Потерянные мечты

***

Когда ты целуешь ее — ты сильнее всех на свете,

но когда видишь ее страдания — ты просто ничтожество,

которое вот-вот раздавят грязной подошвой.

***

Родной особняк встретил Регулуса привычным ледяным дыханием гнетущей, напряженной тишиной, будто сама атмосфера затаилась в ожидании беды. Он сбросил с плеч плащ, его пальцы, задубевшие от ночного холода, с трудом разжимались. Он думал, что в этот час Ви уже спит. Или, быть может, до сих пор плачет? Он зайдет к ней. Обязательно зайдет. У него наконец-то есть хорошие новости, тот самый лучик, способный разорвать тьму, что поглотила ее.  — Хозяин Регулус! Вы наконец-то вернулись! — просипел преданный эльф, материализовавшись в вестибюле с тихим щелчком. Вид у Кричера был более чем встревоженный: огромные, как блюдца, глаза полыхали паникой, а длинные тонкие пальцы теребили край старой наволочки, что служила ему одеянием.  — Что-то случилось, Кричер? — мгновенно насторожился Регулус, его собственное усталое тело тут же ответило напряжением в плечах.  — Юная мисс… совсем плоха, — запричитал эльф, его голос сорвался в жалобный, визгливый шепот. Он заламывал свои костлявые пальцы, и Регулус почувствовал, как по его спине пробежал холодный спазм страха. — Письмо... ей пришло письмо глубокой ночью. Кричер подсмотрел... узнал фамильную печать Дома Лестрейндж, — эльф сглотнул ком в горле. — Юная мисс, лишь взглянув на конверт, побелела, как мел! Затряслась вся, бедняжка! Будто увидела не чернила на пергаменте, а саму смерть! Кричер — плохой эльф! Расстроил юную гостью хозяина!  — Успокойся, Кричер, — резко осек его Регулус, пока маленькое существо не довело себя до наказаний за оплошность. — Ты не виноват. Она… в последнее время от всего плачет.  Но слова успокоения застревали в горле. Его самого охватило острое, животное предчувствие. Что-то внутри, некий древний инстинкт, вопило о беде, требовало бежать, кричало, что с Ви происходит что-то непоправимое. Лестрейндж. Сама мысль о том, что этот подонок смеет обращаться к ней, а она содрогается от одного вида его герба, заставила кровь ударить в виски. Заставило с силой сомкнуть веки, чтобы на секунду унять подступающую слепую ярость. Он так и видел его — ухмыляющееся лицо, — и пальцы сами сжались в кулаки, ногтями впиваясь в ладони.  — Вивьен у себя? — бросил он через плечо, уже взлетая по лестнице, не заботясь о благородной сдержанности.  — Была у себя, когда Кричер уходил на кухню, — эльф семенил за ним, его голосок дрожал. — Кричер еще минут десять стоял в коридоре, прислушивался, вдруг мисс понадобится помощь...  — Бесполезный старый эльф! — просипел ядовитый голос с одного из портретов. Чарис Блэк. Ее пронзительные, полные презрения глаза сверлили Кричера, заставляя его съежиться. — Юная особа в ванной! Я сама видела, как она словно призрак, бледная и невидящая, шла по коридору. У меня очень чуткий сон, и ее тихие, заплетающиеся шаги меня разбудили. Я подождала минут пятнадцать... Слышала, как льется вода, скрипнула дверца шкафчика... но она так и не вышла. Наверное, затеяла ночные водные процедуры, — она флегматично пожала нарисованными плечами. — Пришлось перебраться сюда, на портрет моего мужа, чтобы девочка меня вновь не разбудила. А тут тоже, оказывается, покоя не дают! Липкий, холодный ужас, похожий на прикосновение скользкой твари, сдавил горло Регулуса. Все звучало слишком неестественно, слишком зловеще. Он молниеносно преодолел все ступеньки и встал перед дверью ванной комнаты, прислушиваясь. Тишина. Сплошная и гнетущая тишина, не предвещающая ничего хорошего. Он только прикоснулся к ручки двери, как рядом материализовался Кричер, которого он оставил на лестнице.   — Может, юная мисс принимает ванну? — попытался вставить разумное слово эльф, его большие глаза округлились от неподдельного ужаса перед возможной бестактностью. — Нельзя так врываться к юной особе, когда она…   — Кричер, — голос Регулуса прозвучал тихо, но с такой стальной нотой, что эльф сразу же замолк. — Если бы она принимала ванну, ты бы слышал звуки. Воду. Дыхание. Что угодно. А здесь — ничего. У меня дурное предчувствие.  