Забыть Малфоя

      Их личный мир, запертый за дверью Выручай-комнаты, жил по своим законам. Три года пролетели как один миг, наполненный жаром прикосновений, горечью ссор и сладостью примирений. Они росли вместе, менялись, и их любовь, словно лиана, пробивалась сквозь трещины в стенах их предубеждений, становясь только крепче.

Пятый курс: Первое падение

      Их первая близость случилась на пятом курсе, в разгар тревожной осени, когда Хогвартс дышал страхом под ногой Долорес Амбридж. Давление было невыносимым, и их убежище стало единственным местом, где можно было быть слабыми. В тот вечер они особенно остро поссорились. Он язвительно высказался о «Гриффиндорском героизме» Сириуса Блэка, она в ответ обвинила его в трусости и слепом следовании догмам. Слова задели больнее, чем обычно. Гермиона, дрожа от ярости и обиды, собралась уходить, но он схватил её за запястье. — Не уходи, — его голос сорвался, в нём не было привычной насмешки, только отчаянная мольба. — Пожалуйста. Она обернулась и увидела в его глазах то же смятение, что чувствовала сама. Весь его напускной цинизм испарился, оставив лишь уставшего, напуганного юношу. Он не стал ничего говорить. Он просто притянул её к себе и прижал лоб к её виску, его дыхание было горячим и неровным. А потом его губы нашли её губы. Этот поцелуй был не похож на предыдущие — не робкий, не нежный, а жадный, отчаянный, полный немого вопроса и страха потерять. Они оказались на том самом диване, что появлялся здесь всегда для них. Одежда слетала с тихим шелестом, его пальцы дрожали, расстёгивая пуговицы на её блузке. Она помогала ему, её собственные руки не слушались. Не было никакого волшебства, только кожа, тепло и предательски громкое дыхание. — Ты уверена? — прошептал он, заглядывая ей в глаза, и в его взгляде была такая уязвимость, которую она видела лишь раз в жизни — после того удара, с которого всё и началось. — Да, — был её единственный, бездыханный ответ. Было больно. Было странно. Было неловко. Но когда он вошёл в неё , и она вскрикнула от неожиданности, он замер, и его ладонь нежно легла на её щеку. — Всё хорошо? — его шёпот был ласковым, полным заботы. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и обвила его шею руками, притягивая ближе. В этот момент исчезли все роли: враги, чистокровные, грязнокровка. Остались лишь он и она, два одиноких сердца, искавших утешения в объятиях друг друга. Когда всё закончилось, они лежали, сплетённые в темноте, слушая, как бьются их сердца, постепенно возвращаясь к обычному ритму. — Я не хочу, чтобы это была просто случайность, — тихо сказал он, проводя пальцами по её плечу. — Это не случайность, — ответила она, прижимаясь к нему. — Это было неизбежно.

