Ожерелье королевы

Колокольчик перед входом в ломбард тихо звякнул, что потревожило сон владельца заведения; Владелец, худощавый сын Поднебесной империи, (возраст которого, как и возраст всякого сына Китая, определить со стороны было невозможно, и потому мы, как безмолвные наблюдатели за этой сценой, не станем гадать), встрепенулся от дремы, что захватила его в столь поздний час; большие деревянные часы над его головой показывали третий час ночи; отпрыск Поднебесной подскочил с места, завидев, как в его небольшую каморку, обставленную всякой всячиной, заходит высокий европеец, и тут же понял: клиент пришел получать деньги, а не давать их. За годы опыта Лэ Мей научился определять клиентов и размер их кошелька с первого взгляда, а по виду и лицу этого конкретного иностранца было видно сразу: в его кошельке свистит ветер. Немногим известно, а читателю - вероятнее всего, и подавно неизвестно, что у китайцев есть привычка между собой называть любого, кто имеет светлую кожу и светлые глаза - яньжень — что с их языка дословно переводится как чёрт заморский. Слово это - не столько оскорбление, сколько констатация иерархии: ведь в мире, где Поднебесная считала себя центром, любой европеец был существом из иного теста, с иным запахом, иной внешностью, иным цветом кожи, оттенок которой был сравним для них с цветом слоновой кости - тем, что считался у них верхом привлекательности, и оттого они, те, кому была недоступна такая черта по факту рождения, испокон веков относились к людям с белой кожей с завистью, которая снедала их тысячилетиями. Однако, века торгов, унижений и договоров научили сыновей Небесной империи притворяться смиренными перед теми, чья кожа - цвета слоновой кости, чья речь - звенит серебром. И хотя губы их улыбались, в сердце каждого из них жила тихая, терпкая ненависть — та, что с годами превращается в терпение. Яньжень был высок и пугающе странен; странен был он тем, что взгляд его светлых, как и у всякого европейца глаз, был полон усталости и - с первого взгляда, казалось, злости. Но Лэ Мей слишком долго прожил, чтобы отличать злость от разочарования; и именно оно блестело в глазах этого конкретного яньженя, но, впрочем, это не мешало Лэ Мею обрадоваться. Иностранец явно был не местным; а это значило - его можно легко обмануть. Высокий черноволосый человек подошел к его прилавку, и, качнув острым, вытянутым подбородком, положил перед ним сверкнувшую золотом цепочку. – Сколько? –  сказал иностранец на родном языке Лэ Мэя. Владелец ломбарда удивился его странному акценту и знанию китайского, однако, это не заставило его сменить планы насчет того, чтобы сделать в его отношении то, что он привык делать с иностранцами на протяжении тридцати лет: ободрать как липку; и даже тот явный факт, что за душой у этого яньжень явно не было ничего, кроме цепи из золота (Лэ Мэй попробовал золото на зуб; золото дало тот вкус, который ни чем не перебьешь, и он понял - цепь настоящая), он все равно был уверен в том, что и этого иностранца ему удастся обвести вокруг пальца. Лэ Мей еще раз посмотрел в глаза посетителя - яркие, светлые, которые глядели на него так, точно иностранец очень хотел выменять эту вещь на деньги. Лэ Мэй прищурился и повертел цепь в руках. Металл выглядел хорошо — мягкий, благородный, с присущим золоту блеском, что не мерк в полутьме его ломбарда, но с легким запахом соли. Он провёл пальцем по гравировке, и, приглядевшись к датировке, едва не выронил цепь из рук… На внутренней стороне замка стояла надпись: Anno Domini 1685. — Tian de!