Забыть Малфоя

«Она строила свою новую жизнь, как аккуратную стену, кирпичик за кирпичиком: работа, друзья, Рон. И старалась не замечать, что цементом для этой стены служила ложь самой себе.»

      Победа пахла пеплом, известью и распылённым настоем плакун-травы, которым мадам Помфри дезинфицировала раны. Для Гермионы Грейнджер эти первые недели и месяцы после битвы за Хогвартс стали временем великого, оглушающего затишья. Словно кто-то выключил звук в мире, оставив лишь приглушённый гул в ушах и тяжёлую, влажную вату в груди вместо сердца. Она не плакала. Слёзы, казалось, высохли в ней в ту самую ночь, когда она сжимала руку бездыханного Фреда Уизли, не в силах осознать, что его заразительный хохот умолк навсегда. Теперь она существовала в режиме автоматизма, её знаменитый ум, всегда такой быстрый и яростный, теперь работал медленно, выполняя лишь базовые, самые необходимые команды: вдохнуть, выдохнуть, помочь, сделать. Она стала одним из призраков восстанавливающегося замка. С рассветом она приходила в разгромленную библиотеку, некогда бывшую её святилищем, а теперь представлявшую собой груду обломков, пропитанных гарью и воспоминаниями. Она не смотрела на пятна крови на пергаменте, не вслушивалась в эхо отгрохотавшей битвы в треске падающих балок. Она просто работала. Её пальцы, исцарапанные и покрытые пылью, с методичным упорством сортировали уцелевшие страницы, складывали их в стопки, пытаясь восстановить хоть какую-то структуру из хаоса. Это был её способ залатать дыры в собственной душе — кирпичик за кирпичиком, страница за страницей. Иногда к ней присоединялся Профессор Флитвик, его маленькие руки ловко чинили переплеты. Они работали молча, и в этом молчании было больше понимания, чем в любых словах соболезнования. Гарри и Рон пытались вернуть её к жизни. Они звали её в «Три метлы», на вечеринки в Косом переулке, где царила показная, истерическая радость. Но Гермиона отказывалась. Вид её друзей, пытающихся напиться до беспамятства, чтобы заглушить боль, вызывал в ней лишь щемящую тоску. Их громкий смех резал слух, был неуместен, почти кощунственен. Она предпочитала тишину руин громогласному пеплу победы. Именно в этой тишине Рон и нашел её. Не тот Рон — язвительный, ревнивый, вечно голодный мальчишка, а новый, повзрослевший, в глазах которого поселилась та же тень, что и в её. Он не пытался её развеселить или заговорить. Он просто садился рядом на груду обломков, протягивал ей термос с горячим чаем, и они молча смотрели на то, как сквозь пролом в стене пробиваются лучи заходящего солнца. Их первая близость после войны случилась не от страсти, а от отчаянной, животной потребности в подтверждении того, что они живы. Это было спустя месяц, в её холодной комнатке в «Дырявом котле». Не было романтики, не было слов. Была только тихая, взаимная договорённость, прочитанная в глазах. Дрожащими руками они снимали с друг друга одежду — не как влюблённые, а как санитары, снимающие окровавленную униформу. Его прикосновения были неуверенными, её ответ — механическим. Когда он вошел в неё, она вскрикнула — не от удовольствия, а от боли, которая была единственным, что могло пробиться через онемение. Он замер, и в его голосе прозвучала знакомая, родная тревога: — Всё в порядке? Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и притянула его ближе, впиваясь пальцами в его спину, цепляясь за его тепло, за его реальность, как утопающий за соломинку. Это не было любовью. Это было лекарством. Прививкой от одиночества, которое грозило поглотить их целиком. После этого они лежали в темноте, слушая, как за стеной плачет чей-то ребенок, и неловкость висела в воздухе густым туманом. Но его рука лежала на её талии, тяжёлая и настоящая, и это было хоть каким-то якорем в бушующем море её горя. Их отношения развивались не как бурный роман, а как тихое, логичное продолжение их общей истории. Они стали искать друг друга в толпе, их взгляды встречались в поисках подтверждения: «Ты ещё здесь? Я ещё здесь». Они сняли небольшую квартиру в Лондоне. Это было практичное решение — дешевле, и не так одиноко. Но для окружающих они стали «Золотой парой»: Гарри Поттер, Победитель, Рон Уизли, Верный Друг, и Гермиона Грейнджер, Самая Блестящая Волшебница своего Поколения. Они устраивали вечера с Гарри и Джинни. Говорили о работе, о планах, смеялись над старыми воспоминаниями, тщательно избегая тех, что были связаны со смертью. Гермиона научилась улыбаться в ответ. Она даже научилась чувствовать некое подобие счастья — приглушённое, далёкое, как свет от соседнего дома в ночи. Она строила свою новую жизнь. Устраивалась на работу в Департамент регулирования магических популяций, где её ценили и уважали. Она приходила домой, где её ждал Рон с готовым ужином. Они ложились спать, они вставали, они жили. И по ночам, когда её пробирала дрожь от кошмаров, он, не просыпаясь, тянулся к ней и прижимал её к себе. В эти моменты она думала: «Вот оно. Нормальность. Спокойствие. Это и есть счастье». И она почти, почти убедила себя, что странная, колющаяся боль где-то глубоко внутри, боль, которую она ассоциировала с другим именем, другим взглядом, — это всего лишь шрам. А шрамы, как известно, со временем белеют и перестают болеть. Надо лишь подождать. И продолжать класть кирпичики в стену своей новой, правильной жизни.

***

      Свою новую жизнь Гермиона выстраивала с той же тщательностью, с какой когда-то готовилась к экзаменам по Трансфигурации. Каждый её день был расписан по минутам, каждая цель — четко определена. Работа в Департаменте регулирования магических популяций стала крепостью. Здесь царили логика, правила и поддающиеся анализу проблемы. Она погружалась в законодательные акты о запрете несанкционированного разведения пиксисов или в разработку программ по защите единорогов с таким рвением, что коллеги лишь покачивали головами с восхищением. «Грейнджер — гений», — говорили они. И она ловила эти слова, как удостоверение личности, доказывающее, что она — это её интеллект, достижения, а не клубок старых, больных нервов. Именно в этот период она начала мысленно каталогизировать свои чувства к Драко Малфою. Она не позволяла себе просто чувствовать боль — она её анализировала, препарировала, как биологический образец, и наклеивала на неё аккуратные ярлыки с диагнозами. «Травматическая связь», — вот её основной вердикт. Она вычитала об этом в одной из магловских книг по психологии, тайком принесённой в Министерство. Это звучало так научно, так обезличенно. Юношеская уязвимость, усиленная стрессом войны и постоянной угрозой смерти. Потребность в острых ощущениях, вызванная максимализмом. Эмоциональный вампиризм, где она, с её потребностью «спасать», стала идеальной жертвой для него, с его нарциссическими наклонностями и внутренними демонами. Она составляла целые ментальные схемы, доказывающие себе, что их отношения были не любовью, а сложной формой невроза, порожденного экстремальными обстоятельствами. «Он был моей болезнью, — думала она, глядя в окно вагона летучего автобуса. — А Рон — моё лекарство». Рон стал краеугольным камнем в фундаменте её новой реальности. С ним всё было просто и понятно. Его любовь не была загадкой, которую нужно разгадывать каждый день. Она была теплой, тяжёлой шубой, в которой