Равные в жизни — Партнеры в смерти

      Гарри замер. Он затаил дыхание, уверенный, что Сириус вот-вот появится по ту сторону Арки.       — Сириус? — тихо произнес Гарри. Оцепенение начало сходить, и он почувствовал, что его дыхание стало поверхностным, а сердце колотится в ушах. — Сириус! — позвал он, на этот раз гораздо громче, паника накрыла его, как одеяло, и отчаяние сквозило в его голосе.       Гарри начал двигаться, желая увидеть Сириуса, стоящего по ту сторону Арки, и зная, что его крестный просто разыгрывает его. Но сильные руки обхватили его за грудь.       — Гарри, его больше нет...Сириус... его больше нет, — с напором сказал Ремус, словно пытаясь убедить самого себя в своих словах.       — Ремус, не будь дураком, Сириус жив, он на той стороне, — ответил Гарри, в его голосе зазвучали нотки истерики.       Ремус лишь крепче прижал его к себе.       — Гарри, мне жаль, но Сириус мертв, — Гарри услышал отчаяние в голосе Ремуса, и вся кровь прилила к его голове.       Он вдруг почувствовал себя очень слабым, словно во сне, потому что Сириус не мог быть мертв. Это просто абсурд. Сириус. Сириус. Сириус не мог, это было просто невозможно. Разум Гарри затуманился, голова начала раскалываться от нахлынувших эмоций; ему было больно, мучительно больно. Сириус не мог быть мертв.       Но, — прошептала та часть его сознания, которая была более ясной, — ты видел, как он прошел сквозь Арку, и он не вернется, Сириус никогда бы не заставил тебя ждать. Гарри почувствовал внезапный прилив паники, он боролся с Ремусом, его дыхание участилось, и он выкрикивал имя Сириуса. Его голос срывался, он плакал и паниковал. Он не мог дышать, все причиняло боль.       Горе обрушилось на него, как поезд, но злость, нет, даже ярость была ощутимой, и Ремус больше не держал его. Он слышал крики людей, но не мог разобрать, что они говорят, и чувствовал только прилив своей магии, густой, как статическое электричество, в воздухе, на коже, на языке. Он не контролировал себя, его разум все еще был в тумане. Он не мог говорить, не мог думать, все, что проносилось у него в голове — это шепот Сириуса.       В воздухе зала раздался хохот. Тот самый хохот, который Гарри слышал, когда Беллатрикс произнесла заклинание, отправившее Сириуса сквозь Арку.       Внезапно сознание Гарри вырвалось из тумана, ясность вернулась, как будто защелкнулась резинка. Его магия снова стала управляемой. А потом Гарри побежал.       Единственным ориентиром для него был стук каблуков по мраморному полу Министерства. Ему удалось, самому того не подозревая, проскочить через Отдел тайн, добраться до лифтов и выйти в Атриум.       А вот и она: Беллатриса Лестрейндж.       Гарри даже не успел ничего произнести — его магия была повсюду, необузданная сила вырвалась наружу — но Беллатриса распростерлась на полу перед ним. Он поднял палочку, и в голове у него крутились только мысли о страданиях, которые он хотел причинить ей, он хотел, чтобы ей было больно, потому что она посмела отнять у него единственную семью. Он хотел, чтобы она умерла.       — Круцио, — прошипел он. Она закричала, но остановилась слишком рано. Гарри не снял заклинание, почему же она не кричит и не корчится от боли?       Снова этот хохот. Беллатрикс смеялась.       — Бедный Гарри Поттер, не может наложить непростительное, даже когда я убила Сириуса!       Гарри не понимал, он ведь действительно хотел этого, он был так уверен, что хотел. Намерение было, но почему оно не сработало? Почему ей не больно, в отчаянии думал он.       — Праведным гневом далеко не уедешь, дорогой, надо действовать всерьез, — продолжала она дразнить. И певучим голосом, слишком детским для ее безумных черт, сказала. — Я убила Сириуса Блэка.       — Авада Кедавра, — прошипел Гарри, голос его был тверд и решителен. Он услышал, как Беллатриса затаила дыхание — но это было неправильно, она не должна была вдыхать воздух. Это было импульсивное решение наложить убивающее проклятие, но он точно знал, что хотел избавиться от неё. Так почему же она не умерла? Она определенно казалась призраком, больше не смеялась и не дразнила его, но она также определенно не была мертва.       — Так, так, Гарри Поттер, вот мы и стретились снова, — раздался холодный голос из-за спины стоящего Гарри, прорвавшись сквозь его отчаянные мысли. Он обернулся и столкнулся лицом к лицу с Волдемортом.       Гарри уставился на него, не зная, что сказать. Его всё ещё снедало горе и растерянность от того, что он не смог причинить вред Беллатрисе. Глядя на Волдеморта, он чувствовал себя подавленным, его гнев утих, а магия, всё ещё висевшая в воздухе, казалась запутанной и неуправляемой, не знающей, отступать ли ей и в каком направлении двигаться.       — Любопытно. Почему, по-твоему, это не сработало? — спросил Волдеморт, как будто это была обычная ситуация и обычный разговор, который они вели раньше.       В ответ на его слова воцарилась тишина, потому что Гарри не мог сформулировать ни одной связной мысли. Его руки судорожно дергались, желая что-то сделать, но не зная, что именно, потому что разум, управляющий ими, был отключен, просто отсутствовал.       — Потенциал есть, твоя магия — это сила, с которой нужно считаться, я должен признать. Убийственное проклятие определенно нанесло урон, я никогда не видел, чтобы Беллатриса молчала так долго, — сказал Волдеморт, в его голосе плясали нотки юмора.       — Почему?.. Я не понимаю, — пробормотал Гарри, неуверенный в том, что произносит эти слова, зная лишь, что в таком состоянии это все, о чем он может думать.       — Что ж, — начал Волдеморт, выглядевший слишком непринужденно для данной обстановки. — Если хочешь услышать мою теорию, то я сомневаюсь, что намерение отсутствовало. Если я правильно понял, Беллатриса только что убила твоего крестного отца, полагаю, ты хочешь ее смерти. Я бы хотел, — Гарри вздрогнул от такого сопоставления, но тут же почувствовал укол стыда от того, что мужчина оказался прав.       — Я полагаю, что твой разум был слишком затуманен, а также то, что ты не привык к Тёмным искусствам, — закончил Волдеморт. Это объяснение имело для Гарри смысл, это была правда: он никогда не использовал Темные искусства, тем более Непростительные, не говоря уже о двух подряд.       — Твоя магия странная, — заявил Волдеморт, слегка наклонив голову. — Кажется, она тебя защищает, — Гарри поднял голову, уверенный, что даже в таком состоянии он заметил бы, что Волдеморт пытается проклясть его, пока его защищает магия.       Волдеморт, казалось, уловил ход его мыслей и ответил с забавляющимся видом.       — Не от меня, нет, от тебя самого.       Гарри ничего не понимал. Он чувствовал себя полностью отрешённым от своего тела и разума; все страдания, горе, отчаяние и гнев словно испарились, хотя он всё ещё чувствовал, как они бурлят под поверхностью, вне пределов досягаемости. Возможно, именно от этого и защищала его магия, подавляя эмоции достаточно долго, чтобы он смог вырваться.       Гарри с любопытством посмотрел на Волдеморта. Почему он не пытается его убить? И, что еще важнее, почему Гарри просто стоял и болтал, как будто это было нормально? Гарри как раз собирался сказать что-то вроде "какого черта мы делаем", когда Волдеморт обернулся, оказавшись к нему спиной. Гарри был в замешательстве, пока не увидел фигуру, вышедшую из лифта и уставившуюся прямо на Волдеморта. Дамблдор.       Воздух в Атриуме стал наэклетризованным, сила, исходящая от Дамблдора, завораживала — чистое белое сияние свернувшейся энергии. Но не это привлекло внимание Гарри. Нет, прямо перед ним спина Волдеморта была напряжена, и Гарри мог сказать, что он сдерживает свою магию, ожидая, что произойдёт, прежде чем нанести удар.       Первым начал действовать Дамблдор. Статуи, установленные у фонтана, ожили, у каждой из них, похоже, была своя миссия: ведьма подошла к Беллатрисе, которая не двигалась и просто смотрела в пространство с тех пор, как Гарри наслал на неё убийственное проклятие, и прижала её к себе, а гоблины и эльфы подошли к стоящим вдоль стен каминам и загородили выходы. Волдеморт, похоже, ожидал чего-то подобного: он не обращал внимания на статуи, его взгляд был прикован к Дамблдору.       — Привет, Том. Я не ожидал, что ты придешь сюда сегодня вечером, это было глупостью с твоей стороны, авроры уже в пути, — сказал Дамблдор, казалось, спокойно.       Волдеморт заметно вздрогнул — было ли это вызвано использованием его имени или просто разговором с Дамблдором, Гарри не знал.       — К тому времени ты будешь уже давно мертв, старик, и я убью их тоже.       Именно после этого Волдеморт произнес первое проклятие. Струя зелёного света — невербально произнесённое убийственное проклятие — взмыла в воздух и устремилась к Дамблдору. Гарри был уверен, что оно попадёт в него, и застыл на месте — настолько быстрым был удар, словно молния, посланная с неба. Но Дамблдор придержал одну из статуй для себя, и когда она шагнула перед ним, проклятие отрикошетило в стену, взорвав её.       Магия Волдеморта вырвалась наружу, казалось, он был в ярости от того, что не попал в цель. На мгновение он застыл на месте, и в это время глаза Дамблдора с любопытством уставились на Гарри. Гарри не понимал этого взгляда, пока не осознал, что в то время, как Дамблдор стоял на одной стороне Атриума, Гарри находился на другой, позади Волдеморта, и ничего не предпринимал.       Но Гарри чувствовал себя призраком, оторванным от своего тела, просто призрачным зрителем.       Волдеморт послал в Дамблдора очередное убийственное проклятие, которое в последний момент заблокировал феникс Фоукс, спустившийся вниз и проглотивший проклятие целиком, а затем выплюнувший его обратно в сторону регистрационной стойки, отчего та вспыхнула. В ответ Дамблдор послал в Волдеморта странное проклятие, которое тот заблокировал, создав огромный серебряный щит, от которого эхо разнеслось по всему вестибюлю, когда проклятие отскочило.       Волдеморт рассмеялся.       — Ты не пытаешься убить меня, старик?       — Есть гораздо худшая участь, чем смерть, которой я могу подвергнуть тебя, Том, — ответил Дамблдор.       — Нет ничего хуже смерти, — возразил Волдеморт и направил огромную струю огня в директора, который трансфигурировал ее в воду и отправил в сторону Волдеморта и, разумеется, в Гарри. Гарри не пришлось об этом беспокоиться, так как Волдеморт тут же превратил воду в лед, разбил ее на осколки и швырнул обратно в Дамблдора.       Гарри, молчаливый зритель, несмотря на то, что находился на линии огня, был потрясен этим проявлением магии. Он никогда не знал, что магией можно владеть в такой степени, и отстраненно подумал, что, должно быть, является свидетелем одной из самых эпических дуэлей в истории. Пока он размышлял, Волдеморт наколдовал огромную змею, которая непрерывно бросалась на Дамблдора, в то время как сам Волдеморт посылал в его сторону проклятия. Дамблдор был проворен и хорошо умел отражать заклинания, но, казалось, он был ошеломлен.       Волдеморт владел магией так, как никто из тех, кого Гарри когда-либо видел, — он не ограничивался тем, что было возможно и известно, он творчески подходил к своим заклинаниям. Гарри не мог отрицать того факта, что Волдеморт также обладал огромной магической силой; большую часть времени он произносил заклинания невербально, и Гарри даже видел, как он время от времени посылал заклинания без палочки, когда его палочка была занята наведением очередного проклятия.       Дамблдор неплохо справлялся с этим натиском, но он был слишком сосредоточен на защите, ему не удавалось одержать верх, и ни разу в этой дуэли у него не было преимущества. В конце концов ему удалось изгнать змею, которая неустанно атаковала его, но это не остановило Волдеморта, который, несмотря на ненависть, которую он испытывал к своему противнику, выглядел так, словно ему было весело.       Гарри смутно осознавал, что с ним что-то не так. Он не желал, чтобы Дамблдор закончил дуэль и победил, не надеялся, что Дамблдор будет в безопасности. Он был просто поражён битвой, свидетелем которой был, и надеялся, что никогда не забудет ни секунды из неё.       Два волшебника продолжали обмениваться проклятиями и заклинаниями, а также использовать для своих атак имеющиеся в их распоряжении стихии.       — Если Смерть — не самая худшая участь для кого-то, Дамблдор, то посмотрим, как ты убьешь мальчишку, — внезапно заявил Волдеморт и послал в воздух вихрь раскаленного добела огня, заслонив Дамблдора от посторонних глаз в Атриуме.       Гарри не сразу понял, зачем Волдеморт это сказал, но уже в следующее мгновение до него дошло, что огонь был всего навсего отвлекающим маневром, так как Волдеморт повернулся к нему. Гарри успел лишь на секунду заметить смутное удивление, вызванное вероятным выражением благоговения на его лице, а затем всё вокруг превратилось в жгучую боль, когда он почувствовал, как всё его существо окутали кроваво-красные глаза и испепеляющая магия.       Боль немного утихла, дав Гарри мгновение передышки, когда он уловил чувство недоумения, которое ему не принадлежало. Он смутно ощутил присутствие в своём разуме, теле и сознании. В этот момент он понял, что Волдеморт, должно быть, прочесывает все его существо.       Гарри физически ощущал части своего разума, о которых раньше не подозревал. Он видел вспышки своих чувств во время битвы, которая только что бушевала на переднем плане его сознания, он видел воспоминания, которые, как ему казалось, он давно забыл, он видел свое горе по Сириусу, как осязаемое существо в ядре его разума. Все это расплывалось под натиском агонии, которую он ощущал в каждом своем нервном окончании.       Боль достигла кульминации и утихла одновременно с неприятным ощущением присутствия двух Волдемортов в его сознании, которое было настолько сильным, что Гарри был уверен, что сойдёт с ума.       Последнее, что он увидел перед тем, как отключиться, — Волдеморт, стоящий в Атриуме, вернувшийся к своей физической форме и больше не находящийся в сознании Гарри, и он выглядел озадаченным и растерянным. А затем всё вокруг померкло.

