Новогоднее чудо в сугробе

      Тишина в салоне была обманчивой. Если прислушаться, её нарушали шуршание снега на крыше под напором ветра и собственное неровное дыхание. Чонгук уже потерял счёт времени, пытаясь уследить за медленным движением теней за окном, когда сквозь вой метели прорвался новый, леденящий душу звук.       Сначала это был одинокий, протяжный вой, высокий и тоскливый. Ему ответил другой, чуть ниже, затем третий. Волки. Где-то совсем рядом, в этом чёртовом, заснеженном лесу.       Чонгук почувствовал, как все мышцы напряглись до предела, инстинктивно оценивая угрозу. Но это было ничто по сравнению с тем, что произошло с Тэхёном.       Раздался резкий, задыхающийся всхлип. Одеяло зашевелилось, и в следующую секунду Тэхён, с лицом, мокрым от слёз или пота, рванулся вперёд, к Чонгуку, цепляясь за его свитер дрожащими пальцами.       — Гук... — его голос был беззвучным шёпотом, полным первобытного ужаса. — Они... они близко?       — Нет, — немедленно солгал альфа, голос у него был хриплым, но твёрдым. Он накрыл своей ладонью пальцы Тэхёна. — Очень далеко. Эхо в лесу так искажается. Они на другом конце долины.       Новый вой, уже более близкий и сбившийся в стаю, опроверг его слова. Тэхён вздрогнул всем телом и прижался лбом к его плечу.       — Пожалуйста... — простонал он. — Говори со мной. Про что угодно. Просто... чтобы не слышать их.       Гук обнял его одной рукой, чувствуя, как тот мелко трясётся. Его разум лихорадочно искал точку опоры.       — Помнишь... помнишь ту стаю бездомных собак за старым мясокомбинатом? — начал он, глотая комок в горле. — Мы с тобой тогда боялись их куда больше. Они были злые и голодные.       — Ты... ты тогда кинул в них мою новую бейсболку, — прошептал Тэхён, зарываясь лицом в чужое плечо. Его дыхание было горячим даже сквозь ткань.       — Ага! — Чонгук фыркнул, пытаясь вдохнуть в рассказ хоть каплю лёгкости. — А ты потом ревел полдня, потому что Джин её тебе только что купил. А я тебе свою отдал.       — Она на меня... как со слона... была, — Тэхён всхлипнул, но в его голосе послышались нотки чего-то, кроме страха. — Но я... я её не снимал потом неделю.       Альфа улыбнулся в темноте. Он помнил. Помнил этого долговязого щенка в его слишком широкой, пахнущей им самим, кепке.       — А помнишь, как мы с Намджуном решили сделать тайное убежище в том старом дупле? — продолжил он, гладя рукой по его спине, пытаясь унять дрожь. — А ты пробрался туда ночью и проспал там до утра, а мы с Джином весь город обыскали.       — Мне... мне было интересно, — голос Тэхёна стал чуть твёрже. — Вы всё время что-то скрывали от меня... как от маленького. А я... я уже тогда не был маленьким.       Его слова повисли в воздухе, и Чонгук почувствовал, как что-то изменилось. Разговор уходил куда-то глубже, прочь от спасительных шуток.       — Я знаю, — тихо сказал он. — Я просто...       — Я знал, что ты будешь здесь, — перебил его Тэхён, и его шёпот стал на удивление ясным, несмотря на слабость. — На этом празднике. Поэтому я уговорил Джина взять меня с собой. Я... я хотел, чтобы ты увидел.       — Увидел что? — Чонгук замер, предчувствуя что-то важное.       — Что я вырос! — в голосе Тэхёна прорвалась давняя, наболевшая обида. — Что я не тот несмышлёный пацан, который вечно путается под ногами. Что ты можешь перестать смотреть на меня, как на младшего брата Джина! Ты... ты смотришь на всех, но только не на меня.       Снаружи снова завыли волки, но теперь Тэхён, казалось, не слышал их. Он поднял голову, и в скудном свете, отражавшемся от снега, Чонгук увидел его глаза — огромные, полные слёз, отчаяния и какой-то дикой решимости.       — Я поехал сюда, потому что безумно влюблён в тебя, Чонгук! — выдохнул он, и слова словно врезали альфе пощёчину. — С самого детства. И это... это не детская влюблённость. Это... вот это. Всё. Во мне. Я хочу, чтобы ты... чтобы ты хотя бы попытался посмотреть на меня другими глазами. Хотя бы попробовал.       Он замолчал, тяжело дыша, будто вложив все свои силы в одну эту исповедь, брошенную в лицо ледяной ночи, вою волков и невыносимой течке, которая вдруг стала лишь частью этого огромного, всепоглощающего чувства.       Гук онемел. Все его шутки, все его защитные стены рухнули в одно мгновение, сметённые этим простым, оголённым признанием. Он смотрел на Тэхёна — на его распухшие от слёз глаза, на разгорячённые щёки, на губы, дрожащие от напряжения. И видел перед собой самого прекрасного на свете омегу. Взрослого, красивого, страдающего и, как оказалось, любящего его.       Он не нашёл слов. Ни шутливых, ни утешительных, ни разумных. Инстинкт оказался сильнее. Его рука, всё ещё лежавшая на спине Тэхёна, сама потянулась к его затылку. Он медленно, давая тому время отстраниться, притянул его к себе и прижал лоб к его виску.       — Дурак, — прошептал он хрипло, и в этом слове не было ничего, кроме нежности. — Я всё время смотрел. Просто... боялся признаться. Ты оказался намного смелее меня.       И тогда тишину в салоне разорвало сдавленное, прерывистое рыдание Тэхёна, в котором смешались облегчение, боль и надежда. Он обвил руками шею Чонгука и вцепился в него, как тонущий, нашедший наконец твёрдую землю.