Скиталец в тени.

Место действия: Подземная лаборатория семьи Эстранео, Италия. Воздух был густым и тяжёлым, пахнущим озоном, антисептиком и медным запахом крови. Рокудо Мукуро уже не мог определить, где заканчивается боль и начинается он сам. Она стала его атмосферой, его реальностью. Холодные металлические наручники впивались в запястья, приковывая к столу, а ослепительно яркий свет лампы выжигал последние остатки мысли. «Интересно… насколько ещё можно истончиться, прежде чем порвётся сама нить сознания?» — пронеслось в его разуме обрывком, больше похожим на предсмертный хрип. Он пытался сопротивляться. Его собственное Иллюзорное Пламя, гордое и ядовитое, бушевало внутри, но снаружи его подавляли, выкачивали, словно кровь. Они хотели его дар, его тело, его сущность. Они хотели всё, что делало его Мукуро, и собирались выскрести дочиста, оставив лишь послушную, пустую оболочку. В ушах звенело. Голоса учёных в белых халатах, залитых его же кровью, доносились будто из-под толстого слоя воды. — …показатели устойчивости падают… — …можно увеличить напряжение… — …образец почти готов к финальной стадии… Образец. Он почти уже согласился с этим. Почти. И вот, в самый пик агонии, когда тьма на краю его зрения уже начала обретать форму и тянуться к нему холодными пальцами, — что-то изменилось. Сначала это был звук. Тихий, но абсолютно чужеродный для этого места. Не предсмертный стон, не скрежет металла, не привычный гул генераторов. Это был звук ломающихся замков и тишины, что за ним последовала. Звук того, как порядок жестокости был внезапно и бесцеремонно нарушен. Потом — свет. Вернее, его отсутствие. Основной источник света в его палате-камере погас, оставив лишь аварийное освещение, отбрасывающее длинные, искажённые тени. А потом… потом пришло Оно. Вначале Мукуро почувствовал холод. Не тот пронизывающий холод страха или истощения, что он знал. Это был холод… абсолютный. Чистый. Безмолвный. Он струился по коридору, просачивался сквозь стальную дверь и наполнял комнату, словно физическая субстанция. И вместе с холодом пришло ощущение. Это было Пламя. Но не такое, как его собственное, не такое, как у его мучителей. Оно не горело, не пылало. Оно царило. Оно было тихим, неумолимым и всеобъемлющим, как первый зимний мороз, убивающий всё живое и наводящий идеальный, безжизненный порядок. Оно было ледяным остриём, направленным в самую сердцевину хаоса, и этот хаос замирал в покорности. Дверь в его камеру бесшумно отворилась. На пороге стояла тень. Высокая, худая фигура в тёмном пальто. Никакого лица не было видно, только силуэт на фоне мерцающего красного света тревоги. Но Мукуро не нужно было видеть. Он чувствовал его. Источник этого ледяного, чистого, могущественного Пламени. «Небесное…» — прошелестело в его измученном сознании, последняя искра узнавания перед тем, как его разум начал рушиться окончательно. Человек-тень шагнул вперёд. Охранники, застигнутые врасплох, попытались было поднять оружие. Они даже не успели издать звук. Ледяное Пламя коснулось их, и их тела мгновенно замерли, скованные не льдом, а абсолютным параличом, волевым приказом, который не оспаривался. Они просто рухнули на пол, как манекены, с глазами, застывшими в немом ужасе. Тень подошла к его столу. Мукуро зажмурился, инстинктивно ожидая новой боли, нового удара. Но вместо этого он почувствовал прикосновение. Лёгкое, почти невесомое. Пальцы в тонких перчатках коснулись его лба. И всё. Вся боль — физическая, ментальная, душевная — исчезла. Её не заглушили, не вытеснили. Её стерли. Словно грязную, исписанную криками доску вычистили одним взмахом тряпки. На её месте воцарилась пустота. Тишина. Безмолвный, идеальный порядок. В этой тишине пламя незнакомца проникло в него глубже, чем когда-либо проникали иглы и скальпели. Оно коснулось не его нервов, не его клеток. Оно коснулось самой