Забыть Малфоя

      Третий курс начался с гула пророчеств о палачах-узниках Азкабана и тревожных шёпотов о Пожирателях Смерти, но для Гермионы Грейнджер он запомнился хрустом хрящей под её костяшками. Это произошло спонтанно, яростно и совершенно не по правилам. Драко Малфой, ухмыляясь своим обычным надменным выражением лица, отпустил очередную колкость о том, как «Грязнокровка ищет себе пару среди животных» в сторону Хагрида. Но в этот раз что-то щёлкнуло. Может, была виновата накопившаяся усталость от постоянных унижений, а может, жгучее желание дать отпор не просто словами, а чем-то осязаемым. Она развернулась и со всей силы врезала ему кулаком в лицо. Последовавший оглушительный вопль, крики однокурсников и последующее наказание в виде недели отработки с мадам Помфри слились в единый калейдоскоп. Но самым странным было не наказание, а чувство… катарсиса. Грязного, неприличного, но невероятно освобождающего.

***

      Неделю спустя библиотека стала для Гермионы убежищем. Заброшенный уголок в секции по древним рунам, где пахло пылью и пергаментом, был её святилищем. Она с головой ушла в эссе по трансфигурации, пытаясь заглушить внутренний голос, твердивший, что она опустилась до его уровня. Внезапный шелест мантии заставил её вздрогнуть. Она подняла голову и увидела его. Драко Малфой стоял в проходе между стеллажами, прислонившись к полке. Его нос был почти в норме, лишь лёгкая желтизна у переносицы выдавала недавнюю травму. Выражение его лица было нечитаемым. — Грейнджер, — произнёс он тихо, без обычной язвительности. Его голос был низким и ровным. Гермиона инстинктивно схватилась за волшебную палочку под столом. — Что тебе нужно, Малфой? Пришёл пожаловаться? Или твой отец наконец-то научил тебя заклинанию, которое может противостоять кулаку? — выпалила она, пытаясь скрыть внезапно нахлынувшую нервозность. Уголок его губ дрогнул, но это была не ухмылка. Скорее нечто усталое. — Оставь свои жалкие попытки оскорбить меня. Я пришел не за этим. — Он сделал шаг ближе, и она заметила, что он держит в руках толстый фолиант в потёртом переплёте. Он бросил книгу на стол перед ней с глухим стуком. — «Теория и практика невербальной магии: от намерения к воплощению», — прочитала она название. Редкая и сложная книга, которую она сама искала несколько недель. — Ты что, делаешь за меня домашнее задание? — удивленно фыркнула она. — Мир не вертится вокруг тебя, — он фыркнул, но беззлобно. — Я видел, как ты пялилась на эту полку в прошлый раз. И, судя по твоему жалкому виду, ты до сих пор её не нашла. Мне надоело наблюдать, как ты портишь воздух своим отчаянием. Она смотрела на него, полностью сбитая с толку. Это была какая-то странная, изощренная месть? Подложить книгу, а потом обвинить её в краже? — Почему? — спросила она прямо, отодвигая книгу, будто она была отравлена. Драко тяжело вздохнул и, к её величайшему удивлению, опустился на стул напротив. Он выглядел не по-детски уставшим. — Потому что этот удар… — он указал на свой нос, — был самым честным диалогом, который у нас когда-либо был. Все эти ваши моральные проповеди, пафосные речи Поттера… это всё фальшь. А это, — он снова ткнул пальцем в переносицу, — было реально. Ты ненавидишь меня. Я презираю тебя. И мы оба это знаем. Но в тот момент не было лжи. Мне это… показалось интересным. Гермиона сидела, не в силах вымолвить ни слова. Она ожидала чего угодно: новой насмешки, проклятья, жалобы Макгонагалл. Но не этого. Не этого странного, почти философского признания. — Ты сошёл с ума, — наконец прошептала она. — Возможно, — согласился он, не отводя взгляда. Его серые глаза изучали её с непривычной серьёзностью. — Или, может, я просто устал от этого цирка. От необходимости всегда быть «Малфоем», наследником чистой крови. Иногда… иногда хочется, чтобы кто-то видел тебя, а не твою фамилию. Даже если этот кто-то — грязнокровка, которая ломает тебе нос. Они сидели в гробовой тишине заброшенного уголка библиотеки. Пылинки танцевали в луче света, падающем из высокого окна. Гермиона понимала, что это ловушка. Это должна быть ловушка. Но в его голосе не было ни капли насмешки. Только усталость и какое-то отчаянное любопытство. — Я не извиняюсь, — сказала она, поднимая подбородок. — Я и не прошу, — парировал он. Она медленно потянулась к книге, провела пальцами по шершавой обложке. — Спасибо, — выдавила она, ненавидя себя за эту вежливость. — За книгу. Он кивнул, встал. Его маска на мгновение вернулась. — Не обольщайся, Грейнджер. Я просто не выношу некомпетентности. Даже от тебя. И он ушёл, его чёрная мантия развевалась за ним. Гермиона смотрела ему вслед, а затем уставилась на книгу. Она всё ещё чувствовала жгучую боль в своих костяшках, оставшуюся на память о том ударе. Но теперь к этому чувству добавилось что-то новое, тревожное и опасное — понимание, что Драко Малфой может быть не тем, кем всегда казался. И что, возможно, он увидел в ней то же самое.