* — прошептал он, забыв, что не один в комнате. — Откуда это у вас, господин? — настороженно спросил он, пристально вглядываясь в лицо незнакомца. — Мне не нужны неприятности. Париж нынче с ума сходит от слухов о краже в Лувре. Бледнолицый чуть склонил голову, сдвинув густые черные брови, что странно смотрелись на его вытянутом бледном лице; – Кражей? – переспросил его яньжень на чистом, но странном китайском. Лэ Мэй невольно поёжился.  В этом акценте было что-то… древнее. Так говорил его прадед, которого он еще успел застать на родине; старику удалось дожить до ста лет; и именно такой китайский, что звучал из его уст, слышал Лэ Мэй из уст этого иностранца. Эта деталь заставила его насторожиться, однако казалось, что не было ничего такого в том, что глупый яньжень учил язык его предков по старым учебникам. — Конечно! — сказал он поспешно, уже желая в глубине души поскорее избавиться от странного гостя, — Вы как с луны упали. Весь Париж об этом гудит - о том, как двое неизвестных украли из-под носа у камер драгоценности из коллекции королевы Вероники де Бурбон. — Вероника де Бурбон… — задумчиво повторил иностранец, и Лэ Мэю показалось, что тот улыбается уголками своих тонких губ, точно человек, узнавший имя старого друга. — Пятьсот евро, — выпалил торговец, чтобы прекратить странный разговор. Бледнолицый человек наклонился ближе. Его глаза вспыхнули холодным блеском.  – Больше вам за нее нигде не дадут - слишком маленький вес, – Владелец ломбарда отчего-то не смог продолжить врать под испытывающим взглядом яньженя; тот, казалось, считывал его, и Лэ Мэй уже даже пожалел, что ввязался в это дело, однако желание наживиться на яньжене никогда еще не стискивало его горло так сильно. — Пятьсот, говорите? Дороговато для глупости, но слишком дёшево для преступления. И вновь китайский, что бегло слетал с губ странного клиента, показался владельцу ломбарда несовременным. Лэ Мэй облегчённо выдохнул и протянул купюру. – Евро? – незнакомец взглянул на валюту и вновь вскинул брови, точно был удивлен. Лэ Мэй подозрительно взглянул на него, и подсознательно поймал желание как можно скорее избавиться от странного клиента. – Долларами не располагаю – слишком уж быстро скачет курс, – добавил зачем-то он. – Евро… Доллары… – пробубнил себе под нос яньжень, что привело Лэ Мэя в замешательство. – Что ж. Пятьсот, так пятьсот, – сказал клиент, опершись руками о прилавок. Лэ Мэй был рад, что ему не пришлось долго торговаться, и тем более был рад своему улову -  антиквариат столь хорошей сохранности можно было с легкостью перепродать по гораздо более дорогой цене… Он положил купюру на стол. Клиент осторожно взял ее, и Лэ Мэй обратил отчего-то внимание на его тонкие, бледные руки, с коротко подстриженными чистыми ногтями, что не вязались с его внешним видом - старое, потертое пальто со странной серебряной вышивкой выглядело так,  точно он выменял его у старьевщика, а длинные черные волосы, явно не знавшие ножниц много лет, выглядели немытыми, и чуть вились у его высокого лба, прилипая к его белой коже, отчего та казалась еще светлее. – Благодарю вас, – сказал яньжень, и, даже не проверив купюру на подлинность, спрятал ее в карман пальто. Дверной колокольчик вновь звонко дрогнул, оповестив хозяина о том, что лавка опустела. Лэ Мэй удовлетворенно хмыкнул; сделка была особенно хороша! Однако, бросив взгляд на прилавок, Лэ Мэй с ужасом понял: Прилавок был пуст, словно цепи никогда и не было! Узкие глаза сына Поднебесной империи на мгновение уподобились глазам европейца; сорвавшись к выходу, он стремглав бросился на улицу… Но яньжень исчез, точно растворился в воздухе. *** Ночной Париж пах бензином, табаком и вином. Воздух был пропитан сладостью и терпкостью; остротой, что доносилась с китайского квартала; выхлопным дымом, что стелился по улицам; мокрым асфальтом, потому что недавно прошел дождь. Середина ночи - самое тухлое время для поиска клиента; думала она, устало облокотившись о стену подле дешевого