его души, сжав её в ледяной, но невероятно прочной ладони. И в этот миг, на грани между жизнью и смертью, между безумием и забвением, разум Рокудо Мукуро, лишённый всех прошлых опор, всей прошлой боли, нашёл новую точку отсчёта. Безопасность. Принятие. Правильность. Этот холод был не враждебным. Он был защитой. Эта сила была не захватнической. Она была… домом. Первым и единственным настоящим домом в его жизни, полной клеток и предательств. Он бессознательно потянулся к этому ощущению, как утопающий — к воздуху. Его собственное истощённое пламя, едва тлеющее, не сопротивлялось, а с благодарностью прильнуло к этому ледяному величию, словно нашло, наконец, ту форму, в которую оно должно было быть отлито. Мукуро открыл глаза. Его зрение было затуманенным, но он видел. Видел силуэт, склонившийся над ним. Он не видел лица спасителя, но он знал его. Знавал с самого начала времён. Щелчок. Наручники упали на пол, не разжатые, а просто… переставшие существовать как препятствие. — Вставай, — прозвучал голос. Спокойный, ровный, без единой ноты эмоций. Он был таким же холодным и чистым, как его пламя. — Здесь больше нечего делать. И Мукуро встал. Его тело, мгновение назад разбитое и окровавленное, повиновалось без усилия. Он стоял, пошатываясь, глядя на своего спасителя. На свою новую вселенную. На своего магнитный север. Он не спросил «кто ты?» или «почему?». Эти вопросы не имели смысла. Единственный вопрос, который родился в его перерождённом сознании, был: «куда?». Тень, уже повернувшаяся к выходу, словно услышала его. Она бросила через плечо всего одну фразу, которая навсегда определила его судьбу. — Мы убираем грязь этого мира. Пойдёшь со мной? Рокудо Мукуро сделал шаг вперёд, оставляя позади не только камеру пыток, но и всего себя прежнего. Ответ был предрешён в тот миг, когда лед тронул его душу. Да. Всегда. Они шли по коридорам, превратившимся в адский калейдоскоп. Лаборатория была не просто разрушена — она была дезинтегрирована. Стены, испещрённые причудливыми узорами инея, крошились под собственной тяжестью. Замороженные во мгновение ока тела охранников и учёных стояли, словно ледяные памятники собственному безумию, их лица застыли в масках ужаса и непонимания. Воздух был хрустальным и колючим от мороза, и каждый вдох Мукуро обжигал лёгкие, но это было сладкое, очищающее жжение. Он шёл, едва переставляя ноги, цепляясь взглядом за спину впереди идущей тени. Его спаситель двигался с безмятежной, почти ленивой грацией, не оглядываясь, не проверяя. Он просто шёл, и реальность расступалась перед ним, замирая в почтительном поклоне. Для Мукуро это зрелище было священным действом. Каждый шаг его спасителя был подтверждением: этот мир, вся его жестокость и хаос — ничто перед волей того, кто шёл впереди. «Сила… Абсолютный порядок…» — это были не просто слова теперь. Это был закон мироздания, воплощённый в одном человеке. Очнулся Мукуро от струйки тёплой воды, омывающей его спутанные волосы. Они были в уютной ванной комнате, выполненной в кремовых тонах, с деревянными элементами отделки и пышными зелеными растениями в кашпо. Его посадили в наполненную пеной ванну, и незнакомец, сняв пальто, сам отмывал с него грязь, кровь и следы прошлой жизни. Мукуро покорно позволял делать всё, что угодно. Его разум был пуст, тело — слабым и ватным. И тогда он впервые увидел его лицо. Когда с глаз Мукуро сошла пелена грязи и запекшейся крови, он смог наконец разглядеть своего спасителя. Тот наклонился над ванной, и длинные пряди волос цвета белого золота — неестественно яркие и чистые — мягко парили, касаясь края ванны. Эти сияющие пряди казались живым светом в полумраке уютной ванной комнаты. А потом тот поднял взгляд, и Мукуро замер. Глаза. Небесно-голубые, бездонные, как само небо, и такие же холодные, отстранённые и всевидящие. В них не было ни жалости, ни гнева, ни