Он не стал больше ждать. Рывком распахнул тяжелую дубовую дверь. И замер. Картина, предстающая перед ним, врезалась в сетчатку глаза с болезненной, обжигающей четкостью, навсегда отпечатываясь в памяти. Он будет видеть ее в своих кошмарах долгие годы. Ви лежала без сознания в наполненной до краев ванне. Ее лицо, обрамленное светлыми прядями волос, было абсолютно белым, почти прозрачным, как у фарфоровой куклы. С ее тонкого, хрупкого запястья, струились тонкие алые ленты, медленно расползаясь по воде и окрашивая белоснежный мрамор в ужасающий, кричащий цвет. — Нет... — это был даже не звук, а лишь выдох, сорвавшийся с его губ. Следующее мгновение растворилось в адреналине. Он ринулся к ней, пачкая рукава в алой воде. Он прикоснулся к ее щеке — кожа была ледяной, безжизненной. Он поднял ее голову, и она безвольно откинулась на его руку. В груди что-то сжалось в тугой, невыносимо болезненный комок. Мертва. Мысль ударила молотом по сознанию. Он судорожно прижал пальцы к ее шее, под подбородок, ища, вымаливая...  И почувствовал. Едва уловимое, слабое, но упрямое пульсирование сонной артерии. Тоненькая ниточка жизни, которая еще не порвалась.  — Жива, — прохрипел он, и с этим словом в него вернулась способность действовать. — Кричер! Эльф стоял в ступоре, его тело сотрясалось беззвучными рыданиями, огромные глаза были полны слез, которые не могли пролиться. — Неси бадьян! Немедленно!  Эльф судорожно начал хватать воздух ртом, будто его сейчас приступ хватит или он вовсе задохнется.   — Кричер! Успокойся! И тащи бадьян! Счет идет на минуты! — его голос грохнул, как удар грома, властный, отчаянный, полный такой неистовой воли, что даже воздух задрожал. Кричер вздрогнул, будто его ударили плетью. Хлопок. Еще один хлопок. И вот он уже суетливо протягивает хозяину маленький пузырек с густой, мерцающей жидкостью. Его руки тряслись так, что стекло позвякивало о стекло. А взгляд невольно возвращался к истекающей кровью девушке.  Регулус выхватил склянку, с силой выдернул пробку, не глядя пролил несколько драгоценных капель на страшную, зияющую рану. Его собственные пальцы предательски дрожали. Только бы успеть. Только бы сработало. Она должна жить. Она не имеет права уйти сейчас, когда... Кожа на запястье стала стягиваться, шипеть и затягиваться с тихим свистом, оставляя после себя тонкие, белые, еще свежие шрамы. Бадьян сработал, но слишком поздно. Следы останутся навсегда. Глухое, яростное чувство вины ударило в висок. Он опоздал. Оставил ее одну. Не увидел, не почувствовал, как она балансирует на краю. Какой же он слепой, самоуверенный дурак! Он снова приложил пальцы к ее шее. Пульс стал отчетливее, ровнее, хоть и оставался слабым. Теперь нужно было согреть ее. Он опустил руки в ледяную, кровавую воду, с трудом расстегивая мокрую, прилипшую к телу рубашку. Кричер, будто читая его мысли, тут же протянул большое махровое полотенце, мягкое и теплое.  Регулус вытащил ее из красной воды, завернул в полотно, прижал к своей груди, пытаясь отдать ей свое тепло. Он понес ее, такую легкую и беззащитную, и почувствовал, как ее пальцы слабо, почти неосязаемо сжали ткань его рубашки. Она приходила в себя.  — Рег…? — ее голосок был тихим, сиплым, едва слышным шелестом.  — Молчи, пожалуйста, — его собственный голос прозвучал сдавленно, сквозь стиснутые зубы. Он не смотрел на нее, боясь, что ярость, боль и страх, клокочущие в нем, вырвутся наружу. Картина ее окровавленного тела все стояла перед глазами. — Просто молчи. Послышался шепот с портретов. Все поочередно начали ахать.   — О, какой ужас! Она что хотела наложить на себя руки!? Прям как моя племянница Айола! Бедная девочка! — воскликнул женский голос.  — Твоя племянница была позором для семьи и влюбилась в магла! — рявкнул другой, хриплый голос. — А это бедное, ни в чем неповинное дитя!   — Девочка совсем лишилась рассудка! Ей бы в больницу Святого Мунго! В палату для душевнобольных! — один за другим предки с портретов начали присоединяться к обсуждению увиденного. Волна раздражения накрыла Блэка. Перешептывания ползли со всех сторон, как ядовитые змеи, заполняя пространство своим мерзким шипением. Это взорвало его.  — Молчать! —  его рык прокатился по коридору, заставляя картины вздрагивать на стенах. — Если кто-то из вас будет болтать об этом завтра или еще когда-либо… Если я узнаю хоть о малейшем упоминании о случившемся из ваших уст, отправлю каждого на пыльный чердак!  Пораженные вздохи разрезали воздух. Блэк направился к своей комнате. Ему не требовались их ответы. Он высказался предельно ясно, дальше — решение за ними.   — Какой дерзкий мальчишка!   — Это он в Вальбургу! Совсем своих сыночков разбаловала!  