила из скрытого отделения в каблуке тонкую иглу — свой последний, отчаянный козырь. Оставался один роковой выпад — всадить ее ему в шею, в яремную вену. И все. Конец. С Мальсибером, раненным и нерешительным, она бы разобралась. Когда-то она уже укладывала его на лопатки. Ви выскочила из тени за дверным проемом, почувствовав, что Рабастан уже в пределах досягаемости. Ее рука с иглой описала короткую, смертельную дугу. Но он был быстрее, хитрее и предсказал этот ход. Игла в ее руке почти коснулась его кожи, когда в ее собственный правый бок с противным, влажным звуком вонзилось что-то холодное и твердое. Она опустила глаза и с почти отстраненным любопытством увидела рукоять своего же кинжала, торчащую из ее тела. Отвратительная, разрывающая боль пронзила ее, выжигая все остальные чувства. Ноги подкосились, и она с тяжелым стоном рухнула на колени. Это было поражение. Полное, безоговорочное. Рабастан стоял над ней, с удовлетворением вытирая клинок о свой темный плащ. — Неплохо дралась, Розье. — Это его «Розье» — прямое доказательство тому, что он так и не смирился с ее браком с Блэком. — Но Долохов, знаешь ли, обучал не только твоего дорогого Регулуса, но и остальных. Я знаю все эти приемчики. — Добей... — прохрипела она, чувствувая, как тепло крови растекается по ее боку. Он рассмеялся — низко, мерзко, с наслаждением. — Добить? О нет, дорогая. Я не за этим пришел. Я только начал. У нас впереди так много времени, и я планирую провести его с тобой... очень продуктивно. Его взгляд скользнул по пустому дому. — А где же тот блэковский выродок? Твоя дочурка? — Она... мертва, — выдохнула Ви, глядя ему прямо в глаза, вкладывая в них всю оставшуюся силу. — Умерла... недавно. Была слаба здоровьем. Знаешь, у маглов это называется... «порок сердца». Ничего нельзя было сделать. Рабастан пристально изучал ее лицо, выискивая малейшую трещину, тень обмана. Но видел лишь бездонную скорбь матери, потерявшей ребенка. Ее боль была настолько оголенной и настоящей, что служила лучшей маскировкой. В конце концов, он пренебрежительно махнул рукой. — Какая досада. А я так хотел с ней... познакомиться. Мальсибер, все еще держась за окровавленное плечо, с отвращением нахмурился. — Рабастан, к чему вся эта жестокость? — его голос звучал напряженно. — Мы же договорились... мы хотели лишь поговорить. Мы подозреваем, что смерть Регулуса не была случайной. Что он что-то узнал... или что-то сделал. Мы думаем, он мог быть предателем. Лестрейндж холодно, словно ударив кнутом, посмотрел на товарища. — Заткнись, Кассиус. Не мешай мастеру работать. Не волнуйся, — он снова повернулся к Ви, и его глаза засветились мрачным огнем. — Я все выведаю. Наедине. Без свидетелей. Темнота накатывала на Ви волнами, густыми и тяжелыми, как деготь. Боль, потеря крови, невыносимая тяжесть всех потерь разом... Последнее, что она увидела, прежде чем сознание окончательно покинуло ее, — это торжествующую, садистски-радостную ухмылку Рабастана, нависшую над ней, словно маска самого дьявола.

***

На Гриммо-плэйс царила та особая, густая ночная тишина, что присуща только старым, пропитанным магией домам. Ее нарушало лишь негромкое потрескивание поленьев в камине кабинета Ориона, да мерный тик маятника напольных часов в углу. Он и Вальбурга, укутанные в бархатные халаты, вполголоса обсуждали последние тревожные слухи из Министерства, когда воздух в комнате внезапно сгустился, натянулся как струна и с оглушительным хлопком разорвался. Перед ними, заливаясь слезами и прижимая к груди Асцеллу, укутанную в маленькое одеяло, стоял Кричер. В его дрожащей руке был смятый конверт. — Кричер принес маленькую госпожу! — взвыл эльф. — Плохие люди пришли к хозяйке Вивьен! Она велела отдать вам это! Орион, лицо которого за секунду стало землистым, резко поднялся с кресла. Он не взял, а почти вырвал письмо из рук эльфа. Пальцы его чуть заметно дрожали, нарушая привычную невозмутимую маску аристократа. Вальбурга, не произнося ни слова, бросилась к Кричеру. Ее лицо исказилось материнским ужасом. Она бережно, но стремительно забрала у него спящую девочку, прижала к себе, инстинктивно прикрыв ее головку ладонью, будто опасаясь удара сзади. Асцелла, потревоженная резкими движениями и голосами, тихо захныкала, утыкаясь личиком в шелк ее халата. Они прочитали письмо. Сначала Орион, стоя у камина, его взгляд бежал по строчкам, становясь все мрачнее и жестче. Затем Вальбурга, подошедшая к нему, все еще качая на руках ребенка. Она читала, и с каждой строчкой кровь отливала от ее лица, оставляя кожу мертвенно-бледной. Воздух в кабинете стал тяжелым, густым, как смог, им стало трудно дышать. — Мерлин... Всемогущий... — выдохнула Вальбурга, и ее голос был беззвучным шепотом. Она прижала Асцеллу к груди так сильно, что та захныкала громче. — Рабастан... Это отродье... Как он посмел… Орион с силой скомкал пергамент в своем кулаке. Костяшки его пальцев побелели. Его челюсти сжались так, что на скулах выступили бугры. В его глазах, обычно холодных и проницательных, бушевал настоящий ураган — слепая ярость, горькое бессилие и леденящий душу страх, который он так