***

      Гарри медленно моргал, пытаясь прийти в себя, тщательно изучал окружающую обстановку. Он лежал на полу, холодном полу из черной плитки, и помнил, что находится в Атриуме Министерства. Он плохо видел, все было расплывчато, значит, во время падения с него слетели очки, но он найдет их, как только восстановит контроль над собой. Голова болела, точнее, мучительно болела.       Он смутно помнил, что произошло перед тем, как он потерял сознание: Волдеморт сражается с Дамблдором, красота магии, парящей в помещении, удивлённый взгляд Волдеморта. Гарри продолжал осматривать окрестности, лишь смутно осознавая, что у него идет кровь из носа, а в воздухе стоит удушливый шум магии и раздаются крики далеких голосов.       Правда, один из голосов звучал гораздо отчетливее. Гарри попытался сосредоточиться на нем, чтобы лучше разобраться в ситуации, и понял, что он зовет его по имени.       — Гарри! Гарри, ты в порядке? Очнись, мой дорогой мальчик, — Гарри удалось приподняться в сидячем положении и посмотреть на Дамблдора, чьи плечи опустились в облегчении. — О, хорошо, я беспокоился, что что-то не так, Гарри.       — Профессор, — начал Гарри хрипло и неуверенно. — Где Волдеморт?       Дамблдор пристально посмотрел на него.       — Он сбежал. Как только ты потерял сознание, прибыли авроры, и он успел исчезнуть, пока они были в ступоре от встречи с Лордом Волдемортом.       — Но в Министерстве нельзя аппарировать, — тупо возразил Гарри, чувствуя, что это должно было стать наименьшей из его проблем.       Дамблдор мягко улыбнулся.       — Ах да, но я уверен, что сегодня ты стал свидетелем того, на какие великие магические подвиги способен Волдеморт, не так ли, Гарри? Я бы не считал ничего невозможным, когда дело касается его.       Гарри просто уставился на него. Он действительно был свидетелем магических способностей Волдеморта, всего десять минут назад. Теперь его вопрос казался глупым. Он огляделся по сторонам в поисках своих очков и, обнаружив, что они лежат рядом с ним, нацепил их на нос, с облегчением убедившись, что они не сломаны.       Министр позвал Дамблдора и, поверив, что с Гарри всё в порядке, развернулся и ушёл, пообещав вернуться через несколько минут.       Гарри чувствовал себя отрешенным. Размышляя над этим непонятным ощущением, он вспомнил свой крайне странный разговор с Волдемортом до прихода Дамблдора, особенно ту часть, где говорилось о том, что его защищает магия. Он пришел к выводу, что это, должно быть, все еще происходит, потому что каждую секунду он ожидал, что его опрокинет волна эмоций, и каждый раз ничего не происходило. Гарри решил, что пока все в порядке.       Дамблдор вернулся и протянул Гарри скрепку.       — Я сделал из нее портключ, Гарри, он доставит тебя прямо в мой кабинет, пожалуйста, подожди меня там. Я буду там через полчаса.       Он ободряюще сжал плечо Гарри и повернулся к министру Фаджу, который выглядел довольно красным. В следующее мгновение Гарри почувствовал, что в его животе образовался узел, а затем он, спотыкаясь, упал на пол в кабинете Дамблдора.