Кричер, все еще следующий за своим хозяином, исподлобья глазел на портреты. Как они смели хаять нынешних хозяев? Эльф подбежал к двери, ведущей в комнату молодого хозяина, и учтиво открыл ее, позволяя Регулусу беспрепятственно войти внутрь, все еще удерживая девушку на своих руках.   — Спасибо, Кричер. Можешь идти. — бросил Регулус, уже переступая порог. — Дальше я сам.  Преданный эльф не хотел оставлять хозяина на случай, если ему вдруг снова понадобится его помощь. Но мигом осознал интимность момента и послушно покинул комнату, закрывая за собой дверь.  Комната поглотила их. Регулус бережно уложил ее на свою широкую кровать, закутал в одеяла, в пледы, во все, что могло дать тепло. Она провела в ледяной воде слишком много времени. Теперь главное — не дать развиться горячке или воспалению. Он прилег рядом, притянул ее замерзшее, все еще дрожащее тело к себе, пытаясь согреть своим теплом. Одной рукой он крепко держал ее, другой — нежно перебирал пряди ее влажных волос. Он знал, что она в сознании. И что она боится пошевелиться, боится нарушить эту хрупкую тишину.  — Зачем… зачем ты меня спас? — ее голос прозвучал глухо, уткнувшись лицом в подушку, словно прячась. — Я приношу только боль и страдания. Я хотела освободить тебя от этой ноши. От себя. Почему ты вечно беспардонно влезаешь в мои планы? — она говорила еле слышно, будто выдавливая из себя слова, но в них явно проскальзывали неподдельная злоба и непонимание.   — Я уже говорил тебе. Потому что люблю, — его слова прозвучали резко, в них клокотала та самая ярость, что копилась все это время. — Неужели ты думала, что твоя смерть освободит меня? Часть меня умерла бы там, в той ванной, вместе с тобой. Я бы не смог спокойно жить с этим. Никогда.  — Смог бы, — отрезала девушка. — Ты бы справился. Уверена, даже смог полюбить кого-то вновь. Женился и счастливо бы жил себе в браке, в Корнуолле, в доме, который завещал тебе твой дед как раз для этого.   — Замолчи! — вспыхнул Блэк. Он понимал, что с Ви нужно быть помягче после случившегося, но он просто не мог спокойно слушать этот несусветный бред, льющийся из нее, как яд по венам. — Просто прекрати! Я не могу даже слушать это! Я никогда не смог бы найти тебе замену. Единственная, с кем я хочу связать свою судьбу и жить в этом гребаном доме — ты! И только ты! Ты для меня все! Как ты могла так безрассудно поступить со своей жизнью?   — Я не могла так больше жить, понимаешь? — ее голос сорвался на надрывный, горловой всхлип, полный абсолютной, бездонной безысходности. — Лестрейндж прислал письмо с угрозами. Он бы замучал меня до смерти. Я решила, что лучше умереть самой, чем позволить ему вновь измываться надо мной.  Регулус резко, но бережно развернул ее лицо к себе. Ее глаза были огромными, затемненными страданием, в них плескалась такая боль, что его собственное сердце сжалось.  — Забудь о нем, — прорычал он, и в его голосе зазвучала сталь. — Ты больше никогда его не увидишь. Я позаботился об этом. С сегодняшнего дня ты свободна. От него. От твоих родителей. От всех.  — И… от тебя? — прошептала она, и в этом шепоте сквозил немой ужас.  — Только если ты сама этого захочешь, — его голос вдруг сдавило, он с трудом выдавил эти слова.  — Как? Как ты это сделал?   — Обратился к Темному Лорду. Выполнил его поручение взамен на твою свободу.   — Что за поручение? — в ее голосе прозвучала тревожная нота.  — Это неважно, —он резко мотнул головой, отгоняя мрачные воспоминания. — Важно, что ты свободна. Теперь ты можешь жить. Долго. И спокойно.  — И где же? — в ее глазах мелькнула горькая ирония. — Мои родители точно откажутся от меня после разрыва брачного договора. Бизнес отца пойдет ко дну.   — Здесь, — отрезал он без тени сомнения. — Живи здесь. Это тебя ни к чему не обязывает. Ви опустила глаза, ее грудь высоко вздымалась под одеялами. Ей не верилось, что теперь она свободна от ненавистного союза. Что Блэк сделал это ради нее. Сделал что-то серьезное и, скорее всего, ужасное, чтобы выслужиться перед своим Лордом, чтобы освободить ее из оков. А теперь он предлагает после всего случившегося, после всей принесенной ею боли, остаться у него. За какие заслуги ей достался этот прекрасный, сильный и самоотверженный парень?     — Но если ты сама откажешься от меня... не думай, что я сделаю то же самое, — его голос стал тихим, но невероятно твердым. Он чуть сильнее сжал ее в объятиях, как будто боялся, что она исчезнет. — Я никогда не отпущу тебя. Никогда. Пока буду знать, что ты ко мне что-то чувствуешь.  