Ожерелье королевы

Вера не чувствовала ног; и вовсе не из-за того, что танцевала танго на крыше Парижа с самим Шерлоком Холмсом; хотя эту сцену она навсегда запечатлит в своем сердце. В особенности - его глаза; светлые, но нежные, в которых акварелью размыли все оттенки бирюзы, которые смотрели на нее не с желанием или нежностью - а изучая, точно Шерлок испытывал ее. Она понимала, что это в действительности было так, и также она понимала, что он уже все понял - о том, кто она и откуда, просто его рациональное сознание еще не принимало это знание, и он искал подтверждения своей догадке.  Холмс был другим. Когда Вера смотрела на него, она чувствовала, будто он знает об этом мире все; об этом мире, который теперь был ей чужим - и был ли это ее мир, ведь в ее жизни, той, прошлой, он - Шерлок Холмс, был лишь персонажем, придуманным писателем? Значило ли это, что они с лордом Уильямсом попали в иную ветвь вселенной, или же ее появление в прошлом настолько переписало будущее, что в нем появился самый известный литературный персонаж своей эпохи? Вера думала о Шерлоке, как о загадке времени, но не спешила делиться своими мыслями с Брайаном; она и так понимала, что даже после близости не могла ему доверять - что же говорить о том, чтобы делиться с ним мыслями? Вера четко знала - у Брайана (теперь ей нравилось называть его в мыслях по-имени, и это новое для нее чувство будто давало ей власть над ним), явно есть свои планы, согласно которым они оказались в ее веке, но знала также и то, что ей не стоит даже пытаться их разгадать. Особенно теперь, когда их тела познали друг друга и она была зависима от его прикосновений;  девушка ждала, когда они вновь останутся наедине, чтобы вновь насладиться им, и понимала: он делал все, чтобы она желала его снова и снова… Даже возвращение Блада не помогло ей избавиться от тяги к нему; даже мысль о том, что за ней следит пират - тот, кого она знала лучше кого бы то ни было, не могла ее отвлечь от воспоминаний о прикосновениях Брайана к своему телу.  Они шли до лифта, что вел к номерам, молча.  Шерлок остался в ресторане, так как к нему присоединился доктор Ватсон - он поздно проснулся и спустился на завтрак последним. Вера понимала, что их стоит оставить наедине - даже если Холмс начнет делиться с ним своими догадками о скачках между эпох (а она знала, что он уже думает об этом), доктор Ватсон, как человек простого склада ума, скажет ему, что ему стоит побеспокоиться о здравии своего разума. И это - была уверена Вера - отбросит Холмса на несколько шагов назад от истины.  Лифт зазвенел, стоило Вере нажать кнопку нужного этажа; и Брайан, отпустив ее руку, развернулся в сторону лестницы. – Вы не поднимитесь со мной? - разочарованно спросила девушка, глядя на него.  Он хмыкнул, и его голубые, холодные глаза посмотрели на нее с аристократическим снобизмом; – Я поднимусь. Но ногами. Стараюсь избегать ваших машин.  Теперь хмыкнула и Вера. – Вы боитесь лифта, милорд?  Лорд Уильямс вскинул брови; светлые, гармоничные для его лица, они изобразили дугу, которая придала его обычно холодному взгляду живости. – Нисколько, мадам. Я лишь не доверяю этой… Железной коробке, - лорд Уильямс покосился на лифт, – тросы, к которым она крепится, могут в любой момент не выдержать вес. Вера едва сдержала смех, чтобы не обидеть его, и иронично заметила: – Вы подчинили железо и время, а боитесь простого лифта…  – Я привык управлять машинами, а не подчиняться им. Ежели мои ноги еще могут ходить - я предпочитаю этот способ передвижения. – Боюсь представить, как вы отреагируете на поезд.  – Не считайте меня архивным документом из старого века, мадам. Я путешествовал по многим местам времени. Но не дальше веков, в которых революция испортила людской дух. Мои принципы… – Ваши принципы не могут принять мысль, что люди равны?  – Я не договорил. Мои принципы не могут принять, что люди убивали друг друга ради власти. Лифт приехал; двери мягко открылись, и едва слышный шелест механизма приглашал их зайти. Вера взяла его за руку. – Попробуйте, милорд. Это лишь лифт, а не машина революции. Лорд Уильямс недоверчиво посмотрел внутрь кабины; металл стен чуть мерцал в мягком свете ламп. И, повинуясь жесту девушки, зашел. Дверь за ними бесшумно закрылась; и Вера нажала на кнопку с нужным этажом. – Вот видите… Это не страшно, - понизив тон голоса, сказала она.  