***

      Гарри сидел на маленькой ступеньке кабинета директора, которая возвышалась над письменным столом. Чернота оцепенения не проходила — он по-прежнему чувствовал себя призраком, пустой оболочкой, ожидающей, что вот-вот что-то произойдет. Он верил в магическую теорию Волдеморта, потому что статическое электричество не исчезло, он всё ещё чувствовал вихрь магической энергии вокруг себя, но он также знал, что в душевном состоянии, в котором он находился в данный момент, преобладал шок.       Он боялся разбудить все чувства, скрытые под поверхностью, поэтому старался не думать ни о чем. Не думать о Сириусе, не вспоминать события вечера, не задаваться вопросом, когда вернётся Дамблдор, или почему он вообще оказался в Министерстве, или почему он не позаботился о Гарри лучше в этом году. При этой мысли в нем вспыхнул легкий гнев, и Гарри быстро переключился на другую тему.       Вместо этого он подумал о Волдеморте и великолепии его магии, и это было странно — думать о Волдеморте без каких-либо эмоций. Гарри мысленно прокручивал события битвы и не мог отделаться от впечатления, которое произвело на него то, чему ему довелось стать свидетелем. Он даже не мог толком пересказать увиденное — это было бы неправдой.       В то время как магия Дамблдора вспыхнула в зале ярким белым светом, магия Волдеморта пробуждалась на удивление мягко, но как только она пробудилась, то превратилась в черную массу чистой энергии, которая разбивалась именно там, куда он ее направлял. Гарри, находившийся так близко к нему во время дуэли, был окутан его магией — это был гул энергии, от которого мурашки бежали по рукам и затылку, он словно шелк пронизывал воздух. Если закрыть глаза, Гарри мог почувствовать вокруг себя отголоски обволакивающей магии Волдеморта, и это заставляло его дрожать.       Представление, которое устроил Волдеморт, просто внушало благоговение. Гарри всегда любил магию, и то, что она была сплетена таким творческим образом, по его мнению, делало концепцию магии справедливой. Магия всегда была волшебной, но те простые формы, которым учили в школе, не шли ни в какое сравнение с тем треском силы, который переполнял Атриум Министерства.       Там, где магия Дамблдора была укрощенной и спокойной, магия Волдеморта была дикой и неустойчивой, хотя он прекрасно ее контролировал. Казалось, что его магия живет своей собственной жизнью, что она течет так, будто обладателю заклинания достаточно лишь подумать о нем, чтобы оно уже пролетело половину комнаты. Магия других — профессоров, студентов, даже Дамблдора — иногда была могущественной, но она никогда не действовала так, как Волдеморт, словно магия и волшебник были партнерами, танцующими синхронно, а не один подавлял другого в надежде приручить и контролировать.       Гарри размышлял над этими мыслями о магии и продолжал ощущать пустоту эмоций как осязаемое присутствие, пока не почувствовал что-то, и на секунду ему показалось, что всё вот-вот обрушится на него. Но нет, он знал это чувство, это была не его эмоция. Он закрыл глаза и сосредоточился на этом ощущении — оно напомнило ему тот момент, когда Волдеморт завладел его разумом, но было гораздо мягче. На самом деле Гарри вообще не чувствовал боли, поэтому он последовал за не принадлежащими ему мыслями и чувствами в глубины своего разума.       Он вдохнул, и вот оно. Он ощутил чувство собственнического любопытства, а мысли кружились вокруг него со скоростью мили в минуту, и он не мог ухватить ни одной. Он сосредоточился и понял, что, должно быть, находится в сознании Волдеморта, хотя его присутствие не было ощутимым, он как будто улавливал отголоски мыслей и чувств.       Гарри был заинтригован тем, что могло вызвать в Волдеморте это чувство любопытства. Ему казалось, что он должен был быть в ярости от того, что не смог победить Дамблдора, не получил пророчество, не узнал о своём возвращении. Но нет, все, что Гарри мог ощутить в сознании Волдеморта — это неутолимое любопытство.       Сосредоточившись, он вдохнул поглубже и в конце концов сумел ухватиться за какую-то мысль и проследить за ней, с удивлением заметив, что она касается его. Гарри не мог понять, что именно Волдеморт думает о нем, но у него возникло ощущение, что это как-то связано с тем, когда он был в его голове.       Гарри начало подташнивать, и он тихонько отступил. Это было странно — перемещаться в сознании Волдеморта, не чувствуя невыносимой боли, даже шрам не болел. В Министерстве шрам тоже не болел, что было странно, потому что в присутствии Волдеморта он всегда болел, даже мысли о нём иногда вызывали головную боль, но сейчас Гарри ничего не чувствовал.       Он смутно догадывался, была ли это защита его магии или просто последствия шока, потому что, если честно, он ничего не чувствовал в своем теле с тех пор... ну, с тех пор, как умер Сириус. Вдоль позвоночника Гарри пробежал еще один холодок, и он вздрогнул от этой мысли.       После этого он постарался не думать, а просто сидел на ступеньке и ждал. Он сидел так уже довольно долго и смутно представлял себе, когда же истекут эти полчаса. Буквально через несколько секунд взревел камин, и Дамблдор вышел из него, выглядя озабоченным.       Он повернулся к Гарри, который мимолетно подумал, как он должен выглядеть в этот момент. Он все еще чувствовал себя настолько оторванным от своего тела, что даже не мог представить себя сидящим на этой ступеньке, положив руки на колени.       — Гарри, мальчик мой, я ожидал, что ты будешь чувствовать себя неспокойно, — сказал Дамблдор, глядя на Гарри глазами, полными озабоченности.       Гарри не знал, что ответить, и промолчал. Он должен быть беспокойным, но шок ещё не прошёл, и магия, должно быть, всё ещё сдерживала его эмоции.       — Мне очень жаль, что так вышло, мой мальчик, — устало вздохнул Дамблдор. — Я должен был знать... — пробормотал он, словно разговаривая сам с собой. — Ты такой храбрый, как я мог допустить подобное, конечно же, это должно было случиться.       Мысли Гарри были по-прежнему пусты, но он чувствовал, как в нём что-то шевелится. Дамблдор продолжал, не подозревая о назревающей буре.       — Сириус, я не должен был держать его взаперти в этом ужасном доме, я должен был знать, что такой мужественный человек, как он, никогда бы не остался в стороне, пока все, особенно ты, Гарри, находились в опасности, — Дамблдор замолчал и посмотрел на Гарри, его глаза заметно расширились, и он сделал шаг назад, увидев, что его ожидает. — Гарри...       Но тут что-то оборвалось. Монолог Дамблдора развеял пелену, которую магия Гарри наложила на его разум. Он посмотрел на Дамблдора тёмными глазами и медленно поднялся на ноги. Каждый волосок на его теле встал дыбом, каждая клеточка трещала от абсолютной ярости, бурлившей в его сознании. Его магия вокруг него сходила с ума, и Гарри скорее почувствовал, чем услышал, как дребезжат все предметы в комнате. Он гадал, дрожат ли сами предметы или башня. Именно такую ярость Гарри ожидал ощутить в сознании Волдеморта, но никогда бы не подумал, что испытает её сам.       — Вы смеете... — начал Гарри, и все предметы, сделанные из стекла, взорвались. — Вы смеете говорить о Сириусе, — его трясло. Как Дамблдор смеет говорить так, будто случившееся было неизбежно, он мог предотвратить это, он мог поговорить с Гарри, а не игнорировать его. В голове у Гарри крутилось столько обвинений, которые он хотел обрушить на стоящего перед ним человека, что он не знал, с чего начать.       — Гарри, мой дорогой мальчик... — Дамблдор пробормотал, но Гарри мог сказать, что тот не знает, чем продолжить свое высказывание. Поэтому Гарри разразился приступом ярости, которым гордился бы Волдеморт — смутные размышления об этом человеке привели к мысли, что он, должно быть, испытывает ту же ярость, что и Гарри в данный момент. Но Гарри не мог найти в себе сил, чтобы беспокоиться об этом.       — Это все из-за Вас! — Гарри закричал, все в кабинете загрохотало и упало на пол, и он почувствовал, как бьются и трещат предметы. — Вы не желали со мной разговаривать! Весь этот год Вы избегали и игнорировали меня! Вы спрятали Сириуса в том доме!       Гарри перевел дыхание и продолжил, его голос больше не кричал, а был ледяным.       — Но Вы же не возражали против использования его дома? Нет, конечно, нет, вы же не могли допустить, чтобы он разгуливал по улицам и был обузой — Вы же не могли допустить, чтобы он почувствовал вкус свободы после двенадцати чертовых лет в Азкабане, не так ли? Выставлять напоказ все свои планы и интриги, отправлять людей, которые ему дороги, в опасность, в то время как у него не было другого выбора, кроме как оставаться в этом ужасном месте! Конечно, то, что произошло сегодня ночью, было неизбежно, и это была Ваша вина!       Магия вокруг него не утихала. Она закручивалась вокруг него и била по случайным предметам, а истинная цель находилась всего в нескольких футах от него, и Гарри пришлось собрать все силы, чтобы не бросить всю эту мощь в стоящего перед ним человека. Это не помешало Гарри направить ее на стену над камином, которая, однако, треснула от огня до самого потолка. Гарри увидел, как Дамблдор заметно отшатнулся от трещины, увидел страх в глазах мужчины и насладился им. Ликование, которое он испытывал, дополняло ярость, охватившую его и его магию.       Гарри снова заговорил, его слова вновь стали тихими, но язвительными.       — А как же я? То, что Вы сделали с Сириусом, было достаточно плохо, не так ли? Я не стану отрицать, что сыграл большую роль в его смерти, чувство вины, наверное, потом съест меня заживо. Я не должен был идти в Министерство, не должен был поддаваться на уловки Волдеморта. Но что я должен был сделать? Разве кто-то посчитал меня достаточно важным, чтобы держать меня в курсе?       — Гарри...       — Замолчите, — прошипел Гарри, и это было так близко к парселтангу, что он понял, почему Дамблдор выглядел встревоженным. — Замолчите и послушайте хоть раз в жизни. Вы избегали меня весь гребанный год, не смотрели мне в глаза... Я был настолько потерян, что понятия не имел, как справиться со всем, что произошло в этом году. Все меня ненавидели, меня унижали в газетах — мне пятнадцать! Почему я вообще в этой чертовой газете? Я никогда не хотел ничего этого. Вы втянули меня в это; Вы заставили меня пережить детство с Дурслями, Вы устроили мне испытания, чтобы проверить, смогу ли я соответствовать имени, не так ли? Философский камень, Тайная комната, чертов Василиск и Турнир Трех Волшебников...       Гарри даже не был уверен, откуда все это взялось, и вообще, правдивы ли его обвинения, но ему было все равно. Его магия все еще яростно трещала по комнате, и он смутно догадывался, что весь замок чувствует этот грохот.       — Единственный долбанный год, когда у меня было хоть что-то для себя, был с Сириусом! И никто не удосужился сказать мне, что он — единственная семья, которая у меня осталась! И Вы, черт возьми, даже пальцем не пошевелили, чтобы помочь мне или ему! Нет, конечно, нет, давайте отправим Сириуса в бега, чтобы ему нечего было есть, давайте не будем очищать его имя, хотя я уверен, что кто-то мог бы это сделать! — Гарри закричал, глядя на Дамблдора, который выглядел совершенно обескураженным.       — А в этом году — боже, в этом чертовом году — что? Вам было достаточно или что? Никаких тестов для меня? Никакой моей давно потерянной семьи, которую нужно запереть? Нет, просто бросьте меня на растерзание всем дерьмовым вещам, которые когда-либо случались со мной, верно? Пускай я разберусь с последствиями, а заодно и с тем, что я вижу разум Волдеморта, почти не сплю из-за этого, а днем вынужден терпеть эту суку, — Гарри выплюнул это слово с таким ядом, что деревянный пол вокруг него потемнел, словно обожженный.       — А потом! Вишенка на торте, почему бы Вам не попросить Снейпа научить меня Окклюменции? Отличная идея, возможно, одна из лучших в Вашей жизни, ведь почему бы не научить меня одному из самых сложных видов магии с учителем, который, как известно, ненавидит меня и несправедливо со мной обращается, да! Пусть он копошится у меня в голове! Вы хоть представляете, насколько болезненными были для меня эти уроки? Конечно, нет, ведь Вам все равно! — Гарри вздохнул, его магия свернулась вокруг него так плотно, как будто его душили статическим электричеством, но если он не удержит ее, то опасался, что весь кабинет загорится.       — Знаете что, профессор? С меня хватит. Мне уже все равно, я закончил, — огрызнулся он, вскидывая руки вверх.       — Гарри, конечно, ты...       — Хватит, — приказал Гарри и был лишь слегка шокирован тем, что челюсть Дамблдора сжалась. — Меня это больше не волнует. Я не буду переживать и отдавать свою жизнь за людей, которые целый год считали меня лжецом. Я не буду переживать и умирать за таких людей, как Амбридж. Я не буду переживать и умирать за гребанного министра магии. Единственные люди, о которых я забочусь и за которых я готов отдать жизнь, немногочисленны, и Вы, профессор, лишились этой привилегии. Вы мне безразличны, и я не умру за Вас.       Гарри тяжело дышал, заканчивая свою речь. Ярость утихла, горе осталось, но его скрашивало самодовольное удовлетворение. Он знал, что какая-то часть его самого чувствует это, но это было не только его собственное чувство, и он задался вопросом, не было ли у этой тирады непрошеного зрителя.       В комнате воцарилась тишина, и Дамблдор медленно опустился в одно из кресел, стоявших у камина, которое каким-то образом избежало магического гнева Гарри. Тишина длилась довольно долго, и Гарри заметил, что в окно начали пробиваться первые лучи солнца.       Именно тогда, когда его магия улеглась, Гарри обратил внимание на состояние комнаты. Окно, через которое, как ему казалось, он смотрел, было разбито, все предметы и безделушки валялись на полу в разном состоянии. Стена над камином была треснута, все портреты, которые обычно висели на стене и изображали старых директоров, были разбросаны по полу, пустые. Он подумал, не подняли ли они шум. Пол под ним был выжжен до черноты, на столе бушевал небольшой пожар.       Единственное, что более-менее уцелело — это детеныш феникса на своем насесте: должно быть, Дамблдор посадил его, когда только вернулся. От магии Гарри загрохотал весь кабинет, и он задумался, на что это, должно быть, похоже.       Гарри воспользовался тишиной, чтобы покопаться в своём сознании и проверить, не затаился ли там Волдеморт. Чувство ликования, конечно же, больше не владело им, эмоции Гарри утихли и состояли в основном из горя и гнева. Гарри надеялся, что, пытаясь оттолкнуть это присутствие и воздвигая слабые щиты Окклюменции, он сможет вызвать в нём то же чувство тошноты, которое он испытывал, когда прочёсывал разум Волдеморта. Должно быть, это сработало, потому что Гарри больше не чувствовал ликования, а вместо этого у него возникло странное ощущение, будто что-то тихо удаляется из его сознания.       Когда он снова открыл глаза, на него смотрел Дамблдор. Он лишь слегка вздрогнул, и Гарри решил, что он оправился от того, что только что произошло.       — Я ухожу, — заявил Гарри. Ему больше нечего было сказать этому человеку, и, честно говоря, он не хотел слушать, что тот скажет.       — Гарри, — Дамблдор сделал паузу. — Пожалуйста, сядь.       Он жестом указал на другое кресло, стоящее напротив его собственного, и продолжил, прежде чем Гарри успел прервать его.       — Пожалуйста. Я понимаю, что ты мне сказал, и не буду тебе противоречить. У меня есть чувство вины, и я не буду искать ему оправдания. Я хочу поговорить с тобой о другом.       Гарри заколебался, но в конце концов сел. Он чувствовал, что ему нужно немного посидеть, голова слегка кружилась.       — Гарри... — Дамблдор хотел что-то сказать, но остановился. — Я хотел бы сообщить тебе, что все, кто был в Министерстве, в безопасности, некоторые ранены, но есть только один пострадавший.       Гарри вздрогнул. Он даже представить себе не мог, что смерть Сириуса может быть только чем-то одним; она была огромной, такой важной и такой сокрушительной, что не могла быть только чем-то одним.       Но Гарри молчал, ему больше нечего было сказать по этому поводу, и Дамблдор продолжил.       — Все присутствовавшие там Пожиратели смерти были схвачены и немедленно отправлены в Азкабан в ожидании суда. Кроме того, Гарри, я хотел бы исправить одну из своих многочисленных ошибок: я хотел бы рассказать тебе всю правду, — все это время Дамблдор пристально смотрел в глаза Гарри, но на последних двух словах он замешкался, и Гарри определенно не мог представить, что в них мелькнет чувство вины. Даже пообещав говорить правду, Альбус Дамблдор не мог не солгать. Но все же Гарри продолжал молчать.       — Причина твоего сегодняшнего визита в Министерство, как я полагаю, была очень хорошо продуманным планом Лорда Волдеморта. Видишь ли, Гарри, Лорду Волдеморту нужно было заманить тебя в Отдел тайн Министерства магии по очень конкретной причине. Потому что, понимаешь, однажды было сделано пророчество о Волдеморте и о том, кто, по его мнению, должен был оказаться тобой, — Дамблдор уставился на Гарри, словно ожидая ответа, но Гарри не сдавался.       — Видишь ли, чтобы достать пророчество из Зала пророчеств, оно должно быть связано с тобой, никто другой не может прикоснуться к нему, и именно поэтому Волдеморту понадобился ты, чтобы достать его. Теперь, возможно, ты задаешься вопросом, почему Волдеморт не забрал его себе, но я считаю, что он не хотел рисковать тем, что произошло сегодня ночью, а именно — сделать свое возвращение достоянием общественности.       Дамблдор вздохнул, и Гарри понял, что тот устал, но тем не менее продолжил.       — Я считаю, что Невилл Лонгботтом разрушил это пророчество и уничтожил все шансы Волдеморта когда-либо получить его, что довольно иронично, учитывая, что это пророчество могло касаться двух разных мальчиков — тебя, Гарри Поттера, или Невилла Лонгботтома. Теперь я объясню более понятно: никто в этом мире не знает, о чем говорится в пророчестве, поскольку оно теперь разбито, кроме меня самого, — Дамблдор сказал это так, словно раскрывал чудесный секрет, и Гарри не мог не подумать: конечно же, это Вы, кто еще мог бы быть рад узнать единственную информацию, которая, несомненно, разрушила мою жизнь. При этой мысли Гарри почувствовал, как в груди разгорается гнев, и его магия рывком развернулась в его сторону.       — А теперь, если ты хочешь услышать пророчество, — Дамблдор, казалось, ждал ответа.       Гарри уступил, произнеся пренебрежительное "мне все равно", что заставило директора вздрогнуть, несомненно, вспомнив резкие слова Гарри, брошенные ему ранее.       Тем не менее он продолжил свой рассказ.       — Пророчество было произнесено для меня Сибиллой Трелони во время собеседования, она сказала эти слова, и я знаю, что это настоящее пророчество, Гарри, потому что ты признался, что слышал одно из них от нее раньше.       Дамблдор прочистил горло и произнёс.       — Грядёт тот, у кого хватит могущества победить Тёмного Лорда... рождённый теми, кто трижды бросал ему вызов, рождённый на исходе седьмого месяца... и Тёмный Лорд отметит его как равного себе, но не будет знать всей его силы... И один из них должен погибнуть от руки другого, ибо ни один не может жить спокойно, пока жив другой... тот, кто достаточно могуществен, чтобы победить Тёмного Лорда, родится на исходе седьмого месяца...       Дамблдор закончил и ненадолго замолчал. Гарри перебирал в уме слова, пытаясь запомнить их, но не понимал некоторых аспектов пророчества, а главное: как это относится к нему?       — Видишь ли, Гарри, когда Сибилла произнесла это пророчество, за дверью стоял молодой Пожиратель смерти, которому не терпелось подслушать, чтобы передать важную информацию своему хозяину. Однако этому юному Пожирателю смерти не хватало определенного благоразумия, и бармен, поскольку беседа проходила в "Кабаньей голове", выгнал мальчика, когда тот услышал только первую часть пророчества, а именно: "Грядёт тот, у кого хватит могущества победить Тёмного Лорда... рождённый теми, кто трижды бросал ему вызов, рождённый на исходе седьмого месяца... " Поэтому, Гарри, Лорд Волдеморт слышал только первую половину этого пророчества и решил действовать в соответствии с ним, чтобы помешать Судьбе. Как я уже говорил, это пророчество могло относиться к двум разным мальчикам, родители которых трижды бросали вызов Темному Лорду, и оба они должны были родиться в конце июля. По какой-то причине Волдеморт остановил свой выбор на тебе — и ты должен заметить, Гарри, что тем самым Волдеморт неосознанно исполнил пророчество и отметил тебя как равного себе.       Дамблдор замолчал, и Гарри был ему благодарен. В голове у него все перевернулось: вся его жизнь — вся его жизнь — была решена из-за этой ерунды? Гарри не мог не почувствовать легкого разочарования: человек, владевший такой магией, как сегодня, стал жертвой пророчества? И как Гарри должен был сравняться с Волдемортом? Это было безумием. Несмотря на все, что произошло в эту ночь, именно сейчас у Гарри начались первые приступы головной боли.       Дамблдор с любопытством посмотрел на него, возможно, задаваясь вопросом, почему Гарри молчит, и продолжил.       — Как я уже сказал, Волдеморт отметил тебя как равного себе, и пророчество предсказало, что ты будешь обладать силой, о которой он не знает, и именно это, как я полагаю, даст тебе силы победить его. Потому что, как гласит пророчество, "ни один не может жить спокойно, пока жив другой", а это значит, и мне жаль взваливать на тебя это бремя, Гарри, что ты должен победить его, — заявил Дамблдор с окончательностью, которая шокировала. Гарри пристально посмотрел на него и понял, что директор серьезно настроен.       Гарри рассмеялся. Дамблдор выглядел потрясенным.       — Вы с ума сошли? — спросил Гарри, его голос охрип, смех угас на языке. — Вы действительно сошли с ума? — Дамблдор, казалось, не мог подобрать слов, поэтому Гарри продолжил. — Нет, потому что Вы должны понимать, что это самая безумная вещь, которую Вы когда-либо говорили. Мне пятнадцать лет. И Вы хотите, чтобы я победил Волдеморта? Вы сошли с ума. Вы, случайно, не видели, что он сделал сегодня вечером? Как я смогу противостоять ему, не говоря уже о том, чтобы победить его?       — Я верю... — Дамблдор тихо сказал. — Сила, которой ты обладаешь и о которой он не знает — это любовь, Гарри.       Наступившая тишина была оглушительной, и Гарри разразился смехом, так напоминающим Сириуса, что у него защемило в груди.       — Вы совсем с катушек слетели. Не могу поверить. Неужели Том ударил Вас чем-то, от чего Вы совсем спятили? — Голос Гарри стал слегка истеричным. — Что, я должен был победить Волдеморта силой любви? Дайте мне, черт возьми, передохнуть, — Гарри вскинул руки вверх и выпустил такой поток воздуха, что он гулко отозвался в тихой комнате.       Молчание затянулось надолго.       — Это все, что вы хотели мне сообщить, сэр? — спросил Гарри. Он увидел, что Дамблдор колеблется, но не стал настаивать, понимая, что не сможет узнать от него всей правды.       И директор доказал его правоту, сказав.       — Да, ты можешь идти, если не хочешь больше ничего обсуждать, — слегка удручённым тоном.       Гарри повернулся, чтобы уйти, но, дойдя до двери, повернулся и уставился на старого, изможденного человека, сидящего перед ним.       — Я не умру за Вас, — повторил он то, что говорил ранее.       И затем он ушел.