можно укрыться от стужи. Он не бросал на неё многозначительных взглядов через зал, не говорил слова, полные скрытых смыслов. Он просто был рядом. Он гордился ею, хвастался её успехами, и в его голубых глазах она видела не сложную, всепоглощающую страсть, а простое, ясное обожание. Он напоминал ей дом — может быть, не самый изысканный, но прочный, надёжный и полный тепла. Она сознательно культивировала в себе чувство «нормальности» с ним. Вечера, проведённые за игрой в волшебные шахматы, ссоры из-за немытой посуды, совместные походы к миссис Уизли на воскресный обед. Это была жизнь, какой она должна была быть. Предсказуемая. Безопасная. В ней не было места для ядовитых признаний в лунном свете или поцелуев, которые обжигали, как лёд и пламя одновременно. Но призраки были коварны. Они не являлись ей в открытую, не приходили в кошмарах. Они прятались в мелочах, в случайных триггерах, которые вышибали почву из-под её ног на целые секунды, а иногда и минуты. Однажды в книжном магазине «Флориш и Блоттс» она наткнулась на старый фолиант по невербальной магии. Открыв его, она замерла. На полях, рядом с абзацем о ментальной концентрации, чьей-то рукой был выведен острый, насмешливый комментарий, знакомым до боли элегантным почерком. Её сердце провалилось в тартарары. Она с силой захлопнула книгу, словно прихлопнула ядовитого паука, и, бормоча что-то о неподходящем издании, поспешила прочь. Другой раз, проходя по коридору Министерства, она услышала за своей спиной чей-то холодный, отточенный смех. Не Рона, не Гарри, не кого-либо из её знакомых. Этот смех был другим — высокомерным, циничным, отзывающимся эхом в самых потаенных уголках её памяти. Она обернулась, но увидела лишь группу незнакомых магов, обсуждающих что-то. Весь остаток дня она чувствовала себя так, будто по её коже бегали мурашки. Самым тяжёлым было ощущение его отсутствия. Иногда, засыпая рядом с Роном, под мерный звук его храпа, она ловила себя на том, что её рука тянется к холодной стороне кровати. Той, где никто не спал. И в этот момент её разум, уже отточивший защитные реакции, тут же подсказывал: «Это просто привычка. Остаточное явление. Как фантомная боль в ампутированной конечности. Это пройдёт». Она стала экспертом по самообману. Любую вспышку памяти, любой укол ностальгии она тут же нейтрализовала ядовитым напоминанием о его последних словах: «Игра окончена». Эти слова стали мантрой, её щитом. Она повторяла их про себя, когда видела в газете заметку о семье Малфоев, избежавших Азкабана благодаря сотрудничеству. Когда чувствовала, как в груди шевелится что-то тёплое и предательское при виде пары, спорящей о книгах в кафе. Она почти добилась успеха. Почти. Бывают дни, иногда целые недели, когда она просыпалась и её первая мыслью была не о нём, а о предстоящем совещании. Когда его образ в её памяти тускнел, теряя чёткость, становясь просто силуэтом, картонным злодеем из прошлого. В эти моменты она смотрела на Рона, готовящего завтрак на их маленькой кухне, на его рыжие волосы, торчащие во все стороны, на его добрую, простую улыбку, и думала: «Я счастлива. Я должна быть счастлива. Это и есть счастье. Всё остальное — просто забытый кошмар». Но искусственное забвение — это как плохо запечатанное проклятье. Оно держится ровно до тех пор, пока не появится тот, кто знает правильное контрзаклинание. А пока она продолжала класть кирпичики в свою стену, старательно замазывая цементом «нормальной жизни» любую трещинку, через которую мог бы пробиться свет из того, старого, пыльного убежища, где когда-то пахло старыми книгами, дымом камина и грехом, который был слаще любой добродетели.