Ладонь Блэка заскользила по ее телу, намереваясь высвободиться из-под одеяла. Он хотел дать ей отдохнуть, успокоиться, прийти в себя. Осознать, что теперь она ничем никому не обязана. Вот только он случайно задел оголенный участок ее кожи, видимо, полотенце развязалось от ее движений, и Блэк почувствовал странные, тонкие, но выпуклые рубцы на ее коже. Он невольно провел по ее ребрам, нащупывая подушечками пальцем россыпь маленьких шрамов, похожие по форме на символы или буквы.  Он замер. В ее глазах, поднятых на него, вспыхнул мгновенный, дикий, животный испуг. Она попыталась отстраниться, но было поздно.  — Что это? — его голос стал низким, хриплым, чужим. Ледяная догадка, страшная и невыносимая, уже начала кристаллизоваться внутри.  — Нет… нет, прошу… — она замотала головой, истеричный шепот сорвался с ее губ, глаза наполнились слезами.  — Ви, что это!? — Блэк тяжело задышал, пытаясь справиться с растущей волной ужаса.  Он резко, почти грубо, сдернул одеяло. И застыл. На ее бледной коже, на ребрах, горели мерзкие, гнусные слова, выжженные магией. Он, кажется, забыл как дышать. Неимоверная ярость застелила его глаза. Желание — прикончить Лестрейнджа и со сладостной улыбкой наблюдать за его последними муками — еще никогда не было таким острым. Он убьет его. Абсолютно точно. Как только появится подходящая возможность, он прикончит его собственными руками. Он перевел взгляд на ее лицо. Она вся сжалась, пытаясь закрыться руками, спрятать свой стыд, свою боль. Содрагаясь в беззвучных, унизительных рыданиях. С трудом преодолевая оцепенение, он натянул на нее одеяло, а потом мягко, но настойчиво убрал ее руки от лица.  — Почему… почему ты мне не сказала? — его голос сорвался на шепот, в нем была непередаваемая, вселенская боль. Он боялся даже представить, какой ужас она пережила. Он старался не думать, не предполагать даже, как все это происходило. Как она корчилась на холодном полу проклятой гостиной, содрогаясь от невыносимой боли. Воспаленный гневом мозг подбрасывал ему ужасающие картины.   — Как я могла? — она выдавила сквозь слезы, ее голос был полон самоистязания и стыда. — Сказать тебе…  об этом? — она медленно села, закутавшись в одеяло, как в кокон. Она еще чувствовала ломоту в теле. Наверно, ей следовало бы выпить кровосполняющее зелье. — Теперь ты понимаешь? Понимаешь, почему я не могу быть с тобой? Как я могу смотреть тебе в глаза, нося на себе это... это уродство? Чтобы ты каждый раз, видя их, смотрел на меня с жалостью? С отвращением? С чувством вины за то, что было тебе неподвластно?   — Как ты можешь думать, что эти шрамы могут что-то изменить в моих чувствах? — он говорил с трудом, слова давили грудь. — Ничто в этом мире не способно заставить меня смотреть на тебя не иначе как с любовью. Я люблю тебя любой, со всеми твоими закидонами, эмоциональными всплесками, мнимыми недостатками… этими шрамами… — он замолчал, глотая ком. — Шрамами, полученными, как бы ты не отрицала, но из-за меня.   — Откуда же ты взялся такой… идеальный? — она горько усмехнулась, и в этой усмешке была бездонная печаль. Ее пальцы дрожащей рукой коснулись его щеки. Он поймал ее руку, прижал к своей груди, а большим пальцем нежно провел по свежим шрамам на ее запястье, по тем самым, что совсем недавно затянулись.  — Прости... что не смог убрать их полностью, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Я опоздал.  — Нет… — она покачала головой, и в ее глазах впервые за вечер мелькнуло что-то, кроме боли. Светлая, хрупкая уверенность. — Ты пришел как раз вовремя. А шрамы останутся для меня маленьким напоминанием о моей слабости.   — Ты не слабая, — он притянул ее ближе, так что их лбы почти соприкоснулись. Его дыхание смешалось с ее дыханием. — Ты самая сильная девочка, которую я знаю. Ты пережила слишком многое, чтобы называть себя слабой.   — Я люблю тебя, Блэк, — прошептала девушка прежде, чем накрыть его губы своими.  Их поцелуй был не нежным, а яростным, отчаянным, жаждущим. В нем была вся боль, весь страх, вся ярость прошедшей ночи. Они отдавали друг другу свою боль и принимали ее, запечатывая прошлое и отпуская его. Это был поцелуй-клятва. Клятва идти дальше. Вместе.  Теперь луч надежды на то, что они со всем справятся и пройдут через все преграды вместе вновь загорелся. В темном и мрачном особняке Блэков вновь зародилось что-то светлое. 