***

      Узнав, что с его друзьями все в порядке, и навестив их в Больничном крыле, Гарри почувствовал облегчение, но ему хотелось побыть одному. Он все еще не мог прийти в себя после всего произошедшего за день, особенно после того, как во время монолога с Дамблдором у него вырвалась неустойчивая магия, поэтому Гарри отправился спать.       Он пролежал в постели очень долго. Он проспал весь день и почти всю ночь, изредка просыпаясь, чтобы выпить стакан воды или сходить в туалет. В голове было жутко тихо, он не привык не просыпаться от кошмаров, но он с радостью принял эту отсрочку и снова погрузился в дрему.       Когда он проснулся в последний раз за эту ночь, в окно проникали слабые лучи солнца. Он задумался, и в этот момент перед ним пронеслись образы прошедшей ночи.       Несколько минут Гарри не мог избавиться от видения Сириуса, проваливающегося сквозь Арку; он хватался за простыни, дыхание было прерывистым, паника завладела всем его существом. Чувство вины, которое он сулил себе в кабинете Дамблдора, нахлынуло на него с новой силой, его жестокость выбила из него дух, и он задыхался.       Он ненадолго задумался, не убьёт ли это его. Он не был так против этой идеи, как мог бы подумать; это означало бы возможность снова увидеть Сириуса, а Гарри ничего не хотел так отчаянно, как снова увидеть Сириуса.       Гарри в панике думал об упущенных возможностях, о том, что они не будут вместе; они никогда не будут жить вместе, не будут летать на метлах, не будут встречаться на каникулах, Гарри не будет кататься на мотоцикле Сириуса, они никогда не будут праздновать Рождество...       Рождество. Это слово прорвалось сквозь дымку, в которую погрузился Гарри, и он вспомнил последний рождественский подарок Сириуса, о котором он не вспоминал с тех пор, как тот подарил его.       Он поднялся на ноги, чтобы добраться до своего сундука, покопался в нем, и вот он: осколок зеркала.       Что там говорил Сириус? Что-то о том, что стоит произнести его имя, и он ответит... Как будто ледяная вода полилась по позвоночнику Гарри, и земля на секунду перестала вращаться. Он мог бы предотвратить это. Он мог бы уделять Сириусу больше внимания, мог бы разговаривать с ним, когда захочет, мог бы не ходить в Министерство.       Он мог бы предотвратить смерть Сириуса.       С этими мыслями Гарри лег на кровать, прижимая к груди осколок зеркала. Его дыхание было поверхностным, он плакал, но ничто не могло остановить непрерывное бормотание Сириус, Сириус, Сириус, и он молился, чтобы крестный отец ответил ему своим бурным смехом. Но он так и не ответил. Потому что Сириуса больше не было. И во всем был виноват Гарри. Неважно, что Гарри сказал Дамблдору накануне — во всём был виноват он.       — Я полагал, что именно Беллатриса убила Сириуса Блэка, — раздалось тихое шипение, казалось, из глубины сознания Гарри.       Гарри вскочил на ноги, дыхание прервалось. Неужели он окончательно потерял голову?       — И, пожалуйста, не забывай о том, что ты сказал этому старому дураку, когда поставил его на место — это было просто чудесно, — снова зашипел голос.       Гарри был в замешательстве: неужели у него галлюцинации? Он слышал, что иногда от горя можно сойти с ума. Мистер Грин, живший по соседству с Дурслями, после внезапной кончины жены сошел с ума. Наверное, именно это и происходило с Гарри. Он старался не думать о голосе, убеждая себя, что это временная потеря рассудка и что в конце концов с ним всё будет в порядке.       — Хотя, — раздался шипящий голос, казалось, издалека. — С твоей стороны было довольно невежливо выгонять меня до конца встречи.       Реальность ситуации обрушилась на Гарри. Это Волдеморт говорил с ним через их странную связь. Должно быть, он проецировал своё горе, поскольку в прошлом сильные эмоции приводили к разрыву связи. Наполовину радуясь тому, что не сошёл с ума, наполовину встревоженный тем, что Волдеморт теперь может говорить с ним напрямую, Гарри попытался найти мужчину, чтобы вытолкнуть его.       — Да, да, поймай меня, если сможешь, Гарри, — сказал Волдеморт со скучающим тоном. — Если ты хочешь услышать мою теорию по этому вопросу, — спросил он, хотя это был явно не вопрос, на который нужно было отвечать, он говорил независимо от того, что думал Гарри по этому поводу. Эта фраза прозвучала в голове Гарри как зеркальное отражение самого странного разговора за всю его жизнь, который произошел буквально вчера.       Не обращая внимания на душевное смятение Гарри, Волдеморт продолжил.       — Я думаю, что, завладев твоим разумом, я укрепил нашу "связь", как ты ее называешь, хотя эта форма, с помощью которой я общаюсь, очень слаба. Похоже, мне доступны лишь самые простые и поверхностные мысли, что, признаться, очень жаль, — Гарри был до крайности озадачен, в первую очередь ситуацией, а также тем, что во второй раз за сорок восемь часов согласился с Волдемортом. Гарри просто сидел в ступоре, его разум был странно пуст.       — Прими мои соболезнования по поводу твоего крестного отца, не убивайся по этому поводу, — и с этими словами мягкое присутствие Волдеморта исчезло.       Гарри ошарашенно уставился в потолок, снова опустившись на кровать. Единственной связной мыслью, пронесшейся в его голове, было "что за черт".