***

      Их жизнь обрела форму уютной, предсказуемой колеи. Несколько лет пролетели, окрашенные в тёплые, пастельные тона совместного быта. Гермиона научилась не просто терпеть, но и находить утешение в этой рутине. Утешительный вес руки Рона на её талии посреди ночи. Глупые шутки за завтраком. Совместная борьба с паутинками в углах их не самой просторной квартиры. Это была жизнь, лишённая сумасшедших виражей, и она почти убедила себя, что именно так и должно быть. Что острые углы её души наконец-то сгладились, уступив место здоровому, зрелому спокойствию. Именно поэтому предложение Рона стало не кульминацией романтической саги, а камнем, сорвавшим лавину. Он подготовился. Это было видно сразу, когда она переступила порог их квартиры в обычный, казалось бы, четверг. Воздух был густой от аромата жареной курицы с розмарином — он научился готовить это блюдо специально для неё. Повсюду горели свечи, их мягкий свет освещал неидеальность их жилья, придавая ему несвойственный романтический флёр. На столе стояло её любимое вино, а сам Рон, обычно такой расслабленный в домашней одежде, был облачён в свои лучшие мантии, и его рыжие волосы были отчаянно приглажены. — Что случилось? — удивленно улыбнулась она, сбрасывая пальто. — Мы что, празднуем победу над очередным бюрократическим монстром из моего отдела? — Можно и так сказать, — его голос прозвучал странно напряжённо. Он помог ей сесть, его движения были немного скованными, неестественными. Ужин прошел в лёгком, но нарастающем напряжении. Рон был необычайно любезен, но его глаза бегали, а пальцы то и дело постукивали по ножке бокала. Гермиона чувствовала подвох, но приписывала это его попыткам устроить нечто особенное просто так, чтобы поднять ей настроение. Возможно, он заметил, что в последнее время она была более отстранённой. Когда они допили кофе, он внезапно встал, отодвинув стул с таким грохотом, что она вздрогнула. Его лицо было бледным, но решительным. И тогда он опустился на одно колено. Мир замедлился. Звуки — тиканье часов, потрескивание свечей — отступили, словно кто-то выдернул шнур из розетки реальности. Гермиона смотрела, как его большая, сильная рука достает из кармана маленькую бархатную коробочку. Как она открывается с тихим щелчком, и внутри, подхваченный мерцающим светом, лежит изящный золотой перстень с бриллиантом огранки «изабелла», не крупным, но удивительно красивым. — Гермиона, — его голос дрожал, срывался на фальцет, и в этом была такая трогательная, мальчишеская уязвимость, что у неё сжалось сердце. — Мы... мы прошли через столько всего. С самого начала. Ты... ты мой лучший друг. Самый верный, самый умный, самый... просто самый лучший человек, которого я знаю. Он сделал глубокий вдох, собираясь с силами. — Я люблю тебя. Давай поженимся. Давай создадим настоящую семью. Я хочу... я хочу детей, Гермиона. Наших детей. Я хочу всего этого с тобой. Больше, чем чего-либо в жизни. Он смотрел на неё, и в его широко раскрытых глазах читалась такая безграничная надежда, такая чистая, незамутнённая любовь и уверенность в её ответе, что это было почти невыносимо. Именно в эту секунду, в самую важную секунду её взрослой жизни, с ней и случилось это. Внутри неё , прямо под грудиной, раздался не звук, а ощущение — оглушительный, сухой щелчок, словно лопнула последняя, самая главная струна, на которой держалась вся её новая личность. Весь её тщательно выстроенный мир, вся «нормальность» рассыпались в прах в одно мгновение. Вместо прилива счастья, вместо слез умиления, её накрыла волна абсолютной, леденящей пустоты. Она смотрела на его лицо — доброе, родное, любимое (да, она же его любила, правда?), а в голове у неё проносились обрывки мыслей, лишенные всякой логики. «Дети. Он хочет детей. Светловолосых? Нет, рыжих. Рыжих, с его глазами. Он будет учить их играть в квиддич. А я... я буду читать им сказки. Магловские. Это же счастье. Это то, чего я хочу». Но за этим мысленным списком не последовало