Забыть Малфоя

«Они танцевали на лезвии бритвы: он — притворяясь, что она не более чем коллега; она — притворяясь, что он не более чем призрак. Но подо льдом профессиональных улыбок бушевал океан невысказанных слов.»

      Их совместная жизнь напоминала изысканно сервированный стол после того, как все гости разошлись, а еда остыла. Внешне всё оставалось на своих местах: две зубные щётки в стакане, его неизменно разбросанные по гостиной мантии, её стопки книг на прикроватной тумбочке. Но душа этого дома, его тепло, ушло, оставив после себя лишь безупречную, ледяную оболочку. Рон, всегда такой прямой и эмоционально несдержанный, теперь ходил по их квартире, словно по минному полю. Его шаги стали тише, голос — ниже. Он научился считывать её настроение по малейшим признакам: по тому, как она ставила чашку с чаем, по глубине её вздоха, когда она открывала дверь. Его шутки, когда-то громкие и бесцеремонные, теперь были приглушёнными и тщательно отфильтрованными, будто он боялся, что неосторожным словом снова сорвёт какой-то невидимый предохранитель. Особенно это проявлялось по утрам. Он вставал раньше и готовил завтрак — яичницу с беконом, тосты. Это было его молчаливым знаком заботы, его попыткой удержать то, что ускользало. — Как спалось? — его вопрос был ритуальным, и в его глазах всегда читалась одна и та же мольба: «Скажи, что хорошо. Скажи, что ты здесь, со мной». — Нормально, — отвечала она, избегая его взгляда и принимаясь за тост. И в этом «нормально» сквозил такой гулкий холод, что он дрогнул, словно от внезапного порыва ветра. Иногда, застав её задумчивой у окна, глядящей на дождь, застилающий лондонские крыши, он подходил сзади. Его руки, большие и твёрдые, осторожно ложились на её талию, а подбородок касался её макушки. — О чём думаешь? — шептал он, и в его голосе звучала не просто любопытство, а отчаянная попытка заглянуть в ту часть её сознания, куда ему был закрыт доступ. Она лгала. Всегда. — О проекте. У австрийцев опять возражения по квотам на транспортицию гиппогрифов. Он вздыхал, и его дыхание шевелило её волосы. Он не верил, но спорить не решался. Его объятия в такие моменты были не столько проявлением любви, сколько попыткой удержать, привязать её к реальности, к нему, к их общему прошлому, которое, казалось, теряло свою силу с каждым днём. А Гермиона... Гермиона погрязла в трясине собственной вины. Она видела его боль, его сомнения, его поникшие плечи, и это разрывало её на части. Чтобы компенсировать это, она начала играть роль Идеальной Партнёрши с таким же фанатичным рвением, с каким когда-то училась заклинаниям. Она стирала его мантии особыми ароматизированными порошками, которые он любил. Готовила его любимый пастуший пирог, хоть и ненавидела возиться с тестом. Она купила ему билеты на финал лиги квиддича, что обошлось ей в полмесяца зарплаты. И она инициировала секс. Их близость стала самым мучительным проявлением их кризиса. Она происходила в полной темноте, будто свет мог обнажить фальш в её глазах. Гермиона действовала с методичной точностью, словно выполняла сложный ритуал. Её прикосновения были правильными, её поцелуи — в нужных местах, её тихие стоны — рассчитанными. Но её разум, её предательское сознание, был где-то далеко. Бывало, когда его губы касались её шеи, а его руки скользили по её бокам, она закрывала глаза, и её память, вопреки всем её усилиям, подменяла реальность. Вместо густых, грубоватых рыжих волос под её пальцами вдруг возникало ощущение шелковистых, холодных как лён платиновых прядей. Вместо широкой, могучей спины Рона, которую она так часто обнимала в бою, её ладони помнили остроту лопаток, хрупкость и одновременно стальную упругость другого тела. И тогда её собственное тело отвечало на эту мысленную иллюзию непроизвольной дрожью, которую Рон, вероятно, принимал за страсть. После этого они лежали в тишине, спина к спине, разделённые всего несколькими сантиметрами, но ощущавшимися как пропасть. Он почти сразу засыпал, его дыхание становилось глубоким и ровным. А она лежала и смотрела в потолок, слушая, как за окном проезжают машины, и чувствуя, как камень вины на её груди становится всё тяжелее и тяжелее. Она обманывала самого преданного человека в своей жизни. Она отдавала ему своё тело, в то время как её разум и сердце предательски блуждали в лабиринтах прошлого, которое, как она теперь с ужасом понимала, никогда не было просто прошлым. Оно жило и дышало с ней в одном кабинете, смотрело на неё холодными серыми глазами и напоминало о себе с каждым порывом её предательского сердца.