мотеля в восемнадцатом округе города, известным своими злачными местами. И хотя Монмартр был знаменит на весь мир благодаря именам, которые носили те, кто жил и творил  на этой улице в других столетиях - художниками, артистами, музыкантами, поэтами… Также он был известен и другой своей стороной; Здесь любой, кто желал острых ощущений и удовольствий, мог их найти без особых проблем. Она была частью этого мира; той, кто приглашал туристов или простых парижан разделить с ней ночь и уподобиться вкушающему плод познаний Адаму - и хотя сам Адам от плода познаний отказался, его потомки спустя тысячелетия все же вкусили его. И она - Ева, была той, кто предлагал мужчинам познать - правда, не мудрость, а лишь ее тело. В веке, в котором мужчины зарабатывают деньги, а женщины — лишь находят способы для мужчин расставаться с деньгами, отчего бы ей, женщине, не брать денег у них взамен на то, что им не могут дать их жены? Думая об этом, девушка куталась в тонкую кожаную куртку, укрываясь от ветра под навесом; Ее светлые и большие глаза глядели на мир открыто; и любой, кто бы увидел ее, решил бы, будто она лишь изучает мир, и лишь начала свой путь к его изучению, но…  На самом деле Ева лишь искала нового клиента, вложения которого помогут ей оплатить счета. И всё же сегодня, стоя под влажной от дождя неоновой вывеской, Ева чувствовала странное беспокойство, будто в городе что-то сдвинулось. Она увидела его первой. Он вышел из тумана, что клубился между витрин и уличных ламп, — высокий, в длинном тёмном пальто слишком странного покроя - не по моде, но сшитому добротно и выглядящему дорого; серебряная вышивка на нем чуть мерцала в свете фонарей, отчего Ева решила: клиент. Он шёл медленно, как человек, впервые ступивший в чужой город, но его походка не была неуверенной — скорее осторожной, точно у хищника, ступающего по новой территории. Ева хорошо знала повадки чужаков; и с первого взгляда определила его именно как чужака, а не туриста - те шлялись по Парижу бесцельно, крутя во все стороны головами; этот, хоть и смотрел по сторонам, но в его взгляде читалось изучение, а в его повадках - цель, точно он шел и знал - что ищет. Ева восприняла его взгляд по-своему; в ее мире существовало лишь желание, и девушка решила, что странный человек ищет именно его; впрочем, Ева была близка к своей догадке, однако недостаток опыта сбил ее. Он искал - но не желания; а ту, которая эту жажду пробудила в нем. В свете фонаря лицо его показалось девушке красивым; острые и прямые черты выглядели гармонично, а черные волосы (длиннее, чем привыкли носить мужчины, которые окружали ее), придавали ему, как ни странно, не женственности, а, наоборот - мужественности; они касались черными волнами его широких плеч, точно волны бушующего океана ударялись о пристань. И глаза… Светлые, с яркой синевой, холодные и усталые, точно море после шторма. Она машинально оттолкнулась от стены, невольно подумав, что это лучший вариант из любого возможного, что мог ей попасться в эту ночь. По крайней мере, он был красив - а это куда приятнее, чем те клиенты, к которым она привыкла.  — Мсье, — сказала она негромко, с привычной ноткой приглашения.  — Ночь длинная. Может, вы хотите согреться? Он остановился. На мгновение ей показалось, что он принял ее за кого-то знакомого — слишком пристально он всматривался в её лицо. — Вера? — произнёс он вдруг. Имя прозвучало между ними, точно капля ртути — серебряная и холодная. – Русское имя редко услышишь в этом городе, – хмыкнула девушка, пытаясь спрятать акцент, – но для вас я могу быть и Верой, – она игриво подмигнула ему: жест, отточенный опытом. — Простите, мадемуазель, — сказал он по-французски, почти шёпотом.  — Я… ошибся. А потом, неожиданно, с лёгким акцентом добавил по-русски: — Ваши волосы. Они напомнили мне женщину, которую я ищу. Она моргнула — не веря ушам, и перешла на родной язык, которым последние несколько лет почти не пользовалась;  — Вы говорите по-русски? Откуда? — На этом языке говорила моя жена, – сказал он глухо, и она уловила в его тоне нотку утраты. Ева вновь бросила взгляд на незнакомца.  Одет в черное; глаза его полны скорби - и, видимо, носит траур - решила девушка, не подозревая, что вновь ее догадка была ошибочна, но близка к истине. – Соболезную, – сказала Ева вовсе не из искренности; ей лишь было известно, что мужчины любят сочувствие - это была именно та валюта, к которой они стремятся и готовы платить за нее иной валютой. Бумажной. Незнакомец покачал головой, и на его длинный, тонкий, чуть с горбинкой нос лег неоновый розоватый отствет. – Она не умерла, – опроверг ее догадку он, сдвинув густые брови - черные, точно уголь, они делали его лицо еще бледнее, – лишь затерялась в этом городе, и оттого я - здесь и хочу найти ее. Ева хмыкнула.  Незнакомец был сложнее, чем она предполагала, но она умела выслушивать нытье о бывших; однако, он не выглядел, как обычный сорокалетний нытик, каких Еве приходилось видеть пачками; в его ярких глазах было нечто, чего она не видела ни у одного мужчины из тех, кого знала - печаль, тень тоски по прошлому, страх будущего… И надежда. Надежда - та валюта, которая была чужда для обитателей Монмартра, и оттого непонятна ей. Слово «жена» он произнёс так, будто возвращал его из забвения. Девушка смотрела на него — на этот странный силуэт, будто сошедший с картины, где краска ещё пахнет маслом. В нём не было ни вожделения, ни грубости, ни привычного мужского голода. Он будто искал не женщину, а привидение. — Париж сожрал много таких, как я, — сказала вдруг она тихо, не понимая, зачем говорит это.  — И таких, как вы. Вы устали, мсье. Позвольте мне дать вам отдых. Его усталое лицо озарилось улыбкой. – Сколько тебе лет, дитя? – спросил внезапно он, и Ева закатила глаза; клиент был с высокими нравами! Такая роскошь для этого места, забытого всеми богами. – Восемнадцать, - на автомате ответила заученную цифру она, и, вцепившись за сомнение во взгляде незнакомца, добавила:  – Паспорт дома забыла. Так что верьте на слово. Он хмыкнул, и его тонкие губы растянулись в усмешке; – Век за веком, мужчины совершают те же ошибки - идут на поводу у своих страстей, – протянул он, и Ева поежилась. Фраза зазвенела в его ушах, точно удар шпаги. — Отдых, дитя моё, — добавил он, — это роскошь, которую я давно разучился себе позволять. — Всего сто евро, — сказала она вдруг торопливо, как делают те, кто не привык к длинным разговорам.  — И я отведу вас туда, где можно переночевать. Он достал из внутреннего кармана купюру. Пальцы его были белыми, почти прозрачными — она взглянула на его чистые, коротко подстриженные ногти, и поняла, что он не так прост, как казался. Едва ли мужчина станет так аккуратно следить за руками и одеваться в пальто, расшитое серебром. Она еще раз посмотрела на него в поиске ответа на свою догадку; но больше ничего, кроме чистых ногтей, не говорило о ней. Незнакомец был мужественнее, чем многие из ее окружения, кто прятал слабость за маскулинностью. — Веди, — сказал спустя недолгую паузу он. Они шли вдоль улицы, где мокрый асфальт отражал огни машин, а ветер пах дешевыми духами и кофе. Она шла чуть впереди, иногда оглядываясь. Он не задавал вопросов, но смотрел по сторонам с тем особым вниманием, с каким смотрят те, кто пытается понять новый мир, точно это карта чужого материка. Каждую вывеску он бегло читал, чуть притормаживая по пути; в каждое лицо незнакомки - вглядывался, точно в надежде увидеть в нем лицо той, о к которой говорил так трепетно. За углом их встретила яркая неоновая