тщательно скрывал. — Она права, — прорычал он, и его голос звучал хрипло, будто его горло перетянули колючей проволокой. — Во всем, черт побери, права! Если Вивьен пошла на такой шаг... если она приказала это... мы не имеем права ей перечить. Защита девочки — это сейчас единственное, что имеет значение. Единственное! — Но Вивьен... — голос Вальбурги дрогнул, в нем заплескалась неподдельная, острая боль. Она смотрела на смятое письмо, словно надеясь, что слова на нем волшебным образом изменятся. — Она сама приняла это решение, мы должны его уважать, — отрезал Орион с непривычной для него горечью. — Да и что мы можем? Ворваться сейчас в ее дом с палочками наголо? Устроить побоище с этими... фанатиками? И оставить Асцеллу сиротой при живых родственниках? Нет! Мы — ее последний оплот! Кричер! — он резко, почти яростно, повернулся к эльфу, который все это время бился в беззвучных рыданиях. — Иди и сделай, что приказала твоя хозяйка! Немедленно! Измени гобелен! Пусть мир думает, что Асцеллы Блэк больше нет! Кричер, сдавленно всхлипнув, исчез с тихим, похожим на стон, щелчком. Они молча, тяжелыми шагами, вышли из кабинета и направились в ту самую, пропитанную печалью комнату, где на стене висело их семейное древо. Они стояли перед ним, когда рядом с именем «Регулус Блэк» и датами его короткой жизни, под именем «Асцелла Блэк» появилась новая, уродливая, невыносимая надпись: «1980-1981».  Вальбурга не сдержала тихого, сдавленного рыдания. Орион сглотнул ком, вставший в горле. Это было кощунство. Надругательство над памятью, над самой сутью их рода. Регулус, чье имя сияло на древе, никогда не одобрил бы такого. Но Регулуса не было. И теперь они были вынуждены поступать так, как велела отчаявшаяся мать его ребенка. Последняя воля, продиктованная любовью и страхом. — Ариэль Розье, — тихо, почти заговорщически, проговорила Вальбурга, прижимая к щеке мягкие волосы девочки, которая, успокоенная покачиванием, снова задремала. — Мы сбережем тебя. Мы обещаем. — Хорошее имя, — сипло проговорил Орион, протянув руку и с неожиданной нежностью погладив крошечную головку. — Сильное. Пусть и не звездное. Оно даст ей свободу. — Кричер! — Вальбурга, взяв себя в руки, обернулась. Эльф тут же материализовался, всхлипывая и вытирая глаза своим отрепьем. — Вернись в Корнуолл. Посмотри, что там происходит. Но будь как тень. Никакого риска. Понял? А затем немедленно возвращайся и доложи. Кричер кивнул, его большие глаза были полны решимости и скорби, и исчез. Блэки же, словно в траурной процессии, направились в некогда детскую Регулуса — комнату, где до сих пор пахло его детством, где на полках стояли его старые книги, а на столе лежала карта звездного неба. Они уложили Асцеллу-Ариэль в ту самую резную кроватку, в которой когда-то спал ее отец. И стояли над ней, два седых исполина, сломленных горем, но не сломленных духом. Они молились — не богам, в которых не верили, а самой Судьбе, самой Магии. Они молились, чтобы Вивьен нашла в себе силы выжить. Чтобы эта хрупкая, но такая стальная девушка, которую их сын привел в дом и которую они успели полюбить как дочь, вернулась к своему ребенку. Чтобы они не потеряли еще одного члена их семьи.  Минут через десять, которые показались вечностью, воздух снова вздрогнул. Вернулся Кричер. И его вид говорил красноречивее любых слов. Он был бледен, его трясло мелкой дрожью. — Хоз-зяйки... нет, — просипел он, заламывая руки. — Дверь... выбита... все разгромлено... И... — он сглотнул, — кровь. На полу, на втором этаже... большое, большое пятно крови... Вальбурга ахнула, резко прикрыв рот изящной, исхудавшей рукой с синими прожилками. Ее плечи затряслись. В глазах стояли слезы, которые она отчаянно пыталась сдержать. — Все, — проговорил Орион, и в его голосе зазвенела та самая, блэковская сталь. Холодная, острая и беспощадная. — Я пишу Беллатрисе. Сейчас же. Если Лестрейндж посмел похитить Вивьен, то логичнее всего, что он держит ее в своем фамильном гнилом гнезде. Ждать от Беллы помощи — безумие, она давно продала душу этому исчадию ада, — его губы искривились в гримасе презрения. — Но... может, она хотя прояснит хоть что-то. Объяснит, как этот выродок посмел поднять руку на семью Блэков! Неужели он думает, что его положение у Волан-де-Морта позволяет ему безнаказанно терроризировать древнейший род? — Он ударил кулаком по столешнице, и хрустальная чернильница подпрыгнула. — Пусть Вивьен и просила не искать и не спасать ее, но это не значит, что мы, Блэки, будем сидеть сложа руки. Она наша семья!  С этими словами, полными мрачной решимости, Орион резко развернулся и большими шагами направился в свой кабинет, к письменному столу, где лежали пергамент и перо. Когда-то его сын, его гордость, его Регулус, привел в этот дом эту сильную и гордую девушку с глазами, полными огня, и заявил, что отныне она находится под защитой Дома Блэков. Затем он скрепил это защиту брачными узами. И теперь, когда сына не стало, Орион не мог, не имел права подвести его память. Он должен был попытаться спасти ту, которую его мальчик любил больше жизни. Ради Регулуса. Ради Асцеллы. И ради самих себя.