никакого чувства. Никакого тепла. Лишь тяжелый, свинцовый ком где-то в глубине желудка. И тогда, сквозь этот мысленный шум, прорвался другой образ. Не Рон. Не их квартира. А пыльная комната с книгами до самого потолка. Холодные, длинные пальцы, нежно убирающие прядь волос с её лица. Шёпот, такой тихий, что его можно было спутать с биением собственного сердца: «Ты знаешь, что я люблю тебя? Не так, как положено Малфою. Не для галочки. А так, как не должен был никогда полюбить...» И самое главное — её собственный, внутренний, отчаянный голос, который она так долго заглушала: «Нормальная жизнь. Дети. Безопасность. С Роном. Это... правильно. Это сценарий. Но это не МОЙ сценарий». — Рон, я... — её собственный голос прозвучал из какой-то далёкой, тёмной пещеры, глухой и чужой. — Я не могу. Прости. На его лице застыла маска ожидания, которая сначала потускнела, затем треснула, обнажив полное, животное непонимание, а потом исказилась болью и гневом. — Не можешь? — он вскочил на ноги, словно его ударило током. Коробочка с кольцом выпала у него из рук и с глухим стуком покатилась по полу. — Что значит «не можешь»? Гермиона, мы... мы же всегда! После всего, что мы прошли! Я думал... мы оба хотели этого! Мы говорили о будущем! Она видела его боль, видела, как рушится его мир, и чувствовала себя чудовищем. Самым подлым, самым жестоким созданием на земле. И в этот момент она совершила самое большое предательство по отношению к ним обоим — к нему и к самой себе. Она не сказала правды. Она не сказала: «Потому что, когда я смотрю на тебя, я не вижу того, чьё прикосновение заставляет моё сердце останавливаться». Не сказала: «Потому что ты — уютная гавань, но я, кажется, навсегда влюблена в бурю». Не сказала: «Потому что я отдала своё самое большое чувство тому, кто разбил мне сердце, и у меня просто ничего не осталось для тебя». Вместо этого ее губы, холодные и онемевшие, произнесли слабую, жалкую, отчаянную ложь: — Я... я ещё не готова. Это... слишком поспешно. Я слишком молода, чтобы... чтобы связать себя узами брака. У меня карьера, планы... Это прозвучало так фальшиво, так нелепо, что даже она сама себе не поверила. Они оба знали, что это неправда. Они оба знали, что она, Гермиона Грейнджер, всегда на десять шагов вперед всё планировала. Мысль о браке и семье с Роном всегда витала в воздухе, как неизбежное, логичное продолжение их истории. — Карьера? — он фыркнул, и в его голосе зазвенела горькая обида. — Это всё? Ты «не готова»? Мы сражались с Волан-де-Мортом, мы чуть не умерли десятки раз, а ты не готова к браку? Или это просто отговорка, Гермиона? Может, ты просто «строишь из себя умную», как всегда? Он кричал, его лицо покраснело. Он говорил о том, что все их друзья уже женятся, что Гарри и Джинни уже родили детей, что он чувствует себя полным идиотом, ожидая от неё чего-то большего. Она молчала, принимая его гнев, как заслуженную кару. Её безмолвие ещё больше распаляло его. В итоге, сокрушённый, униженный и обессиленный, он схватил со стола свою мантию. — Ладно. Хорошо. «Не готова». — Он бросил на неё взгляд, полный боли. — Давай так и запишем. Он вышел из квартиры, хлопнув дверью. Грохот эхом прокатился по тишине. Гермиона осталась сидеть за столом, среди остатков романтического ужина, глядя на сверкающее кольцо на полу. Она не плакала. Она чувствовала лишь ледяную, бездонную пустоту. Она только что оттолкнула самого преданного человека в своей жизни. Она разбила его сердце. И всё из-за призрака. Из-за тени, которая оказалась прочнее и реальнее, чем вся её выстроенная за два года «нормальная» жизнь. Трещина прошла не только через их отношения с Роном. Она прошла через неё саму. И Гермиона поняла, что всё это время она не залечивала старые раны. Она просто накладывала на них красивую, хрупкую повязку, под которой ткань продолжала гнить. И теперь повязка сорвана, обнажив боль, такую же острую и свежую, как в тот день, когда он сказал ей, что это была всего лишь игра.