вывеска: CASINO DU CIEL. Девушка знала — это место для тех, кто не верит в Бога, но всё ещё верит в удачу. — Что это? — спросил он. — Казино, — ответила безучастно она. — Там играют счастливчики. Или безумцы. Он усмехнулся. — Нет, дитя. Там играют те, кто разучился быть счастливыми и оттого обрел безумие. И, взяв ее за руку, шагнул внутрь. *** Шум, огни, смех, звон фишек — всё сливалось в единый ассонанс, в котором удача пахла потом, сигарами, виски и женским парфюмом. В воздухе витал сладковатый дым, и зеркала множили лица игроков, делая их похожими на бесконечную галерею масок. Блад остановился у стола, где крутилась рулетка. Какое-то время он просто стоял и наблюдал — неподвижно, как моряк, вглядывающийся в море перед бурей, который хочет понять, в какую сторону дует ветер и как направить парус. Его взгляд скользил по рукам крупье, по движению шарика, по лицам тех, кто ставил наугад, веря не в расчёт, а в случай. И уже через минуту он знал — где слабина, где трюк, где момент, когда шестерёнки судьбы дают сбой. Он сделал ставку — один раз, наугад, как будто случайно. Проиграл. Снова поставил — и снова проиграл. А потом — лёгким движением, почти ленивым, будто проверяя собственное чутьё — поставил всё на чёрное. Шарик закружился, постукивая о ячейки. И замер именно там, где он должен был. — Чёрное, — сказал крупье, выдохнув с досадой. Блад взял выигрыш. Руки его были спокойны, движения — отточены. Он не улыбнулся. Лишь чуть склонил голову, будто подтверждая самому себе, что всё в мире подчинено ритму — и если знать этот ритм, то можно управлять даже случайностью. — Дьявол благоволит вам, сэр, — сказал неожиданно мужчина за соседним столом, с акцентом, который выдавал парижского сноба. — Или вы просто из тех, кто договаривается с ним напрямую. — Дьявол, — усмехнулся Блад, — живёт в каждом из нас. Вопрос лишь в том, кому из нас он улыбается. Фишки звякнули. – Десять тысяч, сэр. Выигрыш - ваш, – раздраженно сказал крупье, протянув Бладу стопку денег. Ева стояла в стороне, и ее лицо было полно восторга; она никогда не видела прежде, чтобы здесь кому-либо улыбалась удача. А он… Он сумел поймать ее за хвост. За их спинами раздался смех; Грубый, тянущийся, точно рваная нить. Несколько подвыпивших гостей у бара заметили Еву. Заметили они ее сразу, как только она вошла в компании с англичанином; тогда они отпустили лишь одну шутку: – Этот англичанин с проституткой — точно Джеймс Бонд, если бы его потаскало временем! — громко сказал один из игроков, уже пьяный, с лицом, красным от вина и самолюбия. Однако, в зале было слишком шумно; дерзость сошла ему с рук, так как Блад был увлечен игрой, а Ева - им. Но теперь один из них, шатаясь, подошёл ближе, зацепив её плечом. — Эй, poupée, — сказал он по-французски развязно. — Ты с этим красавчиком? Или свободна для настоящих мужчин? Ева не успела ответить — второй уже протянул руку, грубо задевая край её куртки, словно желая заглянуть под неё. Третий засмеялся, глотнув шампанского прямо из бутылки. Блад повернулся. Его лицо не дрогнуло. Он шагнул медленно, точно человек, который не сомневался в своих силах. — Джентльмены, — сказал он, ровно, почти ласково. — Она не из тех, с кем стоит играть в грубые игры. Первый хмыкнул, прищурившись: — А ты кто, чёрт возьми? Её сутенёр? Блад не ответил. Его рука метнулась быстрее, чем пьяные глаза успели моргнуть — бокал вылетел из рук обидчика, ударился о стойку и разлетелся брызгами. Мгновение тишины. Потом — первый удар. Стол перевернулся. Чипы рассыпались по полу, точно золотые монеты на палубе во время шторма. Ева вскрикнула. Крупье отпрянул. Блад двинулся плавно, как в танце — и в его движениях было что-то странно изящное, почти аристократичное. Один из нападавших бросился на него, но