***

      В итоге Гарри провел день примерно так же: он остался в постели, даже не навестив друзей в лазарете. Он размышлял обо всём случившемся, не теряясь в нахлынувшем горе, которое угрожало ему.       По какой-то причине слова Волдеморта отрезвили его. Шок от того, что он снова оказался в его сознании, прорвался сквозь дымку, а сказанное им почти полностью рассеяло ее. Но не настолько, чтобы встать с постели, пока нет.       Тот факт, что он отбросил чувство вины Гарри и указал пальцем на настоящего виновника, открыл Гарри глаза. Разумеется, Гарри по-прежнему чувствовал себя безмерно виноватым в том, что случилось с Сириусом, так же как он винил Дамблдора в том, что тот причастен к смерти его крестного. Но, в конце концов, именно Беллатриса убила его. Однако чувство вины всё ещё не позволяло Гарри отпустить осколок зеркала, он сохранял детскую надежду, что Сириус появится в нём, если он прошепчет его имя.       Ему удалось перенаправить свои чувства на Беллатрису, и около часа он кипел от злости, жалея, что его проклятия не подействовали. Он желал, чтобы она умерла. Желал, чтобы он убил ее. Надеясь, что однажды он сам сможет это сделать. Он представил, как снова накладывает заклинания, и задумался, что же пошло не так. Гарри, как ни странно, не чувствовал за собой никакой вины. Он всегда любил магию, любую магию. Темные искусства, без сомнения, привлекали его. Он с радостью погрузился бы в это новое царство магии, если бы это означало, что он сможет отомстить за того, кого любил.       Размышляя о Сириусе, Дамблдоре и о том, как узнать о Темных искусствах, не вызывая подозрений, Гарри много думал о Волдеморте. Проблема заключалась в следующем: что, собственно, происходит? И Гарри не мог ответить на этот вопрос.       Прежде всего, Гарри показалось, что его собственное отношение к нему становится все более странным. Казалось, что его ненависть к этому человеку исчезла в одночасье. В Министерстве он ничего не чувствовал по отношению к Волдеморту, они стояли лицом к лицу, и всё равно Гарри нечего было сказать, он не сделал ничего, чтобы помочь Дамблдору в его дуэли, ничего, чтобы обезвредить Волдеморта. Он мог бы убить Дамблдора, а Гарри ничего бы не сделал. И хотя этот случай можно было списать на шок и предполагаемую защиту магии от наплыва эмоций, угрожающих его рассудку, Гарри не мог найти подобных оправданий полному отсутствию паники в тех случаях, когда Волдеморт вторгался в его разум — в кабинете Дамблдора и ранее в этой самой комнате общежития. Единственная теория Гарри, которую не стоит воспринимать как факт, заключалась в том, что любовь Гарри к магии вытеснила его ненависть к Волдеморту. Благоговение, которое он испытывал перед магией Волдеморта, разгулявшейся в Атриуме, было сокрушительным, и он был уверен, что Волдеморт в какой-то момент заметил это на его лице.       Другой проблемой был сам Волдеморт. Что с ним было не так? Он явился в Министерство и вступил в разговор с Гарри, не обнаружив никаких уловок, чтобы убить его. Гарри не мог долго думать об этом разговоре, потому что ему казалось, что он идет по наклонной. Он ненадолго задумался, не привиделось ли ему это общение, но отбросил эту мысль, потому что, если привиделось, он был гораздо менее психически устойчив, чем ему казалось вначале.       Помимо этого проклятого воспоминания, Волдеморт выразил Гарри соболезнования в связи со смертью Сириуса, и именно это заставило Гарри растеряться, потому что зачем ему это нужно? Почему его это волнует? Хуже всего было то, что Гарри оценил его слова, они показались ему искренними, и по какой-то причине именно это больше всего мучило Гарри весь оставшийся день.       Над последним предложением Гарри размышлял гораздо меньше времени, но и его он не смог осмыслить.       "Не убивайся по этому поводу". Это тревожило в двух аспектах: во-первых, Гарри нашел в этом утешение, потому что, хотя его горе было очень реальным и заслуживало того, чтобы его переживали, он не мог и не хотел убивать себя из-за этого. Гарри будет жить, и он сделает все возможное, чтобы прожить прекрасную жизнь, потому что Сириус хотел бы этого. И хотя в данный момент рана была открыта и воспалена, а горе ощутимо билось в груди, Гарри пообещал себе и осколку зеркала, что однажды он снова вспомнит о Сириусе и рассмеется.       Во-вторых, заявление Волдеморта очень настораживало, ведь разве Волдеморт не хотел его смерти? Фактически, он неоднократно пытался убить его, навязчиво преследовал его с единственным намерением убить, возможно, в какой-то момент сделал это целью своей жизни. Гарри не мог взять в толк. Единственным правдоподобным ответом было то, что Волдеморт не хотел, чтобы Гарри убивал себя, потому что он сам хотел это сделать. Гарри решил, что этот ответ ему нравится и он примет его как факт, потому что любое другое объяснение было, по праву, пугающим.

***

      В ту ночь Гарри лег спать слегка голодным, но в конце концов был слишком поглощен горем, чтобы двигаться. Именно в эту ночь его путь к спокойному сну был стерт.       Сон начался, как и следовало ожидать, с того, что Гарри в ярких деталях и замедленном темпе пережил смерть Сириуса. Гарри испытывал всепоглощающее чувство отчаяния, агония пробирала его до костей. Даже во сне горе не давало покоя.       Декорации сна быстро сменились на Атриум Министерства, где Беллатриса лежала на полу перед Гарри, направившим на неё свою палочку, несмотря на то, что его магия прижимала её к земле одной лишь силой. Гарри почувствовал, как по позвоночнику пробежала дрожь, его вдруг охватило ощущение, что за ним наблюдают, но он был слишком решителен в своём сне, его внимание снова переключилось на Беллатрису, и на этот раз его проклятия не ослабли. Более того, они были сильнее, чем все, что он когда-либо накладывал. Беллатриса корчилась от боли, ее крики эхом разносились по всему Атриуму. Гарри наслаждался этим. Ему казалось, что он достиг спасения, что это то, что он должен был сделать, что месть за Сириуса была его единственной целью. Когда он снял проклятие Круциатуса, Беллатриса рыдала, а Гарри в этой версии событий смеялся, он смеялся и смеялся, чувствуя легкость. Когда Беллатриса стала мягко умолять, хныча, Гарри посмотрел ей в глаза и прошептал "Авада Кедавра", а потом она умерла.       Гарри проснулся от неожиданности. Он резко сел и заново прокрутил в голове весь сон. Он ожидал увидеть яркие сны о том, что произошло, но не предполагал, что его сознание создаст такие жестокие образы самого себя.       В реальной жизни он бы так себя не повёл, верно? Гарри почувствовал лёгкое беспокойство, потому что не знал. Технически это уже произошло, с той лишь разницей, что проклятия не сработали. Но он использовал их и знал, чем это могло закончиться. Если бы он столкнулся с Беллатрисой прямо сейчас, с гарантией того, что проклятия сработают на этот раз, стал бы он действовать иначе, чем во сне?       Да, Гарри не был бы излишне жесток, у него было время остыть, по крайней мере, в этом он был уверен. Но в Атриуме что-то подсказывало Гарри, что он поступил бы точно так же, как во сне; ведь именно это и было его целью, не так ли? Гарри задрожал, ему было в новинку чувствовать себя жестоким по отношению к другим, вместо того чтобы заботиться, но он отказался лгать самому себе. Гарри знал, что даже сейчас, будь Беллатрикс перед ним, он бы убил ее. Необходимость отомстить за Сириуса ощущалась в его груди.       Гарри попытался заснуть после кошмара, но в итоге промучился до утра, пока не встал и не уговорил себя пойти позавтракать, а затем навестить друзей в больничном крыле.