***

      Тишина в их квартире после того вечера стала иного свойства. Ронская, оглушающая, раскалывающаяся на части. Это была не уютная тишина взаимопонимания, а тяжёлое, гнетущее молчание двух людей, разделенных пропастью, которую не мог заполнить даже их общий опыт выживания. Рон ходил по квартире, словно призрак, обиженный и непонимающий. Он старался, он был вежлив, он даже попытался заговорить об этом снова, но его слова наталкивались на непробиваемую, стеклянную стену, которую Гермиона возвела вокруг себя. Она не могла объяснить. Любая попытка честно рассказать о своих чувствах — вернее, об их мучительном отсутствии — причинила бы ему ещё большую боль. Фраза «Я не люблю тебя так, как должна» звучала бы в его ушах как «Ты недостаточно хорош». А он был хорош. Он был верным, любящим, надежным. И он заслуживал того, чтобы быть с кем-то, кто видел бы в нём не просто «достаточно», а «всё». Гермиона чувствовала, что задыхается. Стены их общего жилища, ещё недавно бывшие символом безопасности, теперь давили на неё. Каждый предмет, каждый уголок напоминал ей о её предательстве, о сломанном доверии в его глазах. Ей нужно было бежать. Не от Рона, а от той версии себя, которую она так старательно конструировала все эти два года. Версии, которая оказалась хрупкой подделкой. И спасение пришло с самой неожиданной стороны. Позвонил личный помощник министра Кингсли Шеклболта и пригласил её на «неформальный ланч». Гермиона согласилась с чувством, похожим на то, что испытывает заключённый, услышав ключ в замке своей камеры. Кингсли принял её в своем просторном, солнечном кабинете с видом на магический Лондон. Он был, как всегда, величественным и спокойным. — Мисс Грейнджер, Гермиона, — начал он, отложив в сторону документы. — Я слежу за вашей карьерой. Ваша работа в Департаменте регулирования магических популяций впечатляет. Вы провели реформу по защите гиппогрифов, которую не могли протолкнуть двадцать лет. — Спасибо, сэр, — кивнула она, стараясь сохранять деловой вид. — Но я всегда считал, что ваш потенциал реализован там лишь наполовину, — продолжил Кингсли, сложив пальцы. — Ваш ум, ваша способность видеть картину в целом, ваши дипломатические навыки, проявленные ещё во время войны... Они требуют более широкого поля деятельности. Он сделал паузу, глядя на неё прямо. — Я хочу предложить вам должность заместителя начальника Отдела международного магического сотрудничества. Гермиона замерла. Это было одно из самых влиятельных и престижных мест в Министерстве. Работа, связанная с дипломатией, сложными переговорами, путешествиями. Это был шаг в совершенно другую лигу. — Это... блестящая возможность, сэр, — выдохнула она. — Это тяжёлая работа, — поправил он. — Вам придется иметь дело с хитрыми, амбициозными и часто весьма неприятными людьми со всего магического мира. Но я верю, что вы справитесь. Вы умеете находить общий язык даже с теми, кто вас презирает. Что вы скажете? Мысли в её голове закружились вихрем. Это был её шанс. Шанс сбежать от душащей атмосферы в квартире, от жалостливых взглядов друзей, от самой себя. Это была новая идентичность. Не «невеста Рона Уизли», не «жертва несчастной любви», а «заместитель начальника международного отдела». Её собственные достижения, её правила, её жизнь. — Да! — ответила она, и в её голосе прозвучала такая уверенность и энтузиазм, которых она сама в себе не слышала уже много месяцев. — Я согласна. Без колебаний. Когда она вернулась домой и рассказала Рону, его реакция была сдержанной. Он видел огонь в её глазах, тот самый, что почти угас за последние годы, и не мог не порадоваться за неё. Но в его собственном взгляде читалась тревога. Он инстинктивно чувствовал, что это не просто продвижение по службе. Это была дистанция. Ещё большая, чем та, что уже была между ними. — Это здорово, Гермиона, — сказал он, обнимая её . — Я... я горжусь тобой. Но в его объятиях она почувствовала не столько гордость, сколько прощание. Следующие несколько недель пролетели в бешеном ритме. Она окунулась в новую работу с головой, как когда-то в восстановление библиотеки Хогвартса. Изучала досье, международные договоры, знакомилась с командой заочно, по документам. Она засиживалась в министерстве допоздна, находя утешение