Блад встретил его плечом — удар глухо отозвался в зале. Второй попытался достать его сзади — напрасно. Он действовал точно и холодно; каждый удар — рассчитан, каждое движение — чистое. Лица гостей, слишком напуганных, чтобы вмешиваться, отражались в зеркалах; Блеск бокалов и мерцание фишек сливались в блики, которые сияли в отражении, точно эффект боке в кадре кинокамеры. Когда всё закончилось, на полу блестели осколки бокалов, а тела обидчиков — не мёртвых, но без сознания – открыто говорили, что те вполне уяснили цену своих ошибок. Блад поднял со стола фишку, отряхнул пыль с рукава и повернулся к Еве. — В следующий раз, дитя, держись от таких подальше. Париж не прощает тех, кто не умеет выбирать спутников. Он бросил на стойку несколько купюр, словно расплачиваясь за беспокойство, и направился к выходу. Охранник, уже спешивший к месту драки, отпрянул, заметив его глаза — холодные, ясные, без тени вины. Когда Блад вышел на улицу, Париж снова пах бензином, табаком и морем. Да, морем — едва уловимо, будто ветер донёс его с другой эпохи. Ева догнала его на ступенях казино. — Мсье… — её голос дрожал, — вы же могли погибнуть! Он усмехнулся. — Дитя, — сказал он тихо, — я уже погиб. Просто время об этом ещё не знает. Неон отразился в мокром асфальте, и в том отражении Блад казался не человеком, а тенью — тенью, которая, вопреки всему, всё ещё искала свой свет. На улице ветер вновь пах бензином, вином и табаком. Блад остановился, поднял подбородок, вдохнув полной грудью воздух, и, выдохнув резко, с улыбкой, достал из кармана несколько купюр и протянул ей. — Держи, дитя. И постарайся сменить путь. Твоя дорога не приведёт тебя к счастью. Она округлила глаза, не веря в происходящее. — Кто вы, мсье? — выдохнула она. Он задержался на миг, обернувшись. Неоновый свет делал его глаза ярче обычного, а резкие тени, выступившие на лице, придавали его внешности жесткости. Ева видела такие лица лишь у тех, кто зарабатывал не совсем честным путем, у тех, у кого был свой кодекс и свод правил. Бандитов, что на ее родине смотрели также прямо, как и он. — Скажем так: человек, который потерял прошлое. Он развернулся, сделав шаг в туман, и ей показалось, будто в ночи пахнуло морской солью.  Внезапно она вспомнила деталь, которая не приходила ей в голову раньше, и, встрепенувшись, точно от сна, окликнула его: – Мсье!  Незнакомец остановился, обернувшись. Его лба, чуть покатого, касались волны черных волос, едва открывая яркие глаза - такие, каких она никогда не видела, и, точно знала - больше не увидит.  – Я вспомнила, что недавно видела русскую девушку в районе Пале Рояль; она была такой статной, что я невольно приняла ее за аристократку из Лондона. Волосы, как у меня. Светлые. Но рядом с ней был мужчина… Они зашли в отель… - быстро заговорила она, точно боясь спугнуть воспоминание; - San Regic. Дорогой, красивый отель. Незнакомец изменился в лице; синий неоновый свет выделил полосу, в которой так ярко блестели его глаза, но теперь - без печали, лишь с надеждой.  – Мужчина подле нее был блондином? Высокий, выглядит как типичный англичанин, - коротко спросил он, хмурясь. Ева кивнула; – Да! Так красив, что глаз не оторвать. Как вы, но… Его красота - опасная. Такие мужчины - редкость… Она поежилась от холода, сжимая в руке смятые банкноты. – Благодарю вас, дитя, - сказал незнакомец на русском. И, точно прощаясь с ней, напоследок махнул рукой.  Сделав шаг вперед, незнакомец, так и не ставший ее клиентом, но давший куда больше, чем она рассчитывала - не только деньги, но и надежду, исчез в туманной утренней дымке, что плотной каймой окутывала Париж, точно пенка на свежем молоке.  Он исчез так, как исчезают призраки - и его реальность подтверждали лишь банкноты, что Ева все еще сжимала в руке…