Лорд Уильямс стоял, выпрямившись, точно струна. Он смотрел в одну точку - вниз, под ноги, как смотрит человек, который пытается найти опору под ногами. Лифт повез их наверх; и от движения кабины он чуть пошатнулся. Вера помогла ему удержать равновесие, взяв за руку… И ощутила, что его пульс выше обычного. Она всмотрелась в его лицо; едва заметные капли пота проступили на лбу, ноздри раздулись, а зрачки расширились. И удивилась про себя - человек, который владеет знанием о времени, страдает от обыкновенной клаустрофобии… – Тсс, - сказала тихо она, положив руку ему на плечо, - всего минута.  Он поднял на нее глаза; его лицо в этот момент было живым, подвижным, и Вера поняла, что никогда прежде не видела его таким. Страх и уязвимость - то, что такие, как он, не любят показывать не только другим, но и самому себе. – Не стыдитесь вашего страха, лорд Уильямс. Он лишь доказывает, что вы - человек. Он сдвинул брови, отчего его лицо стало измученным. И, приблизившись к ней, вплотную прижался к ее телу своим. – Это не страх. Вы видите симптом, но не знаете его причины. Вера сжала его руку в своих пальцах, глядя в его глаза. – Я вижу, что вы боитесь признаться даже себе в том, что вы - не бог, лорд Уильямс. Ваша эпоха абсолютизма давно прошла. Теперь признание слабости - не порок. Он не ответил; лишь поднял руку и осторожно прикоснулся пальцем к ее губам, точно просил больше не говорить; каждое ее слово было для него откровением. Она говорила о тех вещах, которые для его века были дерзостью - и это его пугало гораздо больше, чем замкнутое пространство, в котором он остался наедине с ней и своим желанием к ней. Лифт остановился. Раздался тихий звон, и двери открылись, выпуская их в коридор. – Тссс… – сказала Вера, вновь закрыв дверь с помощью кнопки. Закрытое пространство кабины обострило его желание. Он понял, что не может долго смотреть на ее платье, ткань которого обнажает ее тело, и его терзала лишь одна мысль: это видят и другие… – Как снять этот чертов мешок с вас? - раздраженно пробурчал он, пытаясь увернуться от ее поцелуев, которые не оставляли ему и шанса на спасение. – Это не понадобится, – сказала она, хмыкнув. Он вопросительно взглянул на нее; было в этот момент в ее взгляде нечто хищное, точно львиное. Изогнувшись, словно кошка, она нырнула вниз. Шелест ткани прозвучал глухо; застежки его одежды были слишком просты для того, чтобы добраться до него; Вере казалось, будто она не совсем понимает, почему делает это, но она понимала лишь одно: ей хотелось делать это; с ним.  Назло всем.  Назло тому, кто вернулся из небытия и хочет ее вернуть. – Что вы делаете? - он возмущенно отскочил от нее, стоило ей дотронуться до его плоти губами.  – Вы? Хотите опуститься до этого? – его глаза глядели на нее с осуждением. – Я лишь хочу ответить вам тем же, чем вы одарили меня утром, - сказала она тихим голосом. – Ваши губы созданы не для этого. Поднимитесь.  Он застегнулся, и, выпрямившись, смотрел на нее сверху вниз. Девушка была в растерянности; Ей казалось, он сам хотел этого… Но его реакция ее озадачила. – Поднимитесь. С колен. Немедленно, - требовательно повторил он, чеканя каждое слово, точно армейский приказ, - я не позволю, чтобы королева Франции падала ниц, даже если она падает ниц перед собственным вожделением.  Впервые она поймала себя на мысли, что его мотивы она не поймет никогда. Послушавшись его, точно подчинившись его приказу, Вера встала и выпрямилась. Он глядел на нее холодно, даже, ей казалось - теперь с презрением. – Вы ходите по лезвию пропасти. Запомните раз и навсегда мой урок, свет мой, – его голос смягчился, а в глазах мелькнули блики, что делали его взгляд теплым, – мужчины всегда будут хотеть вас. Но не все из них будут готовы дать вам наслаждение. Ведь куда проще забирать его.  И, твердо нажав на кнопку, дождался, пока двери вновь откроются. До номера они дошли молча. В комнатах им показалось, что все по-другому; вещи словно лежали на местах, а словно и нет. И первое, что почуяла Вера, переступив порог номера: запах. Она знала запах духов Брайана. Знала запах своих духов; предмет роскоши в ее время - созданные парфюмерами века короля-солнце, сейчас они бы стоили целое состояние. Знала запах чистого белья, который приобретал номер после посещения уборщиц.  