***

Сознание возвращалось к Вивьен медленно и неохотно, словно поднимаясь со дна ледяного, илистого озера. Первым, что она ощутила, был не боль, а холод. Пронизывающий холод сырого камня под щекой. Он пробирался сквозь тонкую ткань ее кофты, заставляя мышцы непроизвольно дрожать. Она попыталась пошевелиться, и тут же острая, ноющая боль в боку напомнила о себе. Но это была не та, разрывающая агония от удара кинжалом, а тупая, затянутая боль — следы исцеленной магии. Горькая, ироничная усмешка вырвалась из ее пересохших губ. Ну, конечно. Рабастан не мог позволить своей игрушке сломаться слишком быстро. Ему нужно было, чтобы она была в форме для его садистских игр. Она медленно открыла глаза, привыкая к полумраку. Она находилась в подвале. Ее руки были грубо заломлены за спину и скованы холодными, тяжелыми наручниками, которые жестоко впивались в запястья, натирая кожу до крови при малейшем движении. Она подняла взгляд и встретилась с парой темных, мерзких глаз, которые, казалось, впитывали скудный свет, не отражая его обратно. Рабастан Лестрейндж сидел на простом деревянном табурете напротив нее, наблюдая за ней с хищным, голодным интересом, с каким кот наблюдает за мышью, которую только что выпустил из лап. — Наконец-то очнулась, — его голос был сладок, как испорченный мед, и от этого становилось только хуже. — Я начал уже волноваться. Боялся, что ты решишь окочуриться раньше времени и испортишь нам все веселье. — Лучше бы я умерла, — прошипела она, и ее голос прозвучал хрипло и чуждо. — Так что там у тебя на повестке дня, Лестрейндж? Очередной сеанс пыток? Круцио? Режущие заклинания? Или ты решил перейти к чему-то более... личному? Насилие — это ведь твой конек, не так ли? — Умереть? Для тебя это слишком простое и почетное окончание, — он низко рассмеялся, и звук этот был похож на скрежет камней. — Тем более, тогда ты, возможно, встретишься со своим дорогим муженьком. А я не могу сделать для тебя такой подарок. Не заслужила, знаешь ли. — Он склонил голову набок, изучая ее бледное, испачканное грязью лицо. — Ты должна сполна заплатить по счетам. — Значит, план такой: пытать, но не до смерти? Доводить до края пропасти, а потом залечивать, чтобы начать снова? — выплюнула она, с ненавистью глядя на него. — Не слишком ли это банально и замороченно даже для тебя? — На тебя у меня время всегда найдется, сучка, — прошипел он, и его маска мнимого спокойствия на мгновение спала, обнажив чистую, неразбавленную ненависть. — Я ждал этого момента несколько лет, чтобы вдоволь насладиться своей местью. Из-за тебя мой отец от меня чуть ли не отрекся. Посчитал неудачником, который не смог возле себя девку удержать. Благо, бизнес твоего папаши сгладил острые углы.  — Как ты проник в мой дом? Он был защищен от всех посторонних, кто не был Блэком или Розье, — спросила Ви, пытаясь найти ответ на свой главный вопрос: где она просчиталась?  — Ох, ну ладно, утолю твое любопытство, — он притворно-мягко ответил, наслаждаясь моментом. — Мне помогла кровь. Кровь твоего брата. — Что? — она не поверила своим ушам, медленно поворачивая к нему голову. — А-а-а, ты, наверное, не в курсе? — с притворным изумлением воскликнул он, широко раскрыв глаза. — Я был с Эваном тогда на той операции. Грюм ранил его, и у меня мелькнула гениальная мысль. Если в твоем братце столько спеси и глупой отваги, то почему бы не направить ее против такого титана, как Грюм? Твой брат, конечно, был неплохим дуэлянтом, но с Грюмом справляются лишь единицы. И, увы, — он развел руками с фальшивым сожалением, — твой брат не был в их числе. Я просто... отступил в тень и наблюдал. Очень поучительное зрелище. — Ты... ты подставил его? — прохрипела она, и ярость, горячая и слепая, ударила ей в голову. Перед ней сидел не просто ее кошмар, не просто враг. Сидел косвенный убийца ее брата. — Ублюдок!  — Своей болтовней ты меня утомляешь, — вздохнул он, с наслаждением наблюдая, как по ее лицу расползаются пятна гнева и отчаяния. — Пора переходить к делу. Круцио!  Крик девушки разрезал пространство. Та боль, которую она отчаянно пыталась забыть вновь накрыла ее. Благо, продолжалось это не долго. Лестрейндж окончил свой сеанс пыток, перейдя к вторжению в ее сознание. Ви была превосходным окклюментом, обучившись этому тонкому мастерству еще на последних курсах Хогвартса. Все-таки когда твой парень Пожиратель смерти, нужно уметь держать свое сознание закрытым от посторонних.  — Я... лучше позволю своему мозгу... расплавиться... чем дам тебе выцепить из меня хоть что-то, — ядовито выплюнула она, чувствуя, как его присутствие отступает, наткнувшись на непреодолимую преграду.  — Как Блэк тебя вообще терпел? — с раздражением цокнул он языком. — Ты же невыносимая! Или ему нравился твой острый язычок, даже когда ты использовала его не по назначению? — он нагло усмехнулся, пытаясь задеть ее по-другому. Для Рабастана эта изощренная игра была истинным наслаждением. Не добившись успеха в проникновении в разум, он снова перешел к физическим пыткам. Взмах палочки — и на ее руке расцвела алая линия, из которой хлынула кровь. Еще один взмах — и на ноге. Он оставлял на ее теле все новые и новые кровоточащие раны, внимательно следя за ее состоянием. И как только ее дыхание становилось слишком прерывистым, а глаза начинали закатываться, он произносил заклинание исцеления, затягивая раны, оставляя лишь розовые шрамы, чтобы освободить место для новых. — Милая татуировочка, — проговорил он как-то раз во время короткого перерыва, грубо задирая ее кофту до груди и разглядывая изящного дракона, украшавшего ее ребра. — Но то, что под ней, шло теле гораздо больше. Отражало твое суть. А это что? Дракон? — он фыркнул. — Едва ли ты, такая слабая и никчемная, похожа хоть каплю на такое могучее создание. Он достал пачку сигарет, закурил, затянулся и, не сводя с нее глаз, прижал раскаленный кончик к коже чуть ниже ключицы. Шипение и запах горелой плоти заставили ее сглотнуть крик. Она стиснула зубы до боли, чувствуя, как слезы сами собой катятся по вискам. Она не хотела давать ему этого удовольствия. Не хотела, но ее тело предавало ее снова и снова. Она потеряла счет времени. В этом подземном аду не было ни дня, ни ночи, только бесконечная тьма, прерываемая визитами палача. Но однажды он ушел и не возвращался слишком долго. Слишком долго для его садистского графика. И в этой непривычной тишине, в разуме, затуманенном болью, родилась слабая, безумная надежда. — Кричер... — ее голос был слабым, хриплым после криков. Связки болели невыносимо. — Кричер! С тихим, но таким желанным хлопком перед ней возник верный эльф. Его огромные глаза расширились от ужаса, когда он увидел свою хозяйку, избитую, окровавленную, прикованную в сыром подвале. — Госпожа! — прошипел он, и в его голосе звучала такая боль, что ей стало стыдно за свою беспомощность. — Что, ужасно выгляжу? — она попыталась усмехнуться, но получилась лишь жалкая гримаса. — Ладно, не отвечай. Иди посмотри, есть ли кто в доме. И найди для меня палочку.  