***

      Отдел международного магического сотрудничества стал для Гермионы ареной, где каждый день разыгрывалась сложная, изматывающая пьеса. Её персонаж — блестящий, собранный и непоколебимый заместитель начальника. Его персонаж — безупречный, компетентный и абсолютно отстранённый главный специалист. Их диалоги были шедеврами дипломатического искусства, лишёнными лишних слов, эмоций и намёков на общее прошлое. — Мисс Грейнджер, ваши поправки к соглашению с магическим советом Норвегии относительно регулирования промысла кракенов были гениальны, — произносил Драко, не глядя на неё, а изучая пергамент. Его голос был ровным, как поверхность озера в безветренный день. — Вы предусмотрели лазейку в седьмом параграфе, которую я, признаю, упустил. — Благодарю вас, мистер Малфой, — отвечала Гермиона, с таким же холодным профессионализмом просматривая его отчёт. — Ваше досье по истории территориальных споров в Северном море, в свою очередь, сэкономило нам недели переговоров. Информация о клане троллей-ледолюдов была ключевой. Они обменивались документами, их пальцы иногда случайно касались на столе. Оба тут же отдёргивали руку, будто обожглись о раскалённый металл. В воздухе на секунду повисала тягостная пауза, которую тут же разрывали очередными деловыми репликами. Совещания стали для Гермионы особой пыткой. Она сидела напротив него, и её взгляд невольно выхватывал малейшие детали: идеальная линия его пробора, то, как он держал перо — теми же длинными, ухоженными пальцами, что когда-то с такой нежностью касались её лица, резкая линия его скулы, напрягавшаяся, когда он был чем-то недоволен. Она ловила себя на том, что ищет в его глазах хоть искру — насмешки, ненависти, чего угодно, кроме этой ледяной, мёртвой вежливости. И самое ужасное было в том, что работать с ним было... потрясающе. Его ум был столь же острым, как и у неё, но отточен в иной сфере. Он мыслил как противник, предвосхищая слабые места и скрытые уловки в международных договорах с интуицией, недоступной тем, кто всегда стоял на стороне добра. Вместе они были идеальной командой, машиной, перемалывающей самые сложные проблемы. И это осознание злило и пугало её ещё сильнее.

Мысли Драко:

«Она использует те же чернила. Чёрные, с едва уловимым фиолетовым отливом. Я помню этот запах — остро-сладкий, смешанный с запахом её кожи. Когда она передаёт мне документы, этот аромат на секунду окутывает меня, и я забываю, о чём мы говорим. Я должен делать вид, что не замечаю. Каждый. Чёртов. День. Сегодня на её шее была тонкая цепочка с каким-то кулоном. Он спрятан под блузкой. Подарок Уизли? Она позволяет ему целовать то место, где лежит этот кулон? Он, наверное, спит, прижавшись лицом к её шее, и его дыхание согревает её кожу. А я здесь, в трёх метрах от неё, и мы обсуждаем квоты на перья гиппогрифов, как два заводных механизма. Вчера она уронила папку с бумагами. Звук был оглушительным. Она вздрогнула, и её плечи сжались — тот самый детский, беззащитный жест, который она всегда пыталась скрыть. Моё тело среагировало раньше разума. Я чуть не бросился к ней на колени, чтобы помочь собрать всё, как делал раньше, в нашей комнате, когда она в порыве спора сметала книги со стола. Я даже сделал полшага. Наши взгляды встретились. В её глазах я увидел не благодарность, а панику. Чистый, животный ужас от того, что я могу нарушить эти хрупкие правила нашей игры. Я застыл, а затем медленно вернулся на своё место, сказав что-то невероятно глупое о «необходимости порядка». Она быстро всё собрала сама, её пальцы дрожали. Я видел это. Сегодня на совещании с немецкими делегатами она спорила с ними о каком-то юридическом казусе. Глаза горели, щёки порозовели, она жестикулировала, и на её губах появилась та самая, моя любимая, упрямая улыбка. Та, что появлялась, когда она знала, что права. В этот момент я перестал слушать аргументы немцев. Я просто смотрел на неё и чувствовал, как что-то сжимается в груди с такой болью, что я едва мог дышать. Я хотел встать, прервать всё это и сказать этим самодовольным бюрократам, что она — самый блестящий человек, которого они когда-либо встретят, и что они должны слушать её, склонив головы. Но вместо этого я лишь холодно заметил: «Мисс Грейнджер, пожалуй, права. В уставе магического суда 1845 года действительно есть прецедент». Она посмотрела на меня с удивлением, а затем кивнула, и в её взгляде мелькнуло что-то... старое. Что-то вроде уважения, которое было между нами до того, как всё рухнуло. Этот кивок согрел меня на весь оставшийся день. И одновременно отозвался новой болью. Потому что это всё, что нам позволено. Деловые кивки и профессиональные комплименты. Иногда, когда она выходит из кабинета, я позволяю себе на несколько секунд опустить голову на руки и просто дышать, пытаясь стереть её образ из-под век. Но он там, выжженный. Как и её голос. И её смех, который я теперь слышу только тогда, когда она говорит по каминной сети с Уизли. Она смеётся с ним. Со мной — только спорит и соглашается. Я должен помнить, зачем я это делаю. Каждый её смех, каждое утро, когда она приходит сюда живая и невредимая, — это доказательство, что моё решение было правильным. Даже если это решение ежесекундно разрывает мне душу. Я обрёк себя на эту пытку — видеть её и не иметь права прикоснуться. Слышать её и не иметь права сказать то, что действительно думаю. Это моё проклятие. И я буду нести его. Потому что альтернатива — не видеть её вовсе — для меня смертельна». Их профессиональный маскарад был тонким, как паутина, и прочным, как сталь. Они были двумя половинками одного механизма, идеально подогнанными друг к другу, но при этом отполированными до такого ледяного блеска, что любое настоящее прикосновение могло их разбить. И в этом механическом танце, под аккомпанемент щёлкающих перьев и шелеста пергамента, тикали два израненных сердца, притворяясь, что они всего лишь шестерёнки.