в холодной логике параграфов и статей. Это был идеальный побег. Она могла не думать ни о Роне, ни о разбитом сердце, ни о призраках прошлого. Её мир сузился до размера кабинета, папок с делами и чашки остывающего чая. Наконец настал её первый официальный день в новой должности. Она провела перед зеркалом больше времени, чем обычно, тщательно подбирая мантию — элегантную, строгую, темно-синего цвета, цвета компетентности и серьёзности. Она собрала волосы в тугой, безупречный узел, словно запирая в нём все свои сомнения и слабости. Посмотрела на своё отражение — перед ней стояла собранная, взрослая, успешная женщина. Ничто не выдавало в ней ту девочку, которая когда-то плакала в пыльной комнате от жестоких слов мальчика, в которого была влюблена. С гордо поднятой головой она вошла в просторный, залитый утренним светом кабинет отдела международного сотрудничества. Воздух здесь пах старым деревом, дорогими чернилами и властью. Начальник отдела, пожилой, добродушный волшебник по имени Артур Грэнхэм, тепло приветствовал её. — Мисс Грейнджер! Добро пожаловать в команду! — его рукопожатие было твёрдым. — Мы все в восторге от вашего назначения. Ваша репутация предшествует вам. — Благодарю вас, мистер Грэнхэм. Я рада возможности работать здесь, — улыбнулась она, чувствуя прилив профессиональной гордости. — Отлично, отлично! — он взял её под локоть и повёл через кабинет. — Сейчас как раз подходящий момент, чтобы познакомить вас с тем, с кем вам предстоит работать в теснейшем контакте. Он курирует все наши проекты в магической Европе — от возобновления поставок огненного виски из Болгарии до деликатных переговоров о границах с немецкими магами. Наш главный специалист, правая рука всего отдела. Без него мы бы просто захлебнулись в бумагах. Грэнхэм подвел её к большой рабочей зоне у панорамного окна, откуда открывался вид на кипящий жизнью атриум Министерства. Спиной к ним, глядя вниз на суетящихся магов, стоял высокий мужчина в безупречно сшитых мантиях песочного оттенка. Его осанка была безупречной, платиновые волосы, чуть отросшие по сравнению с школьными годами, были аккуратно зачёсаны назад, открывая высокий лоб и чёткий профиль. Сердце Гермионы пропустило удар, а затем заколотилось с такой бешеной силой, что у неё потемнело в глазах. Мир снова замедлился, звуки отступили. Она узнала его по одному лишь силуэту, по тому, как он держал голову, по ауре холодного, отстранённого превосходства, которая, казалось, исходила от него волнами. — Драко, — окликнул его Грэнхэм. — Прервись на минуту, познакомься с нашим новым заместителем. Он обернулся. Не быстро, не резко, а с той же медленной, почти ленивой грацией, что была у него всегда. Его серебристо-серые глаза, холодные и ясные, встретились с её карими. В них не было ни капли удивления, ни тени былой ненависти или боли. Лишь ровная, отполированная до блеска вежливость, за которой скрывалась абсолютная, ледяная пустота. — Мисс Грейнджер, — произнёс он. Его голос был ровным, глубоким и абсолютно бесстрастным. Он сделал шаг вперёд, и солнечный свет заиграл на идеально выглаженной ткани его мантии. — Буду рад работать с вами. Он протянул руку для делового рукопожатия. Механически, движением, доведённым до автоматизма за годы работы, Гермиона протянула свою. Его пальцы сомкнулись вокруг её ладони — сухие, прохладные, с идеально ухоженными ногтями. Прикосновение длилось не более двух секунд, но оно обожгло её , как удар тока, пробудив в памяти лабиринт нервных окончаний, который когда-то знал каждое прикосновение этих рук. Память о том, как эти пальцы нежно касались её щеки, запутывались в волосах, прижимали к себе в темноте. Вся её выстроенная за два года стена, всё её искусственное забвение, вся её новая, взрослая идентичность — всё это рухнуло в одно мгновение с оглушительным грохотом, который слышала лишь она одна. Она стояла среди обломков своей новой жизни, глядя в глаза тому, кого она так отчаянно пыталась предать забвению, и понимала лишь одну, ужасающую правду: кошмар её юности и боль её сердца не были прошлым. Они были здесь. И теперь они были её настоящим. И, судя по абсолютно непроницаемому, холодному, как мрамор, взгляду Драко Малфоя, её самым непосредственным и невыносимым будущим.