Кричер кивнул, его лицо стало сосредоточенным, и он исчез. А Вивьен тем временем закрыла глаза, заставляя свой мозг сосредоточиться. Ей нужно было избавиться от наручников. Она никогда не пользовалась беспалочковой магией, но… Она знала, что желание должно идти от самой ее волшебной сути, поэтому сконцентрировалась на ощущениях, которые должны появиться. И вот спустя пару неудачных попыток, наручники начали плавиться, оставляя ожоги на ее тонких запястьях. Потом все залечит. Металлические кольца исчезли и она облегченно вздохнула.  Вскоре вернулся Кричер с простой, невзрачной палочкой из орешника. — В доме никого. Все эльфы на кухне, — доложил он.   — Молодец, Кричер, — она с трудом поднялась на ноги, ее тело пронзила волна головокружения. Она схватила палочку, и знакомое тепло в ладони придало ей сил. — А теперь пошли отсюда.  Они выбрались из подвала через потайной ход, который знали только домовые эльфы, и оказались на заросшем, заброшенном парке, окружавшем особняк Лестрейнджей. Ночь была холодной и ясной. Вивьен обернулась, глядя на мрачное, готическое здание, от которого веяло столетиями жестокости и высокомерия. Каждое окно казалось ей слепым глазом, каждое украшение на фасаде — насмешкой. С этим местом были связаны самые темные, самые унизительные воспоминания ее жизни. Оно не имело права существовать. Где-то вдалеке тревожно залаяли собаки, почуяв чужаков. Вивьен не раздумывала ни секунды. В ее душе бушевала буря — боль, ярость, ненависть. Она взмахнула палочкой, вызывая темное, огненное пламя, которое моментально окольцевало зловещий особняк.  Она довольно кивнула и развернулась, слабой и пошатывающейся походкой двигаясь в сторону барьера. За границей защитного купола, Кричер уже схватил ее за руку и перенес домой.  Первым делом, несмотря на слабость в теле, Вивьен рванула к кабинету Регулуса и нашла то самое защитное заклинание, что было наложено на их дом. Вивьен, собрав свои последние силы, изменила его, сделав так, чтобы в дом не мог попасть никто кроме Асцеллы и тех кто ее породил. Замкнутая, круговая магия. Надо было изначально так сделать, но кто бы мог подумать, что гребаный Лестрейндж воспользуется кровью ее брата. Ублюдок. Ненависть кипела в Вивьен, но ее радовало, что она смогла уничтожить хотя бы дом, который хранил в себе воспоминания о ее пытках. Она бы хотела и Лестрейнджа прикончить, но на него ее сил уже не хватит.  Вивьен чувствовала, что была истощена и морально, и физически. Она не хотела больше жить. Асцелла была в надежных руках. С теми, кто действительно сможет ее воспитать, дать ей тепло, любовь и поддержку. А Вивьен нет. Она больше не могла. Она была сломлена, разбита. Она видела в себе только опасность. Ее присутствие угрожало Асцелле. Пока она жива, Лестрейндж не успокоится. Пока Темный Лорд жив, мир не будет безопасным для ее дочери. Она не может быть рядом с ней.  Внутри Ви ничего не осталось. Она больше не чувствовала себя живой и хотела покинуть этот мир. Живой она была только с Регулусом, с маленьким принцем, который когда-то сделал к ней первый шаг и навсегда вписал свое имя в ее жизнь. Без него ее жизнь превратилась во мрак. И она сама стала мраком.  Но уйти просто так она не могла. У нее был долг. Последнее дело, которое она должна была завершить ради него. Книга по древней магии, которую она читала перед нападением, дала ей ответ. Она позволит ей избавиться и от медальона, и от себя самой, принеся хоть какую-то пользу этому миру, в котором ей больше не было места. — Кричер, — она повернулась к эльфу, который стоял в дверях, глядя на нее с безграничной преданностью и страхом. — То, что я жива, никто не должен знать. Никто. Это смертельно опасно. Понял? Кричер сдавленно кивнул, но в его глазах читалось непонимание. Она же жива! Значит, маленькая госпожа не останется сиротой. Все наладится. Она залечила свои раны и привела себя в порядок. Чаша Хаффлпафф и диадема Рэйвенкло — еще два предполагаемых крестража Темного Лорда. Ее предположения были практически необоснованными. Она опиралась лишь на логическую цепочку. Если делать из каких-либо вещиц вместилище для собственной души, то эти вещицы должны быть ценными, особенными, величественными. Такими же, каким сам себя являл перед другими Лорд Волан-де-Морт. А чем реликвии основателей Хогвартса не подходящий вариант? Особенно учитывая то, что одна из них абсолютно точно является его крестражем.  Вот только искать она эти реликвии не будет. Это не ее дело. Пусть этим займется тот, кто мнит себя спасителем всего мира, добродетелем и защитником всех обделенных. Дамблдор.  Она приказала Кричеру окончательно привести дом в порядок, а сама надела длинный темный плащ, скрывающий ее фигуру и лицо, вышла за пределы коттеджа и трансгрессировала. Хогвартс. Место, которое было ее убежищем от всех бед мира. Место, которое запечатлело каждый счастливый момент из их с Регулусом истории любви. Здесь они впервые поцеловались, впервые занялись любовью, здесь они гуляли под дождем, прятались в темных углах, отдаваясь чувствам, здесь он сделал ей предложение. Хогвартс хранил в себе только счастливые воспоминания. Никакой войны, никакого страха, никакой боли.  Вивьен знала, что директор почувствует вторжение на территорию, поэтому спокойно присела на скамью, ожидая его появления.  Вскоре перед ней появился Альбус Дамблдор. Его взгляд был проницательным, но не враждебным. — Миссис Блэк, — произнес он мягко. — В «Ежедневном пророке» писали о нападении на ваш дом. Рад видеть, что Вы... целы и невредимы. В газетах? Значит, Блэки подняли шум. Возможно, это была их попытка помочь, оказать давление. Было даже трогательно. — Никто не должен знать, что я жива, сэр, — ответила она, и ее голос прозвучал устало и отрешенно. — Так будет лучше. И никто не должен знать, что я была здесь.  Она протянула ему сложенный пергамент. Он развернул его и прочитал. Его брови медленно поползли вверх. — Что это? — спросил он, хотя в его глазах уже было понимание. — Вы и сами знаете. Или, по крайней мере, догадываетесь, — парировала она. — Откуда Вам о них известно? — прямо спросил он, сверля ее взглЯдом. — Сэр, а где же благодарность? — ее губы искривились в усмешке. Она больше не была его ученицей и не чувствовала необходимости в церемониях. — Это лишь мои предположения относительно вещиц, которые мог бы выбрать Том Реддл. Найдите их. Уничтожьте. Будущее поколение волшебников не должно знать всей этой жестокости и кровопролития.  — Вы говорите о будущем Вашей дочери, не так ли? — проницательно спросил он. — Моя дочь мертва, сэр, — она произнесла эту отрепетированную ложь с ледяным спокойствием. — Вивьен, — он произнес ее имя с непривычной теплотой. — Вы можете обманывать кого угодно, и у Вас, я уверен, есть на то веские причины. Но я, как директор Хогвартса, имею доступ к книге, куда вносятся имена всех будущих студентов. И сегодня утром имя Асцеллы Блэк все еще значилось на ее страницах. Вивьен с раздражением зажмурилась. Она знала, что иметь дело с этим проницательным стариком — ошибка. — Надеюсь, Вы понимаете, что смерть ребенка подделывают не просто так? Ей грозит опасность.  — О, будьте уверены, я не намерен вмешиваться в Ваши семейные дела, — успокоил он ее. — Но что Вы планируете делать дальше? На Ваш дом, как теперь известно, напали Пожиратели Смерти. Вам опасно там находиться. — Это что, какая-то тщетная попытка переманить меня в Ваш Орден Феникса? — вспылила девушка. — Думаете, что можете предложить мне защиту и я встану на вашу сторону? Увольте, сэр. Я не нуждаюсь в Вашей защите. И я не из тех, кто рвется сражаться за доброе дело.  — Но Ваш муж пытался помочь этой самой стороне, — мягко напомнил он.  — да, — ее усмешка стала горькой. — И где он сейчас? Она не стала больше вести душещипательные беседы с директором и молча, даже не попрощавшись, встала и ушла.  Дома, где Кричер уже навел порядок, Вивьен поднялась в кабинет. Медальон Слизерина она оставила себе. Избавиться от него было ее личным долгом перед Регулусом. Ее последнее дело. Она нашла древний ритуал жертвенного заточения. Если крестраж питается энергией носителя, то, лишив его этой энергии, его можно усыпить. Заточить. Заморозить. Предотвратить возможность возродиться осколку души. Она заморозит артефакт, создав вечную, непробиваемую темницу. Она не умрет, но и жить не будет. Она станет ключом и замком одновременно. Жертвенность. Это было так не похоже на нее. Но этот мир... в этом мире жила ее дочь. И ради этого она была готова на все.  Она не хотела отдавать медальон Дамблдору. Тогда бы пришлось рассказать откуда он у нее. Пришлось бы рассказать о жертвенном поступке Регулуса, а она не хотела. Боялась, что информация может просочиться дальше. И не дай Мерлин дойти до Темного Лорда. Ви была уверена, что везде были шпионы. А навлечь прямой гнев Лорда на семью Блэков она не могла. Поэтому сделает все сама по-тихому.  План был до умопомрачения прост. Такой талантливой студентке как она, не составит труда прочитать заклинание и заморозить себя вместе с крестражем, наложить на дверь подвала магические руны и запечатать замок. Сделать подвал действительно темницей для такой мерзкой магии как крестраж. Оставалось последнее — заставить всех думать, что она умерла там, в Лестрейндж-Парке.  Просить бедного, уже настрадавшегося изрядно Кричера было кощунством. Очередной пыткой для несчастного существа. Но выхода не было.  — Кричер, — позвала она эльфа, и он тут же появился. — Я знаю, что ты уже сделал для меня больше, чем кто-либо мог бы потребовать. Но у меня к тебе последняя просьба. Самая важная. — При этих словах эльф вздрогнул, его большие глаза наполнились предчувствием беды. — Ты должен снова изменить гобелен. Поставить дату моей смерти. Так надо. Я должна исполнить волю Регулуса. Я должна остановить эту темную вещь. Я не умру, слышишь? Меня можно будет разбудить... но только в самом крайнем случае. Ты никому и никогда не расскажешь, что я сделала. Понял? Никому. Только... — она сделала паузу, — только если кто-то, кому ты безоговорочно доверяешь, кому доверяли бы Блэки, когда-нибудь спросит тебя о крестражах, о том, что узнали твой хозяин и я... тогда и только тогда ты расскажешь правду. — Пожалуйста, хозяйка... — голос эльфа сорвался на жалобный шепот. — Не уходите... Маленькая госпожа... она нуждается в вас... Сердце Ви обливалось кровью, но она понимала, что Асцелле будет лучше без нее. Она не смогла стать той матерью, которой представлял ее Регулус. Все пошло под откос.  — О ней есть кому позаботиться, — с трудом выговорила она. — Как только я все сделаю, ты закроешь дверь. Замок защелкнется сам. Сюда больше никто не войдет. И помни, — она посмотрела на него, пытаясь вложить в взгляд всю свою благодарность, — ты служил мне верно и преданно. Ты исполнил волю своего хозяина до конца. Не вини себя ни в чем. Ни в чем. — Кричер... понял, — эльф кивнул, и по его морщинистому лицу покатились крупные, как горошины, слезы. Его взгляд был полон бездонной печали и покорности судьбе. Она спустилась в подготовленный подвал. В центре стояла массивная каменная ванна, наполненная ледяной, особым образом зачарованной водой. Холод обжег ее кожу, когда она вошла в воду, но она почти не чувствовала его. Она надела медальон Слизерина на шею. Тотчас же в сознании зашевелилось что-то чужеродное и злое, темный шепот. Но ее душа была пуста для этих соблазнов. В ней не осталось ничего, кроме решимости. Вивьен зачитала свое последнее заклинание, и опустилась с головой в воду, чувствуя как энергия хлынула из нее, кристаллизуясь в воде. Лед с треском пополз по стенкам ванны, сковывая ее, сковывая медальон, намертво запечатывая их вместе в саркофаг из льда, который не должен был растаять никогда. Какая ирония — снова ванна и снова прощание с жизнью, вот только теперь Регулус за ней не придет, не спасет, не вытащит из тьмы. Теперь все иначе. Регулуса нет. И прежней Вивьен тоже.  Кричер взглянул в последний раз на хозяйку, которая теперь покоилась под толщей льда. Она была похожа на фарфоровую куклу, которыми раньше играла госпожа Вальбурга в далеком детстве. Кричер закрыл глаза, борясь с внутренними противоречиями. Он снова оставлял свою хозяйку под водой, как когда-то и хозяина Регулуса. Бедные, бедные молодые хозяева….  Эльф глухо всхлипнул, зажмурился и изо всех сил захлопнул тяжелую дверь подвала. Раздался щелчок магического замка, и руны, выгравированные на косяке, вспыхнули ярким алым светом, знаменуя начало вечной стражи.  Кричер перенесся на Гриммо-плэйс и выполнил последний приказ. Он изменил гобелен. Теперь ветвь Регулуса Блэка угасла полностью. Его хозяин, его хозяйка и их маленькая дочь — все были мертвы для мира. Эльф смотрел на шелковое полотно, и в его сердце, разрывающемся от горя, рождалась новая, железная клятва. Он сбережет маленькую госпожу. Во что бы то ни стало. Ради них. Ради его хозяина и хозяйки, которые пожертвовали всем ради того, чтобы их дочь жила.