***

      Приближалась важнейшая международная конференция в Вене, и весь отдел жил в состоянии перманентного аврала. Гермиона и Драко проводили за закрытыми дверями его кабинета долгие часы, оттачивая каждую запятую в их совместной презентации. Воздух в комнате был густым от концентрации, усталости и невысказанного напряжения, которое накапливалось, как статическое электричество перед грозой. Был уже поздний вечер. За окном давно погасли огни магического Лондона, и лишь тусклый свет настольной лампы Драко выхватывал из мрака их лица, отбрасывая причудливые тени на стены, заставленные книжными шкафами. Повсюду на столе и на полу лежали разбросанные чертежи магических маршрутов, карты с пометками и исписанные листы пергамента. Гермиона, пытаясь дотянуться до тяжёлой папки с архивными договорами, стоявшей на верхней полке, сделала неосторожный шаг. Её нога поскользнулась на гладком пергаменте с картой австрийских Альп. Она не упала, но её тело резко дернулось, пытаясь сохранить равновесие. В этот момент длинный рукав её шелковой блузки с отчаянным звуком рвущейся ткани зацепился за острый металлический выступ на старинном дубовом шкафу. Раздался резкий, неприятный звук — не просто шёлка, а чего-то более личного, будто порвалась завеса приличий, скрывавшая их истинные чувства. — Чёрт! — вырвалось у Гермионы, больше от неожиданности и досады, чем от боли. Она инстинктивно прижала ладонь к плечу, пытаясь прикрыть зияющую дыру и внезапно обнажившуюся бледную кожу. На её лице вспыхнула краска смущения и ярости на саму себя. Этот звук, этот её сдавленный возглас, сработал на Драко как спусковой крючок. Он вскочил с места так стремительно, что его массивный кожаный стул с оглушительным грохотом откатился назад и ударился о стену. Звук был настолько громким в вечерней тишине, что Гермиона вздрогнула ещё раз. Но не это заставило её сердце остановиться, а его лицо. Секунду назад оно было маской холодной сосредоточенности. Теперь же на нём читался чистый, неподдельный ужас. Его глаза, широко раскрытые, были прикованы к ней, в них не было ни капли привычной холодности — лишь дикая, животная паника, которую она не видела с тех самых пор, на шестом курсе, когда он был на грани срыва. — Ты ранена? — его голос сорвался, став низким, хриплым и до боли знакомым. Он забыл о «мисс Грейнджер», о профессиональной дистанции, о всех стенах, что возвёл между ними. Это был тот же голос, что шептал ей в темноте их комнаты, полный тревоги и заботы. Они замерли, уставившись друг на друга в сгущающихся сумерках кабинета. Напряжение в воздухе стало осязаемым, его можно было потрогать руками. Он стоял в двух шагах от неё, его кулаки были сжаты так, что костяшки побелели. Мышцы на его челюсти напряглись, и она видела, как быстро и неровно вздымается его грудь. Он дышал, как человек, только что избежавший смертельной опасности. В этот миг все их тщательно выстроенные защиты рухнули. Не было ни начальника, ни заместителя. Не было героини войны и бывшего Пожирателя Смерти. Были только он и она, а между ними — зияющая рана прошлого и оголённый нерв настоящего. Гермиона не могла отвести взгляд. Она видела в его глазах ту самую боль, ту самую незащищённость, которые он когда-то показывал только ей. И это было страшнее любой ненависти. Потому что это доказывало — всё, что было между ними, не испарилось. Оно было живым, оно дышало, и оно мучило его так же, как и её. — Нет, — наконец прошептала она, и её собственный голос прозвучал чужим, сдавленным. — Я... я просто порвала рубашку. Это прозвучало нелепо, но это была единственная фраза, которую её разум смог выдать в этот абсурдный момент. Она не была ранена. Была ранена лишь хрупкая скорлупа их притворства. Он медленно, очень медленно выдохнул. Казалось, всё напряжение ушло из его тела, оставив лишь усталую пустоту. Его маска с трудом вернулась на место, но теперь она сидела криво, как разбитая посуда, склеенная наспех. В его глазах ещё читалась тряска, остаточные круги на воде от брошенного в озеро камня. — Я... — он поправил идеально завязанный галстук, нервный жест, который она у него никогда не видела. — У меня есть запасная мантия. В гардеробе. Если... если хотите. Его предложение прозвучало глупо, почти комично. Предложить свою мантию женщине, которую ты когда-то любил, после того как чуть не снёс половину кабинета от страха за неё. — Не стоит, — снова прошептала она, на этот раз опустив взгляд. Ей нужно было разорвать этот контакт, этот пронзительный, болезненный момент истины. Ей нужно было бежать. Он кивнул, коротко и резко, словно отдавая самому себе какую-то команду. Затем развернулся и, не глядя на неё, быстрыми шагами вышел из кабинета, оставив дверь открытой. Гермиона осталась стоять одна, прижимая руку к порванному рукаву. Тишина, в которой он её оставил, была иной — густой, звонкой, наполненной эхом его срывающегося голоса и грохотом отброшенного стула. Она слышала, как бешено колотится её собственное сердце, и понимала, что только что стала свидетелем чего-то важного. Его ледяная броня не была монолитом. Она была тонким слоем льда, под которым бушевала лава. И трещина, только что образовавшаяся, была глубже и опаснее, чем она могла предположить. Он всё ещё любил её. Так же отчаянно и безнадежно, как и она его. И это осознание было одновременно и самым страшным, и самым прекрасным, что случалось с ней за все эти годы.