Шестой курс: Ссоры и признания

      Шестой курс стал для них испытанием на прочность. На мир опустилась тень Волан-де-Морта, и Драко нёс на себе её тяжесть. Он становился всё более замкнутым, раздражительным. На его запястье появилась татуировка, которую он скрывал под манжетами даже от неё. Он отменял встречи, пропадал непонятно где, а когда появлялся, в его глазах стояла пустота. Их ссоры стали чаще и острее. — Ты мне не доверяешь! — кричала она однажды, когда он в очередной раз отказался говорить, куда ходил. — Я здесь, с тобой, рискую всем! А ты отгораживаешься стеной! — Ты не понимаешь, Гермиона! — рычал он в ответ, его лицо искажалось гримасой ярости и страха. — Есть вещи, которые тебе лучше не знать! Я пытаюсь тебя защитить! — Я не нуждаюсь в твоей защите! Мне нужна правда! — Моя правда убьёт тебя! — прошипел он, и в его голосе прозвучала такая бездонная боль, что у неё перехватило дыхание. Он развернулся и ушёл, хлопнув дверью. Она осталась одна, в слезах, чувствуя, как их хрупкий мир трещит по швам. Но после каждой самой жестокой ссоры следовало самое страстное примирение. Он приходил ночью, бледный, с помятым лицом. Он не просил прощения словами. Он просто падал перед ней на колени, обхватывал её ноги и прижимался лицом к её коленям, беззвучно дрожа. А она, плача, запускала пальцы в его белоснежные волосы и тянула его к себе. Именно в такие ночи, на грани между болью и экстазом, рождались их самые главные признания. Лёжа в постели, при свете одного лишь камина, он говорил то, чего никогда не сказал бы при дневном свете. — Ты знаешь, что я люблю тебя? — прошептал он как-то раз, его губы касались её виска. — Не так, как положено Малфою. Не для галочки. А так, как не должен был никогда полюбить. Так, что это сводит с ума. Она приподнялась на локте, глядя на него. В огне камина его глаза были похожи на расплавленное серебро. — Я люблю тебя, Драко, — сказала она просто, без страха и сомнений. — Со всем твоим высокомерием, твоим сарказмом и твоим дурацким, прекрасным сердцем, которое ты так тщательно прячешь. Он смотрел на неё , и ему казалось, что от этих слов в его груди разрывается что-то тёплое и светлое. Он целовал её, и в этих поцелуях была вся его благодарность, вся его надежда и вся его неизбывная тоска. Их физическая близость за эти годы превратилась из неловкого исследования в глубокое, доверительное таинство. Он знал каждую родинку на её теле, каждый изгиб улыбки. Она понимала язык его прикосновений — когда в них была нежность, когда — отчаянная страсть, а когда — потребность в утешении. Их любовь стала их языком, на котором они говорили о том, о чем молчали вслух. Но даже в самые счастливые моменты, в самые пылкие признания, тень будущего витала над ними. Он держал её особенно крепко, словно боясь, что её унесет ветром. А она, засыпая в его объятиях, ловила себя на мысли, что подсчитывает не минуты до следующей встречи, а дни, которые остались у них до конца. И просыпалась от того, что во сне её щеки были мокрыми от слез.

***

      Воздух в поместье Малфоев стал густым и тяжёлым, словно пропитанным ядом и страхом. С тех пор как Тёмный Лорд избрал его дом своей штаб-квартирой, Драко не находил покоя. Каждый скрип половицы, каждый шёпот за дверью заставлял его вздрагивать. Но хуже всего были глаза отца — в них читалась не просто покорность, а жгучий стыд и молчаливое требование искупить вину семьи. Тот вечер навсегда врезался в его память как кошмар наяву. Гостиная, освещённая зеленоватым светом от камина. Холодный, змеиный голос, который скользил по коже, словно прикосновение смерти. — Мой верный Люциус... твоя преданность была... подвергнута сомнению, — силился Волан-де-Морт. — Но кровь твоя древняя. И твой наследник... он должен доказать, что достоин носить наше клеймо. Драко стоял, выпрямившись, стараясь не дрожать. Он чувствовал на себе взгляды Пожирателей — голодные, оценивающие. Снейп, стоявший в тени, смотрел на него с нечитаемым выражением, но в его глазах не было одобрения, лишь холодная констатация факта. — Подойди, мальчик, — прошипел Тёмный Лорд. Это не было просьбой. Драко сделал шаг вперед, его ноги были ватными. Он видел, как его мать, Нарцисса, сжала платок так, что костяшки пальцев побелели. Волан-де-Морт поднял палочку. Боль была неописуемой. Это не был просто физический жгучий огонь, прошедший по его нервам. Это было вторжение, осквернение. Чувство, будто саму душу его выжигали клеймом, стирая всё, что было в нём светлого, чистого, своего. Он закусил губу до крови, чтобы не закричать, и в глазах у него потемнело. Единственным якорем, единственным образом, который он держал в сознании, чтобы не сойти с ума, было её лицо. Её карие глаза, умные и добрые. Её улыбка. Когда кошмар закончился, он стоял на коленях, тяжело дыша. На его левом предплечье зловеще чернела и извивалась Тёмная Метка — символ всего, против чего она сражалась. Символ смерти, которую он теперь должен был нести ей и её друзьям. — Поздравляю, Драко, — раздался ледяной голос Волан-де-Морта. — Теперь ты один из нас. И твоя первая задача... — Он сделал паузу, наслаждаясь моментом. — ...будет связана с тем, чтобы нанести удар по тем, кого ты, возможно, по-детски жалел. Особенно... той грязнокровке, что так нравится Поттеру. Мисс Грейнджер. Сердце Драко остановилось. Холод, более пронзительный, чем боль от Метки, сковал его. Его Гермиона. Главная мишень. Если они хоть что-то заподозрят... если узнают... В ту ночь он не спал. Лёжа на кровати, он смотрел на закопченный потолок своей комнаты, и в его уме складывался единственно возможный, самый мучительный план. Он должен был стать для неё монстром. Единственный способ защитить её — оттолкнуть. Сделать так, чтобы она его возненавидела. Чтобы она даже мысли не допускала о том, что между ними могло быть что-то настоящее. Её безопасность стоила его счастья. Стоила лжи, которая разрывала ему душу на части.