***

На следующий день Регулус с каменным лицом переступил порог Малфой-Мэнора. Воздух в помещении был холодным и неподвижным, словно его заморозили вместе с роскошными гобеленами на стенах. Его шаги глухо отдавались в звенящей тишине пустого особняка. Он вошел в зал для собраний — просторный и мрачный, с высокими окнами, затянутыми тяжелыми бархатными шторами, сквозь которые пробивались лишь жалкие полоски тусклого света. Здесь никого не было. Кроме них двоих. Темного Лорда, восседавшего в глубоком кресле во главе длинного стола, как паук в центре своей паутины, и Рабастана Лестрейнджа. Тот сидел, откинувшись на спинку стула, и его холодные, словно куски льда, глаза проводили Регулуса от двери до стола пренебрежительным, оценивающим взглядом, в котором читалось тихое торжество.  — Регулус, проходи, не стесняйся, — прошелестел голос Волан-де-Морта. Этот звук, тихий и шипящий, казалось, исходил не от него, а наползал из самых теней зала, обволакивая и сковывая. Он негромко постучал длинными бледными пальцами по полированной древесине стола. Блэк молча опустился на стул прямо напротив Рабастана, буравя его взглядом, в котором клокотала немая, сконцентрированная ненависть. Абсурдность ситуации была кричащей: обстановка напоминала не разборки Пожирателей у своего повелителя, а изысканные переговоры, где Темный Лорд — нейтральный арбитр, стремящийся к миру между двумя враждующими сторонами. Какой маскарад, — с горькой усмешкой подумалось Регулусу.  — Слышал, твое представление вчера закончилось более чем феерично, — зловеще ухмыльнулся Волан-де-Морт, и его красные зрачки сузились в щелочки. — Мракоборцы несколько часов пытались потушить пожар, а сегодняшние заголовки так и пестрят драматичными историями о расправе над бедной грязнокровкой и ее семьей. Зрелищно. Эффектно. Хорошая работа... — он резко, со змеиной грацией, поднялся и бесшумно приблизился к Блэку, навис над ним. Морозный холод исходил от его высокой фигуры. — Но мне очень хочется узнать... подробности. Те, что стоят за этой огненной стеной. Регулусу даже не нужно было отвечать. Это не был вопрос. Это была церемонная, издевательская формальность перед вторжением. Предупреждение, которое не давало права на отказ. Блэк внутренне сжался в комок, но внешне остался расслаблен, откинув голову и встретив взгляд красных глаз без страха. Он был готов. Он чувствовал, как ледяное острие чужого сознания вонзилось в его разум, бесцеремонно роясь в самых свежих воспоминаниях. Он позволил Темному Лорду насладиться зрелищем: вот он, Регулус, холодный и безжалостный, легко и играючи расправляется с маглами. Вот он слегка играет с жертвой перед тем, как наконец расправиться с ней. Он тщательно вычерпал, спрятал на самое дно своей души мимолетные сомнения, тот предательский ступор, что на секунду сковал его при виде рыдающей над телами родителей девчонки. Повелитель должен был видеть только идеального солдата. Хладнокровие. Холодный расчет. Но он не ожидал, что его же собственная память, предательница, выбросит ему навстречу другой, ужасающий образ. Окровавленная ванна и девушка, бессознательно лежащая в воде. Регулус попытался смахнуть это назойливое видение. Не хотел делиться своей драмой. Не хотел, чтобы кто-то видел его боль. Только не он.  И тут ледяное присутствие отступило. Волан-де-Морт медленно вынырнул из его сознания, и на его тонких губах играла странная, двусмысленная улычка.  — Спасаешь ту, Регулус, которая сама не хочет жить. Как прозаично… — протянул он, и в его голосе слышался смесь насмешки и любопытства. — Но, впрочем, не мне судить. Ты выполнил свое задание, поэтому… — он перевел взгляд на Рабастана, замершего в ожидании, чтобы узнать, для чего его все-таки позвали. — Извини, Рабастан, но трофей под названием «Вивьен Розье» отныне переходит Регулусу. Ваш брачный договор аннулирован. Я уже сообщил твоему отцу об этом. Он воспринял новость... стойко и сдержанно. Надеюсь, я дождусь такой же холодной рассудительности и от тебя. Тебе есть, что сказать? Казалось, воздух в зале загустел и наэлектризовался. Лицо Рабастана, еще секунду назад надменное, исказилось гримасой чистейшей, неприкрытой ярости. Глаза залились таким бешенством, что, казалось, вот-вот выжгут все вокруг.  — Есть, — просипел он, с трудом выталкивая слова из перехваченного гневом горла. Его взгляд, полный ненависти, был прикован не к Повелителю, а к Блэку. — Но не Вам, Повелитель. А ему.  — Что ж, пожалуйста, — Волан-де-Морт легким взмахом руки показал, что позволяет это маленькое отступление от правил. Его явно забавляла эта вспышка юношеской вражды. Рабастан резко встал, с такой силой упершись руками в стол, что костяшки его пальцев побелели. Его лицо, искаженное в оскале, было теперь в сантиметрах от лица Регулуса.  — Каждый раз, когда решишь порезвиться со своей миленькой подружкой, — его голос был низким, ядовитым шепотом, предназначенным только для двоих. — Помни, кто ее осквернил и кем она теперь является.  Сердце Регулуса бешено заколотилось в груди. По телу ударила волна слепящего гнева, такого интенсивного, что в ушах зазвенело. Каждая клетка его тела рванулась вперед, с единственной целью — вцепиться в глотку этой твари, разорвать, стереть с лица земли этот мерзкий шепот. Но он лишь стиснул зубы до хруста, и его грудь болезненно вздымалась под черными складками мантии, сдерживая яростный порыв.  — Хорошо, — беспечно пожал плечами Волан-де-Морт, словно только что услышал комментарий о погоде. — Регулус, возможно, и ты хочешь что-то высказать в ответ?  Блэк медленно поднял голову. Его глаза, еще секунду назад пылающие, теперь были холодны и прозрачны, как зимнее небо. Голос прозвучал тихо, но отчетливо, резанув напряженную тишину.  — Кольцо. Рабастан отшатнулся, будто его ошпарили.     — Что?! — он непонимающе уставился на Регулуса, сбитый с толку этим неожиданным поворотом.  — Верни кольцо, которое стянул с ее руки. Это фамильная реликвия Блэков, а ты ее себе прикарманил. Как нехорошо, — помотал головой Блэк с театральным укором.   — Ну же, Рабастан, —  гладким, обволакивающим баритоном пророкотал Темный Лорд. В его глазах мелькнула искорка развлечения. — Верни Блэку его собственность. Забирать чужие реликвии — недостойно для чистокровного волшебника из уважаемой семьи.  Лестрейндж замер на месте, весь пылая от унижения и злобы. Казалось, он вот-вот взорвется. Но он лишь резко, чуть не сбивая со ног высокий стул, развернулся и молча, тяжелыми шагами, вышел из зала. Тишина, что воцарилась после его ухода, была густой и неловкой. Прошло минут десять, когда дверь с силой распахнулась. Рабастан швырнул на полированную поверхность стола маленький сверкающий предмет. Кольцо, подпрыгнув, звякнуло о дерево. Регулус с преувеличенной медлительностью поднялся. Не спуская с Лестрейджа насмешливого, полного презрения взгляда, он подошел к столу, взял кольцо. Он покрутил его в пальцах, проверяя целостность и с легким, довольным кивком спрятал его в карман.   — Надеюсь, мы достигли консенсуса, — голос Волан-де-Морта вновь стал деловым и холодным. — И ваши личные распри не встанут на пути к нашей общей великой цели?  — Конечно, Повелитель, — в унисон ответили молодые люди и сразу же кинули друг в друга гневные взгляды.   — Свободны.  Регулус резко развернулся и вышел из зала, не оборачиваясь на тяжелые шаги Рабастана, шедшего позади. Он не замедлил шага, пока не вырвался из душного каменного мешка Малфой-Мэнор на свежий воздух.  Только сделав первый глубокий вдох, он почувствовал, как сковывающий груз страха и напряжения начал ослабевать. Он трансгрессировал прямо на порог дома на площади Гриммо, и его грудь внезапно заполнило дикое, всепоглощающее, радостное облегчение. Он прислонился к холодной каменной кладке, и счастливая, почти безумная улыбка сама собой озарила его лицо. Он сделал это. Смог. Все самое страшное осталось позади. Регулус вошел в прихожую дома, и остатки счастливой улыбки еще теплились на его губах. В дверном проеме он замер. В гостиной, в высоких спинчатых креслах, словно королевские регенты на совете, сидели его родители. Они не читали, не беседовали — они ждали. Орион Блэк смотрел куда-то в пространство перед собой, а пальцы его нервно постукивали по ручке кресла. Вальбурга, обычно безупречно холодная и собранная, теребила складки своего темного платья. Улыбка мгновенно сошла с лица Регулуса, уступив место настороженности.  — В чем дело? — его голос прозвучал резче, чем он планировал, нарушив гнетущую тишину. Вальбурга и Орион странно, почти виновато переглянулись. Регулус почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он ненавидел эту их игру — немой диалог взглядов, в котором он всегда оставался за ширмой.  — Кричер... — наконец начала мать, тщательно подбирая слова. Ее голос, обычно властный и четкий, сейчас звучал приглушенно. — Он доложил нам об инциденте... который произошел этой ночью, — она сделала паузу, изучая лицо сына. — Нам стоит волноваться о душевном состоянии твоей... девушки? Регулус закрыл глаза на секунду. Он не злился на эльфа. Перед его внутренним взором встал образ перепуганного до полусмерти Кричера, его дрожащие уши и полные слез огромные глаза. Он с силой провел рукой по лицу, потер переносицу, чувствуя, как накатывает усталость — тяжелая, свинцовая.  — Нет, — сказал он твердо, открыв глаза и глядя на родителей прямо. — С ней все будет в порядке. Теперь уж точно.   — Что ты имеешь в виду под словом «теперь»? — Орион наклонился вперед, его пронзительный взгляд буравил сына. В нем читалось не просто любопытство, а живой интерес.  — Вивьен больше не связана с Лестрейнджем. Их брачный договор расторгнут. Официально и бесповоротно.  