***

Комната в квартире Сириуса Блэка была похожа на логово раненого зверя. Воздух был густым от дыма сигарет и витающей в нем ярости. Он метался из угла в угол, каждый нерв в его теле был натянут до предела. Из газет он узнал о нападении на дом Вивьен. О ее похищении. Его мир рушился на глазах. Он собирался мчаться на Гриммо, вломиться туда и выяснить, что с Асцеллой, придумать с родителями, как спасти Ви...  Но его сковала другая напасть, подлая и коварная, пришедшая изнутри самого Ордена. Шепот. Тихий, ядовитый шепот, ползущий по темным углам: один из Мародеров переметнулся к Темному Лорду.  Сириус хотел расхохотаться от подобного заявления, ведь они все были дружны с первого курса, о предательстве в их компании не могло быть и речи. Однако немного поразмыслив и осознав, что времена сейчас шаткие, Сириус начал гадать: Люпин или Петтигрю. Кто предатель? Джеймса он отмел сразу же, это даже звучало абсурдно. За ним велась охота, он бы не стал. Он был таким же открытым и незамысловатым как и сам Бродяга.  Сириус решил навестить Питера, чтобы удостовериться в том, что все это просто злые слухи, чтобы разобщить их. Тем более, Блэк считал своим долгом навестить друга, которого назначили Хранителем Поттеров. Успокоить товарища.  Идея пришла в голову Бродяги о смене Хранителя внезапно. Об этом еще никто не знал, кроме самих Поттеров, Сириуса и Питера. Это было отличным маневром для Темного Лорда, если бы Сириуса схватили все-таки. Для всех — Хранитель тайны Сириус, на него будут охотиться, но при этом, даже если поймают, то до Сохатого не доберутся.  Холод сжал его сердце, когда он не нашел Питера дома. Ночь, война на улицах, а Хранитель величайшей тайны пропадает неизвестно где. Шальные, безумные мысли, как скорпионы, зашевелились в его мозгу. Он вскочил на свой мотоцикл, и тот с ревом взмыл в ночное небо, словно чувствуя панику хозяина. Дорога в Годрикову Впадину показалась вечностью. И еще дольше длился тот миг, когда он увидел то, чего боялся больше всего. На месте уютного дома, где пахло яблочным пирогом Лили и звучал смех Джеймса, зияли руины. Памятник предательству. Сначала — ледяной шок, выжигающий все чувства дотла. Он не верил глазам. Потом, когда лед треснул, хлынула волна такого всепоглощающего горя и ярости, что у него перехватило дыхание.  Петтигрю — предатель. Жалкий и никчемный предатель. Сириус побежал к развалинам, жалобно надеясь, что кто-то выжил.  Из-за груды обломков показалась огромная, знакомая фигура. Хагрид. Его могучие плечи тряслись от рыданий, а на руках, закутанный в одеяльце, лежал крошечный, плачущий Гарри. — Лили… Джеймс… — всхлипывал Хагрид. — Все погибли…  Слезы, которых Сириус не чувствовал, застыли у него на ресницах, превратившись в ледяные кристаллы. Его друзья мертвы. А его крестник... теперь сирота. — Хагрид, — голос Сириуса был хриплым, прерывистым. — Отдай его мне. Дай Гарри. Я его крестный! Я... Я позабочусь о нем!  Он протянул руки, и они дрожали — от горя, от ярости, от бессилия. — Не могу, Сириус, -я упрямо покачал головой Хагрид, прижимая мальчика к своей груди. — Дамблдор мне приказал доставить Гарри к Дурслям. Говорит, там ему будет безопаснее. — С магглами? — Сириус аж поперхнулся от неверия. — Ты с ума сошел? Отдай его мне, это мой долг! — Приказ есть приказ, Сириус! Не могу! Сириус видел, что полувеликан неумолим. Горечь заполнила его рот. Ладно. он разберется с этим позже. Сейчас он отправится на поиски предателя.  — Бери тогда мой мотоцикл, так быстрее доберешься, — кивнул Сириус в сторону своего мопеда.  Хагрид, кивнув в благодарность, бережно устроил Гарри в коляске и взлетел в темное небо.  Сириус же, не теряя ни минуты, двинулся на поиски Петтигрю. В этот момент Блэка накрыло ясное понимание того, почему анимагической формой Питера была крыса. Он готов был истерически рассмеяться. Как можно было не догадаться раньше? Человеку с такой анимагической формой нельзя доверять. Они были слепцами. Пригрели предателя под боком. Но больше всего Сириус винил себя. Не надо было менять Хранителя. Но что теперь рассуждать? Лили и Джеймса не вернуть. Их смерть на его совести.  Сириус старался мыслить как крысеныш Питер. Он полагал, что тот подастся в какое-то знакомое и шумное место, чтобы затеряться среди толпы. Сбить со следа. Сириус метался по всем знакомым местам, где они компанией когда-либо собирались. И нашёл. Гадкий предатель крутился возле кафе-мороженного, где они часто собирались в жаркие летние деньки. Ублюдок!  Питер заметил его сразу. Глаза его округлились от чистого, животного ужаса. Он быстро дал деру. Сириус бросился за ним. Он следил за тем, чтобы этот предатель не превратился в крысу на ходу и не исчез в какой-нибудь щели. Сириус жаждал мести, но вокруг были маглы. Нельзя бросаться заклинаниями при них. Еще заденет ненароком. Но Питера походу это устраивало.  — Сириус... Друг... Не надо! — запищал он, остановившись посреди улицы и глубоко задышав. — Друг? — Сириус изверг это слово, как плевок. — Ты посмел назвать меня другом после того, что сделал? Ты выдал их! Ты убил их! — Это ты виноват! — вдруг взвизгнул Питер, и в его глазах вспыхнула истеричная смесь страха и отчаяния. — Это ты все придумал! Это ты их погубил! Он простил бы меня! Темный Лорд! Он бы оценил мою преданность! Он бы не стал посылать меня на верную смерть, как ты! — Заткнись! Ты выдал их Волан-де-Морту! Ты предал их! Нашу дружбу! Как ты мог!  Эта ложь, эта гнусная попытка переложить вину, взбесила Сириуса окончательно. Он резко взмахнул палочкой, и на кончике ее вспыхнуло зеленое свечение. Но Питер опередил его. — Диффиндо!  Это не было просто режущее заклятье. Это был сгусток искаженной, дикой магии, вырвавшийся наружу. Оглушительный взрыв разорвал воздух. Сириуса отшвырнуло волной горячего ветра, осыпав битым кирпичом и щебнем. Он встал, оглушенный, и его взору открылась картина ада. Тела. Десятки тел магглов, разорванных, бездыханных. А на том месте, где только что стоял Питер, лежал окровавленный отрубленный палец. Когда понимание произошедшего дошло до него, он, будто обезумев, разразился смехом. Гениальная хитрость. Сириус так и стоял согнувшись от смеха, горя и шока на месте, когда прибыли мракоборцы. Его тут же схватили. Сириус даже не пытался вырваться. Все, что ему предъявили при аресте, он даже не пытался отрицать. Смерть и предательство Поттеров? Да, его вина. Убийство маглов? Не он сам, но тоже виноват. Надо было гнать эту крысу дальше. Убийство Петтигрю? А как тут отрицать, когда этот гаденыш оставил после себя только палец?  Сириуса Блэка отправили в Азкабан без суда. В темной, промозглой камере он думал о друзьях, о семье, о Ви, о своей племяннице, о крестнике. Однако он тут же решил гнать от себя все светлые мысли. Их не должно быть, чтобы дементорам нечем было полакомиться.  — Кто это тут у нас? — прошипел мерзкий, сладкий голос из соседней камеры. Он был как скребущийся по стеклу ноготь. — Неужто Сириус Блэк? — она гадко рассмеялась. — Каким ветром занесло в нашу славную компанию? Хотя нет, не говори, мне плевать! Буду себя просто лелеять мыслью, что ты — предатель крови и осквернитель нашего рода — будешь гнить в Азкабане на пару с теми, кого ты так искренне презирал! Сириус стиснул зубы, уставившись в потолок. Отвечать Белле — все равно что спорить со змеей.  — Блэк? — другой голос, мужской, знакомый до тошноты, прозвучал справа. — Какая встреча! Сладостно осознавать, что твоя вырождающаяся ветвь рода наконец-то пресеклась. Никаких больше надменных и заносчивых наследников. — Лестрейндж? — Сириус медленно повернул голову. — Десять очков Гриффиндору, — с насмешкой отозвался тот.  И тут в Сириусе что-то сорвалось.  — Что с Вивьен, ублюдок? — его голос был низким и опасным. — Где она? — А-а-а, моя любимая игрушка, — протянул Родолфус с притворной нежностью. — Какие у нее были божественные крики. Я мог слушать их часами. И сейчас, в этой скучной дыре, у меня будет много времени, чтобы вспоминать, как она лежала, сломленная и ничтожная, в подвале моего дома. Такая гордая... и такая беспомощная.  Сириус вцепился пальцами в холодный камень пола, пытаясь сдержать ярость. — Кстати, слышал новость? — продолжал мучить его Рабаствн. — Особняк сгорел. Дотла. Вместе с твоей подружкой, кстати. От нее ничего не осталось. Ну, может, горстка пепла, пара косточек. Не знаю. Я скормил их своим псам. Огонь, к счастью, до них не добрался. Тишина в камере Сириуса стала звенящей. Последняя надежда, последний огонек, теплившийся в ледяной пустоте его сердца, погас. Ви не было. Регулуса не было. Джеймса и Лили не было. Осталась только тьма. С оглушительным ревом, в котором смешались вся его боль, ярость и отчаяние, Сириус Блэк бросился на решетку. Он бился о нее, как дикий зверь, царапал металл до крови, пытаясь прорваться к соседу, чтобы вцепиться ему в глотку, разорвать, уничтожить. Но магия Азкабана была неумолима. Он рухнул на пол, разбив в кровь кулаки, его тело сотрясали беззвучные рыдания. Отчаяние поглотило его целиком, без остатка. И в этой кромешной тьме оставалась лишь одна, слабая, как свет далекой умирающей звезды, надежда: Асцелла где-то там, жива, и с ней все в порядке. Что она вырастет и узнает, какими сильными были ее родители.

***

Утро в особняке на Гриммо-плэйс было холодным и безжизненным, как и всегда. Орион Блэк, погруженный в изучение древнего фолианта, и Вальбурга, с ледяным спокойствием наливавшая чай, даже представить не могли, что их и так пошатнувшийся мир рухнет навсегда. Кричер нес утренний выпуск «Ежедневного пророка» с таким выражением на морщинистом лице, что в воздухе сразу запахло бедой.  Вальбурга взяла газету своими изящными, тонкими пальцами. Ее взгляд скользнул по заголовку — и кровь отхлынула от ее лица, оставив его мертвенно-бледным. Газета выпала из ее ослабевших рук и бесшумно шлепнулась на персидский ковер.

«СИРИУС БЛЭК, ПОЖИРАТЕЛЬ СМЕРТИ? ШОКИРУЮЩЕЕ ПРЕДАТЕЛЬСТВО! АРЕСТ И ПРИЗНАНИЕ В УБИЙСТВЕ 13 ЧЕЛОВЕК!»