любопытства. Только тихая, безграничная мощь и ясность, от которой перехватывало дух. — Меня зовут Савада Тсунаёши, — сказал он просто, продолжая свою работу. Его голос был таким же спокойным, как и прежде. Тсунаёши вытер его, облачил в мягкий, чистый халат и отвёл на кухню, где на столе уже стояла простая, но горячая еда. Помещение было просторным — кухня плавно переходила в гостиную, создавая единое светлое пространство. Всё было выполнено в спокойных, натуральных тонах с обилием деревянных элементов. Бросив взгляд на большое панорамное окно в пол, Мукуро понял, что они находятся в коттедже где-то за городом. Мукуро ел механически, почти не чувствуя вкуса, но с каждым глотком тёплой пищи в его измождённое тело возвращались силы, а в душу — ощущение невероятной, немыслимой заботы. Потом он лёг в большую кровать, и его сознание сразу же начало тонуть в пучине истощения. По сравнению с холодными металлическими столами и голыми бетонными полами лаборатории, где ему приходилось спать, эта кровать показалась ему невесомым облаком. Мукуро с почти болезненным облегчением ощутил, как мягкий матрас принимает его измученное тело, а пушистая подушка нежно поддерживает голову. Впервые за долгие годы его никто не держал, не приковывал, и эта свобода в сочетании с неожиданным комфортом вызвала странное щемящее чувство в груди. Но прежде чем он погрузился в сон, он почувствовал, как с другой стороны ложится Тсунаёши. Не обнимая, не сковывая, он просто лёг рядом, а затем накрыл их обоих тяжёлым, тёплым одеялом. И тогда пришло оно. Не ледяное, сокрушающее пламя из лаборатории, а другое. Тихое, согревающее, невероятно нежное. Оно не жгло, а обволакивало, как кокон, заполняя каждую клеточку Мукуро ощущением абсолютной защищённости и покоя. Это было то же самое могучее Небесное Пламя, но теперь оно было похоже на тёплое солнце после лютой стужи. В последний момент перед тем, как сон полностью забрал его, Мукуро почувствовал, как его собственная искорка пламени, жалкая и испуганная, наконец перестала метаться и прильнула к этому источнику тепла и силы, словно нашла, наконец, пристанище. И в этой тишине, под щитом одеяла и пламени своего спасителя, Рокудо Мукуро впервые в жизни уснул, не ожидая удара в спину. Он уснул с одной-единственной мыслью, которая стала краеугольным камнем его нового «я». Я — его. И это — единственная правда. <рисунок, выполненный чернилами: суровые очертания гор на фоне заката, под ними — схематичное изображение вентиляционных шахт, уходящих под землю> Мама, Сегодня я был в горах, недалеко от Больцано. Ты писала, что хочешь увидеть здешние Доломиты на рассвете. Они и правда прекрасны. Но я спустился под них. Там, в глубине, люди создали ад. Они называли это «лабораторией». Я назвал это грязью, которую нужно стереть. Я нашел там мальчика. Фиолетовые волосы, глаза, полные такой боли, что, кажется, они вот-вот погаснут. Они ломали его, выскребали изнутри. Он был почти пуст. Почти. Когда мое пламя коснулось его, я почувствовал… эхо. Отзвук того, чем я мог бы стать. Или того, кем я когда-то был. Его душа истончилась до нити, но она не порвалась. В последний миг. Я стер его боль. Просто приказал ей исчезнуть. Он смотрел на меня, и в его взгляде не было вопроса «кто?» или «почему?». Только «куда?». Я привел его в маленький домик в долине. Отмыл с него кровь и грязь. Накормил. Его кости выступали, как лезвия. Когда он уснул, он прижался ко мне, как к единственному источнику тепла в ледяном мире. Его собственное пламя, жалкое и испуганное, наконец утихло. Я не знаю, что из него выйдет. Оружие? Союзник? Еще один сломленный сосуд? Но сегодня я не дал ему угаснуть. Сегодня я вырвал один кусок грязи из твоего мира. Я надеюсь, горный воздух здесь когда-нибудь станет для него таким же чистым и свободным, каким ты его представляла. — Твой Тсу-кун.