В гостиной повисло ошеломленное молчание. Орион откинулся на спинку кресла, пораженный. Даже Вальбурга позволила себе легкое, едва заметное изумление.  — И как же ты этого добился? — отец не скрывал ни удивления, ни зародившегося уважения. Его голос потерял привычную суровость.  — Выслужился перед Темным Лордом, — коротко бросил Регулус, и в его голосе прозвучала сталь, заставившая родителей обменяться еще одним быстрым взглядом. — Выполнил для него одно поручение.   — И что, — мягко, но настойчиво вмешалась Вальбурга, — Вивьен просто передали тебе? Как трофей? В награду за службу? Регулус сжал кулаки, но его голос остался ровным и спокойным, полным непоколебимой уверенности.  — В понимании Лорда — да. Но для меня это не так, — ровным тоном проговорил Регулус. — Вивьен будет жить здесь до окончания школы. А что делать после — решать только ей.   — Неужели твои планы насчет женитьбы на этой девушке изменились? — Орион искренне изумился. Он прекрасно помнил отчаянные, полные решимости просьбы сына помочь ему в этом деле.  — Нет, — Регулус покачал головой, и в его глазах вспыхнула та самая решимость, которую отец видел прежде. — Я все так же хочу связать с ней жизнь и в будущем, когда придет время, попрошу ее руки, как полагается, — он перевел взгляд с отца на мать, чтобы убедиться, что они оба понимают его. — Но ее решение — соглашаться или нет — будет оставаться исключительно за ней. Ее жизнь в этом доме, наша защита и гостеприимство ни к чему ее не обязывают. Ни к чему. Орион медленно кивнул, и на его обычно суровом лице появилось редкое выражение — безмерная гордость. Гордость за сына, который мыслит здраво, поступает как настоящий мужчина и, что важнее всего, проявляет подлинное, а не показное уважение к той, кого любит.   — И я прошу вас, — голос Регулуса внезапно смягчился, в нем появились нотки почти детской мольбы, — не говорить при Ви о том, что произошло прошлой ночью. Пожалуйста. Мы все уже обсудили, и больше подобного не повторится.  — Конечно, дорогой, — Вальбурга ответила неожиданно тепло, и в ее глазах мелькнуло понимание. — Мы не станем ей напоминать о столь болезненном событии.   — Благодарю вас, — Регулус выдохнул с облегчением и, кивнув, развернулся, чтобы подняться к себе. Регулус развернулся и пошел к себе наверх. Ви, которая до этого затаилась наверху, невольно подслушав разговор, тихо забежала в свою комнату, закрывая дверь.  Она медленно соскользнула по стене на пол, обхватив колени руками. Она больше не принадлежит ни Лестрейнджам, ни своим родителям. Больше никто не в праве распоряжаться ее жизнью. Она была... свободна. Это осознание обрушилось на нее с такой силой, что перехватило дыхание. Оно было пьянящим, всепоглощающим и совершенно оглушающим. Тихое, счастливое рыдание вырвалось из ее груди, и по щекам покатились слезы — но на этот раз это были слезы освобождения. Она прикрыла лицо ладонями, и сквозь пальцы пробилась широкая, сияющая, по-настоящему счастливая улыбка. Она не сдерживала ее. Она больше не должна была сдерживаться. Ей внезапно до боли захотелось увидеть его. Обнять его. Прямо сейчас. Она вскочила на ноги, стремительно выскочила из комнаты и, не стучась, распахнула дверь в его спальню. Регулус стоял спиной, снимая мантию, и резко обернулся на шум. Он не успел ничего сказать — она уже влетела в него, буквально запрыгнула ему на шею, вцепившись в него так крепко, словно боялась, что его унесет ветром. Он на мгновение замер от неожиданности, но тут же обнял ее, крепко прижал к себе, одной рукой обхватив ее за талию, другой ласково гладя ее по волосам. Он уткнулся носом в ее шелковистые волосы, глубоко вдыхая ее цветочный, родной аромат. Они стояли так несколько бесконечных минут, просто дыша друг другом, слившись воедино в этом долгожданном, трепетном моменте тихого счастья.  Ви отпрянула от него, и тогда он смог разглядеть ее лицо. Счастливая улыбка озаряла ее лицо, чуть ли не сводя скулы, в глазах вновь появлялся огонек, а к щекам, пока еще сильно впалым, возвращался легкий румянец. И вот такой вид девушки значил для него гораздо больше, чем обычное «спасибо». Блэк посчитал, что сейчас самый подходящи момент, чтобы преподнести Ви ее нагло отобранный подарок. Он мягко отпустил ее, потянулся к карману мантии и достал кольцо. На этот раз не было бархатной коробочки, не было испуга в ее глазах — только тихое, затаившее дыхание ожидание.  Он нежно взял ее руку — такую хрупкую и маленькую в его ладони — и медленно, почти ритуально, вернул фамильную реликвию на ее прежнее место.   — Ты вернул его, — ее голос был тихим, полным благоговения и неверия, как будто она наблюдала за чудом.  — Да, — он ответил просто, его большой палец нежно провел по ее костяшкам, по холодному металлу оправы. Он смотрел ей прямо в глаза, и его взгляд говорил гораздо больше слов. — И теперь оно на своем законном месте. 