***

      Их странные встречи продолжились. Сначала случайные столкновения в библиотеке переросли в нечто, напоминающее негласный договор. Они начали оставлять друг для друга книги на одной и той же пыльной полке. Сначала по учёбе: сложные трактаты по зельеварению, манускрипты по защите от тёмных искусств. Потом стали появляться и другие: исторические хроники, поэзия, даже однажды — книга по астрономии с закладкой на главе о созвездии Дракона. Он никогда не ждал её там. Просто оставлял книгу, а на следующий день она находила ее с закладкой и парой зашифрованных, язвительных заметок на полях. Она отвечала тем же. Их диалог на бумаге был таким же острым, как и их словесные перепалки, но теперь в нём появился оттенок уважения, интеллектуального вызова. Однажды вечером, когда библиотека уже почти опустела, она нашла не книгу, а небольшой свиток пергамента. На нём был начертан один вопрос: «Почему ты ударила меня именно тогда?» Гермиона замерла. Она могла солгать, могла написать что-то оскорбительное. Но что-то в этой тайной переписке заставляло её быть честной. Она достала перо и написала: «Потому что слова перестали работать. А молчание терпеть было невозможно». На следующий день на том же месте лежал новый свиток. Его ответ был коротким: «Я понимаю». Эти два слова значили для неё больше, чем все одобрительные кивки профессоров. Он понимал. Он, её заклятый враг, понимал её ярость и бессилие. Их первая настоящая встреча произошла в Выручай-комнате. Гермиона в отчаянии искала уединённое место, чтобы попрактиковаться в сложном невербальном заклинании, и комната появилась перед ней в виде тихого кабинета с книгами и мягкими креслами. Когда дверь закрылась, она поняла, что не одна. Драко стоял у камина, смотря на огонь. Он обернулся, и на его лице мелькнуло удивление, быстро сменившееся пониманием. — Так это ты, — сказал он. — Я просил место, где можно спрятаться от… всего этого. — И я, — тихо ответила Гермиона. Они стояли и смотрели друг на друга, два острова в море школьных правил и социальных предрассудков. Воздух был наполнен невысказанным. — Значит, это наше общее убежище, — наконец произнёс Драко. Его голос звучал почти неуверенно. — Без масок. Без фамилий. Гермиона медленно кивнула. Это было безумием. Предательством по отношению к Гарри и Рону. Но в тот момент это чувствовалось как самое правильное решение в её жизни. — Без масок, — согласилась она. И в тот вечер они не спорили. Они просто говорили. Сначала осторожно, подбирая слова, как сапёры на минном поле. Он рассказал ей о давящем бремени ожиданий отца, о страхе не оправдать имя Малфоев. Она рассказала ему о своем вечном стремлении доказать, что она не просто «грязнокровка с фотографической памятью», что её ум — это сила, а не уловка. Он слушал. Внимательно, не перебивая. И она слушала его. И в пыльной тишине волшебной комнаты, под треск огня в камине, между заклятыми врагами начала прорастать та самая, запретная и невероятная вещь, которую они оба боялись назвать своим именем. Но она была там. Хрупкая, как первый лёд, и опасная, как падающая звезда. Но она была.