***

      До отъезда в воскресенье оставалось всего четыре дня в Хогвартсе, и Гарри старался как можно чаще навещать своих друзей, но, к своему удивлению, проводил довольно много времени в библиотеке.       Пытаясь отвлечься от мыслей о Сириусе, Гарри быстро стал одержим желанием узнать все, что можно, о Темных искусствах. И, не имея доступа к своему излюбленному методу практического обучения, он был вынужден обратиться к книгам. Гермиона гордилась бы им. Но только если бы она не знала, что именно он изучает.       Проблема заключалась в том, что в библиотеке Хогвартса было не так уж много книг на эту тему. Гарри догадался, что, став директором школы, Дамблдор приказал убрать все книги, относящиеся к Темным искусствам. Однако это не остановило Гарри, и он стал пробираться по ночам под плащом в Запретную секцию. Там он нашел несколько многообещающих книг, хотя сомневался, что даже в этой части библиотеки можно найти что-то по-настоящему темное.       Гарри нашел несколько старых пыльных томов в глубине Запретной секции и решил, что их точно не станут искать. Он проверил названия: "Blōd Magicke", автор Линдал Уоррик; "Власть над тьмой", автор Ариес Геркулес Блэк (Гарри взял эту книгу в основном из-за фамилии). А по дороге он захватил более свежую книгу под названием "Великолепные темные искусства" Олдвина Шафика. Гарри выбрал бы и другие, но он не собирался возвращать их, да и не хотел, чтобы исчезновения были заметны.       Вернувшись в свою комнату, Гарри решил погрузиться в свои книги. Он начал с последней, так как она казалась ему наиболее ориентированной на новичков, если, конечно, такую можно назвать дружелюбной к новичкам. Он читал до тех пор, пока у него не заболели глаза, после чего положил книгу под подушку и уснул. Его мучили те же сны, что и в предыдущую ночь, и каждый раз, просыпаясь, он не мог избавиться от странного ощущения, что за ним кто-то наблюдает.       Гарри все же удалось поспать несколько часов, и следующие несколько дней и ночей прошли для него одинаково.

***

      Именно в пятницу вечером сны Гарри нарушили свою последовательность, потому что он не проснулся после того, как убил Беллатрису. Сон продолжался так же, как и в его памяти: появился Волдеморт и заговорил с ним, хотя слова были размытыми, и Гарри ощущал явное замешательство, пока не появился Дамблдор. Именно тогда, когда Волдеморт и Дамблдор начали запускать друг в друга заклинания, Гарри присоединился к дуэли. Но он не стал переходить на другую сторону Атриума, чтобы сражаться вместе с Дамблдором, и не стал брать свою палочку и запускать заклинания и проклятия в спину Волдеморта, чтобы обезвредить его. На самом деле Гарри лишь сделал несколько шагов вперёд и остался рядом с Волдемортом. Гарри продолжал двигаться, подняв палочку, в то время как все проклятия, о которых он читал в книгах из Запретной секции, плясали в его голове. Он выхватил одно из них наугад и послал его прямо в Дамблдора.       Сон продолжался в том же духе: Гарри и Волдеморт сражались друг с другом против Дамблдора. Гарри был доволен таким поворотом событий, и казалось, что в этой обстановке нет ничего страшного, пока Гарри не почувствовал такой сильный толчок, пришедший, казалось бы, из ниоткуда, что он проснулся от неожиданности.       Гарри сел в своей кровати, тяжело дыша и вспотев. Он не понимал, почему сон изменился. За несколько дней до этого он смирился с Беллатрисой, и ему нравилось видеть Сириуса так ясно, даже когда он был охвачен горем от того, что его крёстный отец снова и снова умирал.       Однако новая часть сна вызывала беспокойство, и Гарри не мог понять ее смысла. Первоначальный кошмар был четким изображением того, что действительно произошло в Министерстве, или того, что могло бы произойти. Дуэль с Дамблдором не соответствовала этому сюжету, потому что Гарри ни разу не представил себе, что будет сражаться вместе с противником, он довольствовался ролью простого зрителя. Он, конечно, не понимал, почему его сознание поставило его на сторону Волдеморта. Возможно, он все еще был слишком зол на Дамблдора и слишком равнодушен к Волдеморту.       Гарри не знал почему, но сон сильно встревожил его. Он еще некоторое время оставался в постели, хотя понимал, что заснет еще не скоро. Вспомнив, что сегодня суббота, последний день семестра, Гарри решил встать с постели и пойти на ранний завтрак, чтобы провести последний день с пользой. Рон и Гермиона, а также все остальные, кто сопровождал его в Министерство, вернулись в общежития после выздоровления и всё ещё лежали в постелях. Было еще очень рано, завтрак начнется только через полчаса, поэтому Гарри быстро принял душ, спокойно оделся и решил немного побродить по замку.       Он остановился на седьмом этаже, решив начать свою прогулку с верхней части замка, направляясь вниз, к Большому залу. Он проходил мимо всех мест, с которыми у него были связаны приятные воспоминания: Выручай-комната, статуя Одноглазой ведьмы на третьем этаже, которая вела потайным ходом в "Сладкое королевство", даже туалет Плаксы Миртл на втором этаже, где, как он знал, находилась Тайная комната.       В конце концов Гарри прибыл в Большой зал и одним из первых занял место за длинными столами факультетов, хотя большинство профессоров уже сидели за столами, ведь это был последний день семестра. Гарри спокойно ел свой завтрак, размышляя о приснившемся ему сне.       Он молча обдумывал его, перебирая в уме все события. Положение, в котором он находился во сне, а именно сражался вместе с Волдемортом, было бодрящим. Сон ослабил ощущения, как это обычно бывает, но Гарри не мог не задаться вопросом, каково будет сражаться рядом со своим якобы пророченным смертельным врагом. Как и в большинстве других дней, мысли Гарри возвращали его к ощущению магии Волдеморта, он также помнил ощущение своей собственной нестабильной магии, удушающей воздух вокруг него, и гадал, каково будет обеим силам вместе одолевать окружающее пространство.       — Гарри, — раздался голос, прервавший его размышления и заставивший напрячься, как только он узнал его. Тем не менее он поднял голову.       — Профессор Дамблдор, — коротко ответил Гарри.       Дамблдор неуверенно улыбнулся ему.       — Не мог бы ты зайти ко мне в кабинет, когда закончишь трапезу? Я хотел бы кое-что с тобой обсудить.       Гарри заколебался. Он не хотел говорить с Дамблдором, но полагал, что должен услышать, что скажет директор. Гарри слегка кивнул головой, и Дамблдор удалился, скорее всего, направившись в свой кабинет.       Гарри еще долго сидел за завтраком, оттягивая неизбежную встречу с Дамблдором. Он ждал так долго, что около девяти часов Рон и Гермиона уселись вокруг него. Это дало Гарри еще больший повод оттянуть время и не идти к нему.       Пока друзья ели, Гарри вел с ними небольшую беседу. Он не сказал им, что должен пойти к Дамблдору. Вообще-то с тех пор, как он оказался в Министерстве, он не рассказывал ни о том, что случилось с Беллатрисой, ни о Волдеморте, ни о дуэли, ни даже о том, что произошло в кабинете директора. Гарри не знал, почему он не рассказал им об этом. Он, несомненно, боялся, что они примут сторону Дамблдора и будут смотреть на него по-другому из-за его всплеска эмоций, а также из-за его поведения по отношению к Беллатрисе и Волдеморту. И уж точно он не стал бы рассказывать им о своем сне. Он любил своих лучших друзей, но иногда у них был такой узкий кругозор, когда они задавались вопросом о морали добра и зла, что он боялся, что они не смогут даже задуматься о тех мыслях, которые терзали Гарри после смерти Сириуса.       Но Гарри все равно любил их. Например, они прекрасно относились к Сириусу. Когда он впервые навестил их в лазарете, они обняли его и сказали, что сожалеют о случившемся, и чтобы он ни в коем случае не винил себя. Они заверили его, что на его месте поступили бы точно так же. Он не стал рассказывать им об осколке зеркала, боясь, что они передумают и решат, что Гарри на самом деле виновен.       Когда Гермиона достала из сумки огромную книгу и начала читать, а Рон приступил к третьей порции бекона, Гарри объявил, что ему пора уходить, но что он встретит их на улице, чтобы провести хороший солнечный день на прилегающей к замку территории. Он согласился, когда Гермиона спросила, не навестить ли им Хагрида в последний раз перед окончанием учебного года.       Быстро попрощавшись, Гарри отправился в кабинет Дамблдора.