***

      Гермиона вернулась домой за полночь. В квартире пахло остывшей жареной картошкой и чем-то горьким — разочарованием и усталостью. Она тихо закрыла за собой дверь, надеясь, что Рон уже спит, и ей не придется ничего объяснять. Она чувствовала себя выжатой, как лимон, её нервы были оголены до предела после того инцидента в кабинете. Но он ждал её. Сидел за кухонным столом в темноте, освещённый лишь тусклым светом уличного фонаря из окна. Перед ним стояла нетронутая тарелка с тем, что когда-то было ужином. Он не смотрел на неё, уставившись в свою кружку с остывшим чаем. — Опять работа? — его голос прозвучал глухо, без эмоций, словно доносясь из-под толщи воды. Гермиона вздрогнула, застигнутая врасплох. Она всё ещё держала сумочку, а её пальцы инстинктивно сжали порванный край рукава, пытаясь скрыть его. —Да, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Конференция в Вене. Сроки горят. Она попыталась пройти в спальню, но его голос остановил её, всё такой же ровный и мертвенный. — Гермиона. Она обернулась. Он медленно поднял на неё взгляд. И в этом взгляде не было ни гнева, ни привычной обиды. Там была усталая, всепонимающая печаль, которая пронзила острее любого обвинения. Он смотрел на неё так, словно видел насквозь — видел её смятение, вину, постоянное бегство. И самое страшное — он, казалось, видел ту тень, что стояла за её спиной. — Я не дурак, — тихо сказал он. Его пальцы медленно обвели край кружки. — Я вижу, как ты вздрагиваешь, когда звонит камин. Как замираешь, когда в «Пророке» пишут о Малфоях. Как ты... исчезаешь. Даже когда физически здесь. Он наконец перевёл взгляд на её руку, прижимающую порванный рукав. — Что сегодня случилось, Гермиона? Мне нужна правда. Она открыла рот, чтобы выдать заготовленную ложь о неловком движении и старой мебели. Но слова застряли в горле. Она смотрела в его глаза — глаза человека, который прошёл с ней через ад и обратно, который знал её лучше, чем кто-либо, кроме... кроме одного человека. И она поняла, что не может лгать ему снова. Не сейчас. Не глядя на эту боль в его взгляде. — Произошёл... инцидент, — выдохнула она, и это была не ложь, но и не вся правда. — На работе. Я... испортила блузку. Она не стала уточнять. Не сказала о его лихорадочном взгляде, о срывающемся голосе, о грохоте отброшенного стула. Но Рон был не глуп. Он слышал то, что скрывалось между слов. Он видел тень на её лице — не досаду из-за испорченной вещи, а глубокое, лихорадочное смятение. Он медленно покачал головой, и в его глазах что-то окончательно погасло. Та искорка надежды, которую он, должно быть, лелеял все эти недели, умерла. — Ясно, — произнес он с ледяной, окончательной простотой. Он отодвинул стул, поднялся и, не глядя на неё, направился в спальню. Он не хлопнул дверью, не бросил больше ни слова. Просто ушёл, оставив её стоять одной в темноте холодной кухни, с порванным рукавом и разбитым сердцем. Гермиона осталась на том же месте, словно вкопанная. Гулкая тишина квартиры давила на уши. Она понимала, что только что произошло нечто необратимое. Он не ревновал к конкретному человеку. Он смирился. Смирился с тем, что её мысли и сердце принадлежат не ему. Что их отношения — это всего лишь красивая, пустая оболочка. И теперь ей предстояло сделать выбор. Продолжать жить в этом ледяном, удобном для всех, кроме них самих, мавзолее с Роном? Или обречь себя на новую пытку — ежедневно видеть Драко, зная, что под маской равнодушия скрывается та же буря, что и в её душе, но не имея права ни на что, кроме профессиональных кивков и случайных, опаляющих душу моментов, вроде сегодняшнего? Любой путь, который она выберет, будет полон боли. Но один вёл в тихую, предсказуемую пустоту. Другой — в огонь, который когда-то уже опалил её дотла, но в котором, возможно, всё ещё тлел шанс на настоящее, пусть и опаленное, пламя.