— Орион... — прошептала она, и ее голос был тонок, как паутина. Она не успела произнести больше ни слова. Глаза ее закатились, колени подкосились, и она рухнула на пол, словно подкошенная, в глубоком, беспамятном обмороке. Орион вскочил с кресла с такой силой, что оно с грохотом опрокинулось назад. — Вэл!  Он подхватил жену на руки, его пальцы впились в ее худые плечи. Он тряс ее, пытаясь привести в чувство, его взгляд упал на зловещий заголовок. И тогда с ним случилось то, чего не было никогда. Из его горла вырвался нечеловеческий крик — крик ярости, отчаяния и животного ужаса. Это был звук разрывающейся плоти, звук крушения всех устоев и законов, по которым он жил. — Нет!  Когда Вальбурга пришла в себя, ее первой реакцией были не слезы, а яростное, огненное отрицание. — Ложь! — выкрикивала она, хватая Ориона за рукав, ее глаза горели лихорадочным блеском. — Это гнусная, подлая ложь! Мой сын... Сириус... Он мог быть бунтарем, мог плевать на наши традиции, но он никогда! Слышишь меня, Орион? Никогда бы не предал друзей! Он был не таким! Он... — ее голос сорвался, и она, зажав рот платком, разрыдалась — сухими, тяжелыми рыданиями, от которых содрогалось все ее тело. Они действовали с той скоростью и решимостью, на которую были способны Блэки. Были наняты лучшие магические юристы, чьи гонорары могли купить пол-улицы. Строились хитроумные планы, писались апелляции, запускались слухи. Орион, используя все свое влияние, вломился в кабинет начальника Аврората. — Мой сын невиновен! — гремел он, и его трость стучала по паркету, словно отсчитывая такты его ярости. — Я требую суда, как положено!  — Мистер Блэк, — устало сказал аврор, избегая его взгляда. — Он сам признал все. Под протоколом его подпись. Он не сопротивлялся при аресте. — Да как он мог признать вину, если не делал этого! — голос Ориона гремел на весь кабинет.  Тщетно. Их старший сын за решеткой и никогда оттуда не выйдет. Младший сын умер. Исчез бесследно. Где глава семьи свернул не туда? Почему не уберег? Как допустил то, что с его семьей случилось такое горе?  Блэки знали. Они знали, что их старший сын, бунтарь, боровшийся с самой идеей тьмы, никогда не встал бы на ее сторону. Он не был предателем. Но мир поверил в удобную ложь. Но в доме на Гриммо их ждал еще один удар. Ожидаемый, но все-таки болезненный. Новая дата смерти. Вивьен Блэк умерла. Вальбурга и Орион стояли перед семейным гобеленом, держась за руки, два сломленных титана, потерявших за год обоих сыновей, невестку и теперь — надежду на справедливость. Все, что им оставалось, — это та маленькая девочка с серыми глазами Регулуса, которая теперь звалась Ариэль Розье. Они будут оберегать ее. Растить в строгости, но и в любви. Рассказывать ей о ее родителях — о храбром Регулусе и несгибаемой Вивьен. И ждать. Ждать того дня, когда тьма над миром рассеется, и правда наконец восторжествует. Они были Блэками. А Блэки никогда не сдаются.

***

Нарцисса Малфой сидела в своем будуаре, вглядываясь в свою ладонь, где совсем недавно вспыхнул невидимый шрам от Кровного обета. Осознание того, что Вивьен больше нет, никак не приходило. Оно висело в воздухе, как туман, не желая обрести форму. Нарцисса не могла в это поверить. Сначала Регулус. Потом Эван. Теперь Ви. Ее круг, ее опора, ее самое настоящее «мы» — рассыпалось в прах. Можно было сказать, что Вивьен предсказала свою смерть, когда попросила ее о Кровном обете, но нет. Сейчас, в гробовой тишине особняка Малфоев, память услужливо подсунула ей тот день на шестом курсе. Трелони предсказала смерть Вивьен. Предсказала судьбу каждого из них. Именно сейчас Нарцисса так отчетливо вспоминала тот день. Она помнила, что сказали Регулусу, Эвану и Ви. Все сбылось с трагической точностью. Их всех забрала смерть.  Нарцисса вспомнила и свое: «Вас ждет союз с мужчиной, который будет в Вас души не чаять. Однако множество трудностей и потерь ожидается на Вашем пути, но Вы справитесь. Это Вас закалит и сделает непробиваемой. Вас ждет долгая, но тернистая дорога жизни». Радовалась ли Нарцисса тому, что хотя бы ее не ожидала смерть в юном возрасте? И да, и нет. С одной стороны, у нее есть семья, а с другой… все ее близкие друзья и сестры оставили ее.  Нарцисса подумала о том, что, может, ей стоит встретиться с Андромедой? Поговорить наконец-то. Ведь сестра пережила те же потери, что и она. Может, общее горе сможет вновь их сблизить? Она подумает об этом потом. Сейчас же Нарцисса должна собраться с мыслями. Ей предстояла нелегкая задача — оберегать маленькую девочку, заботиться о своей племяннице, которая осталась сиротой, передать ей хоть каплю той заботы и любви, которую теперь никогда не сможет дать мать. Асцелла была под опекой Блэков, но Нарцисса не собиралась нарушать клятву. Она будет рядом. Несмотря ни на что. Ради Вивьен и Регулуса. Ради тех, кого она любила и всегда будет любить.  Какой злой, изощренный рок, — подумала Нарцисса, глядя в темное окно. — Мог ли кто-то подумать три-четыре года назад, что все так обернется? Она закрыла глаза, и перед ней поплыли образы прошлого. Эван. Танцующий на столе в гостиной Слизерина, с разлетающимися золотыми кудрями, заводящий всю толпу. Думал ли он в тот момент, полный жизни и задора, что его жизнь оборвется в двадцать один год?  Вивьен. Их беззаботный побег в Хогсмид, смех, от которого щемило в боку, ветер, путающий волосы. Они мчались, оставив позади хмурых, недовольных парней. Предполагала ли она тогда, что ее ждет такая жестокая судьба? Регулус. Его сияющие глаза, когда он сел на метлу в свой первый матч в команде Слизерина. Этот детский, ничем не омраченный восторг. И она сама, Нарцисса. Могла ли она, прилежная и гордая наследница своего Дома, знать, что за один год потеряет всех, кто наполнял ее мир настоящим, а не показным смыслом?  Их жизнь была прекрасна до того момента, пока над ними не нависло какое-то злое проклятье, которое забрало все хорошее вместе с их жизнями.  Прекрасные и проклятые, — прошептала она про себя, ощущая соленый вкус слез на губах.  Несчастное поколение, на чьи плечи выпало столько бед, которые они не смогли пережить.