***

      Он послал ей записку через их потайной канал — заговоренный галактит, который нагревался, когда на нём писали. Всего одна фраза: «Комната. Сейчас.» Гермиона примчалась, запыхавшаяся, с сияющими глазами. Она не видела его несколько недель, и тревога за него съедала её изнутри. — Драко! — она бросилась к нему, но остановилась в шаге. Он стоял посреди их комнаты, спиной к камину, и его поза, его осанка были чужими. Жёсткими. На нем была его лучшая мантия, а выражение лица было таким же ледяным и надменным, как в худшие их дни вражды. — Грейнджер, — его голос был ровным, металлическим. В нём не было ни капли тепла. Её улыбка померла. — Что... что случилось? Ты в порядке? Я так волновалась... — Сохрани свою жалость для кого-то другого, — он отрезал, холодно оглядев её с ног до головы. — Я пришёл положить конец этому... недоразумению. — Какому недоразумению? — прошептала она, и сердце её упало. — Этой комедии. Этой игре, — он выговорил слова четко, словно отрепетировал, глядя куда-то в пространство над её головой. — Три года я развлекался, Грейнджер. Это был вызов. Сможет ли чистокровный принц одурачить умнейшую грязнокровку? Заставить её поверить, что она что-то значит. Поздравляю, ты прошла тест. Ты оказалась даже более наивной, чем я предполагал. Каждое слово было ножом. Гермиона почувствовала, как пол уходит у неё из-под ног. Она схватилась за спинку кресла, чтобы не упасть. — Ты... ты лжёшь, — выдохнула она, и голос её дрогнул. — Я не верю тебе. — А во что ты верила? — он фыркнул, и в этом звуке была такое леденящее презрение, что ей стало физически больно. — Что Малфой может полюбить такую как ты? Ты была забавой, Грейнджер. Отвлечением от скуки. А теперь игра окончена. У меня появились дела поважнее. Он видел, как рушится её мир. Как её глаза, всегда такие живые и умные, наполнялись болью, недоверием, а затем абсолютной, всепоглощающей пустотой. Он видел, как она пытается сглотнуть ком в горле, как сжимает кулаки, пытаясь сохранить остатки достоинства. И он знал, что добился цели. Он убил в ней все, что она к нему чувствовала. Он ждал криков, проклятий, слёз. Но они не последовали. Она просто смотрела на него, и в её взгляде не было ненависти. Была лишь бесконечная, всепонимающая жалость, которая жгла его в тысячу раз сильнее. — Мне тебя жаль, Драко, — тихо сказала она. Её голос был чистым, без единой дрожи. — По-настоящему жаль. Эти слова добили его. Он не выдержал её взгляда. Развернулся, его мантия развевалась с театральным драматизмом, который сейчас вызывал у него тошноту, и вышел. Дверь Выручай-комнаты захлопнулась за ним с тихим, но окончательным щелчком. Он прошел по коридору, не видя ничего перед собой, и лишь когда уверен, что он один, прислонился к холодной каменной стене, закрыв лицо руками. Его тело сотрясали беззвучные, удушающие рыдания. Он сдержал слово. Он спас её. Но он только что собственными руками уничтожил единственное светлое и настоящее, что было в его жизни. И теперь ему предстояло нести своё клеймо и ложь в одиночку, сжигая изнутри памятью о её последних словах: «Мне тебя жаль».