***

      Их убежище в Выручай-комнате стало единственной реальностью в мире, сотканном из притворства. Снаружи они оставались заклятыми врагами: Гермиона Грейнджер — блестящей всезнайкой из Гриффиндора, Драко Малфой — язвительным заговорщиком из Слизерина. Они обменивались колкостями на уроках, проходили мимо друг друга, не глядя, в коридорах. Но за дверью, которая появлялась лишь для них двоих, маски падали с глухим стуком. Сначала их встречи были продолжением странной дружбы. Они спорили о магии, о истории, о политике. Он приносил древние фолианты из семейной библиотеки Малфоев, наполненные тёмными знаниями и альтернативными трактовками событий, о которых в учебниках Хогвартса не было ни слова. Она, в свою очередь, открывала ему мир магловской логики, науки и литературы. Их дискуссии были битвами равных, где не было победителей и побежденных, а был только пьянящий азарт интеллектуальной дуэли. Но постепенно что-то начало меняться. Незаметно, как смена времён года. Это проявлялось в мелочах. Как-то раз, когда Гермиона, увлечённо жестикулируя, объясняла ему теорию относительности Эйнштейна, она нечаянно опрокинула чернильницу. Фиолетовые чернила брызнули на её мантию и на пергамент, над которым он работал. Она замерла в ужасе, ожидая вспышки гнева. Но Драко лишь вздохнул, достал палочку и легким движением, которого она не знала, испарил чернила с её одежды и своего пергамента. — Грейнджер, твоя неуклюжесть иногда превосходит даже твою начитанность, — проворчал он, но в его глазах не было и тени злости. Был лишь теплый, почти невидимый огонек. — Прости, — пробормотала она, чувствуя, как глупая улыбка появляется на её губах. — Не стоит. Теперь у меня есть веское доказательство, что твой магловский гений не распространяется на базовую моторику, — парировал он, и этот знакомый сарказм теперь звучал почти по-дружески. Другой вечер она засиделась за книгами и задремала в кресле у камина. Она проснулась от того, что по её плечу пробежала дрожь. Открыв глаза, она обнаружила, что на неё наброшено тяжелое, мягкое одеяло, которого раньше в комнате не было. Драко сидел напротив, делая вид, что погружен в чтение, но его взгляд был прикован к огню, а уши странно порозовели. Он ничего не сказал. И она тоже. Но это молчание было громче любого признания. Самым большим испытанием стала астрономия. Вернее, их тайные прогулки под звездами. Выручай-комната иногда, словно шутя, открывала перед ними выход на маленький, уединённый балкон под самым куполом замка, с волшебным потолком, повторяющим настоящее ночное небо. — Видишь тусклую звезду у хвоста? — как-то раз сказал он, указывая на созвездие Дракона. Его голос в ночной тишине звучал непривычно мягко. — Это Тубан. Тысячи лет назад он был Полярной звездой, вокруг которой вращался весь мир. А потом мир сместился, и он потерял свою значимость. Теперь он просто одна из многих. Она смотрела на него, а не на звезду. На его бледное, озаренное лунным светом лицо, на котором читалась неподдельная, странная грусть. — Это печально, — тихо сказала Гермиона. — Это реальность, — поправил он, наконец повернувшись к ней. Его серебристо-серые глаза в темноте казались бездонными. — Ничто не вечно. Даже звезды на своём месте. Их взгляды встретились, и воздух между ними сгустился, наполнился невысказанным. Она видела в его глазах не насмешку, не злобу, а то же самое смятение и любопытство, что бушевали в её собственной груди. Он смотрел на её губы, а она чувствовала, как бешено колотится её сердце. Он сделал шаг вперед. Она не отступила. — Это безумие, — прошептал он, и его дыхание коснулось её щеки. — Знаю, — выдохнула она в ответ. Расстояние между ними сократилось до толщины листа пергамента. Он медленно, давая ей время оттолкнуть его, поднес руку к её лицу. Его пальцы, холодные и длинные, коснулись её щеки, отодвинули непослушную прядь волос за ухо. Прикосновение было таким легким, но оно обожгло её , как пламя. — Гермиона, — впервые он произнес её имя не как оскорбление, а как мольбу, как заклинание. И это стало точкой невозврата. Их первый поцелуй был не страстным и не яростным. Он был неуверенным, робким, полным вопроса, на который у них не было ответа. Это было столкновение двух противоположных миров, двух враждебных стихий, которые вдруг обнаружили, что говорят на одном языке. Его губы были прохладными, а её — горячими от смущения. Когда они наконец разомкнулись, они стояли, тяжело дыша, лбами касаясь друг друга. — Мы сошли с ума, — повторил он, но теперь в его голосе слышалась не тревога, а облегчение. — Полностью, — согласилась она, и тихий, счастливый смешок вырвался из её груди. С этого момента их тайные встречи наполнились новым, трепетным смыслом. Теперь их разговоры перемежались поцелуями, украденными в тени книжных стеллажей. Их споры заканчивались тем, что он обнимал её за талию, а она, смеясь, тыкала его в грудь пальцем, доказывая свою правоту. Он научил её находить на небе не только своё созвездие, но и другие, рассказывая старые, почти забытые легенды, которые передавались в его семье. А она читала ему вслух магловские стихи о любви и войне, и он слушал, прикрыв глаза, будто пытаясь вписать эти чуждые ему строки в картину своего мира. Они никогда не говорили о будущем. Не говорили о том, что ждёт их за стенами Хогвартса. Это знание витало в воздухе их убежища, как призрак, от которого они обоюдно отмахивались. Они жили в хрупком пузыре настоящего, где есть только он, она и звёзды за волшебным куполом. Они знали, что этот пузырь лопнет. Рано или поздно. Но пока они были готовы танцевать на его хрупкой плёнке, наслаждаясь каждым украденным моментом, каждым прикосновением, каждым взглядом, в котором больше не было ненависти, а было нечто бесконечно более опасное и прекрасное. Они любили. Тайно, отчаянно и безумно, как могут любить только те, кто знает, что их любовь обречена.