***

Ви, Цисси и Рег вернулись в школу, чтобы снова погрузиться в вереницу учебных будней. Эван встретил друзей у входа в гостиную.  Розье сразу же заметил изменения в Ви. Его родная сестра вновь возвращалась к самой себе и больше не походила на живой ходячий труп.  Не говоря ни слова, он шагнул вперед и затянул ее в объятия так стремительно, что у Ви перехватило дыхание. Щекой она чувствовала твердую ткань его мантии и упругую мужскую грудь под ней. Эван сдавливал ее так сильно, что в глазах помутнело, и ей показалось, что хрустнут кости.  — Аккуратнее! — выдохнула она, но в голосе не было раздражения, лишь мягкая, счастливая усталость. Она рассмеялась, слегка ущипнув брата за бок. — Ты мне ребра сейчас сломаешь!  — Я просто рад, что ты вернулась, — прошептал он, и его горячее дыхание обожгло макушку. Голос дрожал, срываясь от нахлынувших чувств. — Прежняя ты.  Ви медленно отстранилась, заглядывая в глаза брата. Они были полностью идентичны ее собственным - тот же чистый, холодный изумруд. Лишь крошечные, как угольная пыль, вкрапления вокруг зрачков служили единственным различием, понятным лишь им двоим.  — До прежней меня — еще далеко, — она ласково улыбнулась. — Но я на верном пути.   — Я рад за тебя, — выдохнул Эван, и его улыбка стала такой искренней и широкой, что, казалось, озарила весь мрачный коридор. Тень внезапной тревоги скользнула по лицу Ви. Она неуверенно переступила с ноги на ногу.  — Родители… тебе писали? — сменила она тему, и Эван мгновенно окаменел. Расслабленность исчезла без следа, плечи напряглись, а взгляд стал отстраненным.  — Да, — ответил он коротко, и это слово прозвучало как щелчок захлопнувшейся ловушки.  — Расскажешь? — голос Ви стал тише, почти умоляющим. Эван замер, поджав губы в тонкую белую ниточку. Казалось, он вел внутреннюю борьбу, но в конце концов, тяжело вздохнув, кивнул.  — Пойдем прогуляемся, — предложил он глухо, проходя мимо Блэков и кивая им в знак короткого, вежливого приветствия. На секунду он остановился напротив Регулуса. Взгляды их встретились — вызов и оценка, благодарность и признание. И тогда Эван решительно протянул ему руку. Регулус, не колеблясь ни мгновения, пожал ее. В этом молчаливом, крепком рукопожатии Розье выразил все, что не мог сказать словами: всю свою благодарность, глубочайшее уважение и безоговорочное доверие. Теперь он был абсолютно убежден — его сестра в самых надежных руках. Они вышли из сырых подземелий, найдя укромное место у одного из высоких арочных окон. Ви, движимая нервной энергией, ловко запрыгнула на широкий каменный подоконник, вцепившись пальцами в выступы. Она смотрела на брата, ждала, и каждый мускул в ее теле был напряжен.  — Отец Лестрейнджей... разорвал все деловые соглашения с нашим отцом, — начал Эван, не глядя на сестру, уставившись в пыльную поверхность стекла. — Весь бизнес, все контракты, все поставки — теперь принадлежат Лестрейнджам. Безвозвратно. Он сделал паузу, собираясь с мыслями. — Азкабан... отцу не грозит. Лестрейндж проявил какую-то запредельную, на его месте, щедрость. Он сохранил в тайне все отцовские... темные делишки. Взамен на одно условие: отец никогда не попытается восстановить свой бизнес здесь, в Англии. Его здесь больше нет.  — Но... заводы во Франции? — тихо, почти беззвучно, проговорила Ви. — Те небольшие винодельни...  — Есть еще, да, — кивнул Эван. — Но виноградники, как ты знаешь, высохли. Он и мать летом отправятся во Францию заниматься восстановлением виноградников. Отец попытается развить этот бизнес там. Вот только конкуренция высокая, не факт, что у него выйдет, — пожал плечами Эван. — Но есть и радостная новость: его бизнес здесь полностью отошел Лестрейнджам, но золото в банке, наши личные активы — нетронуты. Мы не бедны. Будем жить, как аристократы, тратя накопленное.  — Едва ли это ко мне относится. Думаю, они вычеркнут меня из наследства после всего этого, — прошептала Ви, и ее взгляд, потухший и отстраненный, устремился куда-то в пол. Вдруг она сжалась, стала казаться совсем маленькой. — Они... они что-нибудь... говорили? Обо мне? Эван замер. В горле встал ком. Он отчаянно не хотел произносить это вслух, не хотел снова ранить ее. — Ви... — начал он уклончиво. Она подняла на него взгляд - ясный, требовательный, полный готовности принять любой, даже самый горький ответ. И брат сдался.  — Они... в ярости, — он подбирал слова, пытаясь смягчить удар, но правда была подобна лезвию. — Обвиняют во всем тебя. Называют... предательницей рода. Позором семьи. Горькая, кривая усмешка тронула губы Ви.  — Чего и стоило ожидать, — произнесла она с такой ледяной горечью, что у Эвана сжалось сердце.  — Послушай, — он резко приблизился, схватил ее холодные пальцы и сжал их в своих теплых ладонях. — Подумаешь, бизнес! — фыркнул он с напускным пренебрежением, пытаясь ее расшевелить. — Скопление пыльных бумаг!  Мы-то с тобой живы! Мы здоровы, черт возьми, молоды и чертовски красивы! Что еще для счастья нужно, а? Ви слабо улыбнулась, покачав головой. Его беспечность, эта удивительная способность не проваливаться в отчаяние, всегда поражала ее. Вот только жить, понимая, что родителям плевать на твои чувства и желания, это одно, и совершенно другое, когда они люто тебя ненавидят и презирают.   —  Эй, — он ткнул ее в плечо, заставляя встретиться с его взглядом. — Главное ведь, что мы с тобой — вместе. Мы — одна душа на двоих, помнишь? Мы — близнецы. И мы всегда будем друг у друга. До самого конца. А на алчных, ослепленных деньгами предков — плевать!  В его словах была такая непоколебимая, простая истина, такая сила их детской связи, что лед в груди Ви дрогнул.  — Да, — выдохнула она, и на этот раз ее улыбка стала чуть светлее, чуть правдивее. — Ты прав.  Она позволила ему снова втянуть себя в объятия, крепкие и надежные. Позволила себе на миг забыться, раствориться в этом безоговорочном братском тепле. Она прижалась к нему, слушая знакомый стук его сердца, и чувствовала, что пока он с ней, она не одна. У нее все еще есть семья.