***

      Войдя в кабинет директора, Гарри услышал, как тот сказал: "А, Гарри, а вот и ты!" и послал ему небольшую улыбку, глаза его мягко мерцали.       Гарри сел в кресло перед письменным столом, а Дамблдор занял место за ним. Некоторое время они молчали, и за это время Гарри успел рассмотреть окружающую обстановку. Все было исправлено, даже окно и стена. Однако на полу, где стоял Гарри, остались следы магического ожога, и дерево выглядело так, будто оно гниет.       Молчание не было неловким, но Гарри мог сказать, что Дамблдор не совсем уверен в том, что следует говорить. К счастью, когда он заговорил, то решил начать с формальностей и вежливости, спросив, как дела у Гарри.       — Я позвал тебя сюда, Гарри, потому что хочу кое-что с тобой обсудить, — начал Дамблдор, отвлекая Гарри от его мыслей. — Это касается того, что произошло в Министерстве.       Гарри кивнул, он догадывался об этом, но обсуждение этой темы с человеком, сидящим напротив него, вызвало прилив гнева к позвоночнику Гарри, и прошло всего несколько секунд, прежде чем он почувствовал, как мягкое присутствие проникает в его сознание. В данный момент Гарри не считал важным изгонять Волдеморта. Он бы это сделал, если бы тема разговора оказалась деликатной, содержащей информацию, которой Волдеморт не должен был обладать.       — Видишь ли, мой мальчик, — продолжал Дамблдор. — При аресте Пожирателей смерти авроры и я сам заметили, что один из их рядов ведет себя не так, как принято. Я говорю о Беллатрисе Лестрейндж.       Гарри почувствовал прилив паники, услышав её имя, ведь ему очень не хотелось, чтобы Дамблдор задавал вопросы о ней. Гарри не хотел, чтобы тот узнал о его намерениях в отношении Беллатрисы.       Дамблдор, похоже, заметив дискомфорт Гарри, продолжил.       — Насколько я понимаю, Беллатриса Лестрейндж никогда не была полностью вменяемой. Однако мы никогда не видели ее такой молчаливой, и, похоже, никто не может понять, что с ней случилось. На самом деле, Гарри, она не произнесла ни слова с момента ареста, — Дамблдор замолчал, словно ожидая, что Гарри заговорит.       — Я не знаю, почему Вы заговорили об этом со мной, профессор, — осторожно сказал Гарри после недолгого молчания. — Полагаю, она ужасно разочарована неудачей с Волдемортом и поклялась молчать, или что-то в этом роде, — он старался не выглядеть овечкой во время разговора и считал, что у него это неплохо получается. Честно говоря, это было последнее, что Гарри ожидал услышать от Дамблдора.       — Да, справедливая теория. Я и сам размышлял над ней, — сказал Дамблдор. — Я был бы склонен согласиться с тобой, Гарри, если бы молчание было единственным фактором. Однако при допросе авроры, уставшие от ее молчания, применили легкую легилименцию. Знай, что я не согласен с такой практикой, Гарри, особенно в условиях допроса, одобренного Министерством.       Гарри почувствовал, что Волдеморт насмехается, с чем он был склонен согласиться.       — И то, что они нашли в её сознании, было довольно любопытно, — Дамблдор взглянул на Гарри поверх очков, и Гарри начал беспокоиться — видели ли они, как он накладывал на неё Непростительные? Гарри молчал, но Дамблдор продолжал. — Мне рассказывали, что у нее словно вырвали разум — пустота была поразительной. Она даже не вздрогнула, когда аврор произнес заклинание, и, хотя мы знаем, что Беллатрикс — опытный окклюментор, такой уровень пустоты не был обычным. Аврор рассказал, что единственными образами, мелькавшими в ее сознании, были короткие вспышки зеленого цвета.             Дамблдор, казалось, закончил, но Гарри не знал, что сказать, поэтому директор спросил его довольно прямо.       — Мой мальчик, ты знаешь, что случилось с миссис Лестрейндж?       Мысли Гарри помутились. Он искал ложь, что угодно, лишь бы скрыть правду. Он не знал, как Дамблдор отреагирует на то, что он наложил убивающее проклятие, ведь Гарри был уверен, что именно убивающее проклятие, каким бы слабым оно ни было, нанесло урон сознанию Беллатрисы. Гарри избегал взгляда Дамблдора, потому что, несмотря на его слова о несогласии с использованием Легилименции на допросах, Гарри знал, что тот не прочь время от времени использовать её на таких студентах, как он сам. И Гарри не мог не находить это лицемерие забавным, потому что это было похоже на допрос, и он знал, что Дамблдор попытается прочесть его мысли.       Гарри всё ещё искал ложь, хотя прошло всего несколько секунд с тех пор, как Дамблдор замолчал, и Гарри понимал, что скоро ему придётся говорить, иначе его молчание вызовет подозрения. Но в голове не укладывалось, как можно сказать, что он не знает.       — Скажи ему, что это был я, — раздалось шипение из глубин сознания Гарри. На этот раз Гарри сразу понял, кто с ним говорит. И хотя слушать Волдеморта казалось плохой идеей, ничего лучшего Гарри не придумал, поэтому он начал быстро придумывать ложь.       — Да, вообще-то да, — сказал Гарри, на что Дамблдор слегка опешил. — Я побежал за Беллатрисой, не зная, что мне делать, после того как услышал ее смех в Комнате Смерти, после того, что случилось, — Гарри не мог произнести имя Сириуса в присутствии Дамблдора — он вообще не был уверен, что может произнести его имя. — Мы добрались до Атриума, и моя магия вырвалась наружу. Она оказалась на полу, и в этот момент появился Волдеморт.       Дамблдор кивнул.       — Понятно, — пробормотал он.       Гарри продолжил объяснение.       — Беллатриса сразу же испугалась прихода Волдеморта, и я понимаю, почему. Поэтому я объявил Волдеморту, что разрушил пророчество, что, честно говоря, было не очень умно с моей стороны, потому что его гнев на эту новость мог обернуться против меня. Но, к счастью, по крайней мере для меня, мольба Беллатрисы переключила внимание Волдеморта на нее. В этот момент я отошел от Беллатрисы — мой шрам начал болеть с приходом Волдеморта, и я не счел нужным вмешиваться. Волдеморт долго ругал Беллатрису по поводу пророчества, говорил что-то о том, что пятнадцатилетние дети её перехитрили, но я не могу рассказать Вам всего, что он сказал, потому что у меня очень болела голова. Болела так сильно, что я не мог двинуться с места. И именно когда Беллатриса начала умолять Волдеморта, он несколько раз применил к ней проклятие Круциатуса, от которого она в конце концов потеряла сознание.       Закончив, Гарри понял свою ошибку: когда Дамблдор прибыл в Атриум, Беллатриса уже проснулась, хотя и выглядела отрешённой, поэтому Гарри изменил своё заявление.       — Она проснулась незадолго до Вашего прихода, но казалась очень потерянной, а тем временем Волдеморт обратил внимание на меня, хотя я не помню, что он сказал, я был встревожен, и мой шрам разрывался от боли.       Гарри закончил свой рассказ и посмотрел на Дамблдора, хотя продолжал избегать прямого зрительного контакта. Дамблдор, в свою очередь, наблюдал за ним, прежде чем сказать.       — Понятно, спасибо, Гарри, это проясняет ситуацию, я сообщу аврорам. Пока что она останется в Азкабане.       Гарри кивнул, и Дамблдор отпустил его.       — Спасибо, Гарри, ты можешь идти. Я полагаю, ты хочешь провести последний день на солнце со своими друзьями, ты заслужил это.       — Да, сэр, — ответил он, вставая, чтобы уйти.       — Хороших каникул, отдохни. Надеюсь, мы увидимся в сентябре, если только не встретимся при более серьезных обстоятельствах.       Гарри понял, что Дамблдор имел в виду собрание Ордена. Он кивнул и вернул пожелание, после чего повернулся, чтобы уйти.       Когда Гарри спускался по ступеням, ведущим в кабинет директора, у него сложилось впечатление, что Дамблдор знает, что он лжет, но Гарри это не волновало, он был просто рад, что ушел оттуда. И с этой мыслью он коротко порылся в своём сознании и настойчиво произнёс слова благодарности. Волдеморт тихо отступил, оставив после себя слабое ощущение удовольствия.       Затем, как и было обещано, Гарри присоединился к Рону и Гермионе у озера. Они провели чудесный последний день, нежась на солнце и после навестив Хагрида. И хотя Гарри жалел, что не может читать свои книги в их присутствии, он был рад, что они были с ним.

***

      На следующий день Гарри проснулся от того, что ему приснился тот же сон, что и предыдущей ночью. К счастью, он не впал в ступор, как он более или менее ожидал.       Особенно после вчерашнего общения с Дамблдором, которое, если вспомнить, до тревоги напоминало сон в том смысле, что Гарри и Волдеморт объединились против Дамблдора в своей лжи. Гарри не стал долго раздумывать над этим, поскольку действительно не знал, что и думать. Он уже начал привыкать ко всем странным событиям в своей жизни, а в данный момент он был настолько поглощен горем по Сириусу, что у него не было места ни для чего другого.       Все его чувства, все мысли, все эмоции казались приглушенными по сравнению с гигантским грузом горя, постоянно сдавливающим его грудь под своей тяжестью.       Так что утром Гарри встал, в последнюю минуту собрал свой чемодан, как и Рон, и провел приятный завтрак с двумя лучшими друзьями среди всеобщей болтовни в Большом зале.       Как только они сели в Хогвартс-экспресс, к Гарри, Рону и Гермионе присоединились Полумна, Невилл и Джинни. Было тесновато, но это не страшно. Гарри оказался между окном и Невиллом и почти все время смотрел в окно, изредка присоединяясь к разговорам. Было молчаливо решено, что они не будут говорить о том, что произошло в Комнате Смерти, и Гарри это ценил.       Единственная странность заключалась в том, что на протяжении всей поездки в поезде Гарри ощущал в своём сознании некое мягкое присутствие, которое, казалось, было удовлетворённым, когда Гарри смотрел в окно. Эта удовлетворенность охватила разум Гарри и успокоила его, он ни разу не вспомнил о Дурслях перед выходом из поезда, хотя его мысли по-прежнему были прикованы к призраку Сириуса.       Полумна и Невилл попрощались с ним перед выходом из вагона, а Гарри, Рон, Гермиона и Джинни собрались вместе и пошли встречать Уизли на платформе.       Миссис Уизли крепко обняла Гарри и погладила его по волосам. Она тихо прошептала ему в плечо "мне так жаль", и Гарри не смог ничего ответить из-за комка в горле. Миссис Уизли отстранилась и улыбнулась ему, заверив, что он может приезжать в Нору в любое время.       Гарри попрощался с Роном и Гермионой и покинул платформу вместе со своими родственниками, которые, как всегда, не были рады его видеть.