Но этот, третий запах, был иным. Инородным. И словно она слышала его прежде - нет, не тогда, когда была женой пирата, а совсем недавно, вчера или позавчера…  Мысли смешались в кучу. – Он был здесь, – пробормотала она, прислонившись к стене, чтобы найти опору.  Лорд Уильямс придирчиво огляделся, и, поджав губы, ответил: – Проверьте сейф. Вера метнулась к металлическому шкафчику, что был встроен в стену. Судорожно набрав комбинацию кода, она, едва дыша, открыла его… И с трудом сумела вспомнить, как дышать, вновь. Если бы он вовремя не подоспел - она бы упала без сил; и, подхватив ее под руки, он бережно пересадил ее в кресло. – Он был здесь. Он все знает. Он украл ее, – бормотала она, понимая, что разум готов ее покинуть. Сейчас, когда она сумела укрыться от тех, кто слишком часто напоминал о ее слабости, он пришел и вновь заговорил с ней. Пока что - языком намеков. Ящик был пуст; Лорд Уильямс, хоть и сохранял лицо, но был напуган. – Он хочет убить вас и забрать меня… Он пират, пират! Вы понимаете, что это значит? Он не отдает сокровища просто так, милорд… - бормотала Вера почти в беспамятстве.  Он действовал быстро; налив из хрустального графина в стакан воду и прыснув ей на лицо, дабы привести в чувства, он сделал несколько глотков воды сам.  – По крайней мере, сейчас я жив и перед вами. Значит, колба ему нужна для иного; ведь если бы он хотел меня уничтожить, сделал бы это моментально. Значит, он хочет вынудить вас выйти с ним на связь, – заходив по комнате, начал размышлять вслух он. Его шаги гулко звучали в тишине; размеренный звук помог ей сосредоточиться, и Вера, отдышавшись, наконец встала. – Я знаю одно. Если он что-то решает - он идет до конца… А если он решил вернуть меня… - и девушка не сумела сдержать слез. Лорд Уильямс остановился. Он пристально посмотрел на нее, гадая, отчего ему кажется, будто в ее голосе звучит не страх, а восхищение. Это лишь его интерпретация, побужденная ревностью, или она и вправду очарована тем, что пират вернулся из небытия ради нее? Сделав свой вывод, он сухим тоном сказал:  – Ведь вы знали это. Знали, что он будет искать вас, и ждали этого.  Вера подняла на него покрасневшие глаза. – Нет, милорд. Я сделала все, чтобы он решил, что теперь я выбрала путь миледи. Я думала, это заставит его забыть... – А он решил, что я украл вас и отправился мстить, – он подошел к ней, и, всмотревшись в ее глаза, тихо ответил: – Он пират, свет мой. Если пират отправляется искать сокровище… Он его находит. И вам известно это, как никому другому. Внезапно его взгляд изменился; тень пробежала на его лице, и, поджав губы, он посмотрел на нее так, как никогда прежде: точно понял то, что она скрывала от него. – Вы сказали, что заставили его думать, что пошли по пути этой женщины. Как?  Она опустила взгляд. – Я дала ему поцелуй на прощание. В тот вечер, когда нашла в его лаборатории колбу. Он пытался остановить меня, мне нужно было его отвлечь… Он отошел в сторону, отвернувшись. – Ваши губы прикасались к его губам. А после… К моему телу.  Вера повела плечами. – Вы не оттолкнули его, свет мой. А дали ему надежду. Поцелуй - это признание на языке мужчин.  – Именно поэтому вы не целуете меня? - догадалась она, сдвинув брови. – Нет, – ответил сухо он, и его голос срывался, – мои губы не касались ваших лишь потому, что ваш поцелуй для меня - искупление. А я слишком грешен, чтобы позволить его себе. Она подошла ближе.  – Все грешны, Брайан. Каждый из нас - по-своему. Я - тем, что пала. Вы - тем, что позволили мне упасть. – Нет, свет мой. Вы не пали; вы лишь познали мудрость, что научила вас поступать так, как велит ваше сердце. Именно поэтому вы здесь. Со мной. Он отошёл к окну. Париж мерцал под ним, как чужой сон: ровный поток огней, живых и равнодушных. С улицы доносился гул машин — непривычный, ровный, точно дыхание великана. Лорд Уильямс смотрел на этот новый город и думал, что теперь сам стал для него миражом. Он — человек из другого века, тень, вплетённая в ткань времени, что вот-вот порвется. «Так, значит, это и есть вечность, — подумал он, — не божественная, а человеческая: город, в котором никто не помнит, кто стоял у истока света.» За его спиной раздались лёгкие шаги. Вера подошла бесшумно, и он почувствовал её присутствие прежде, чем она заговорила. Она встала рядом, чуть касаясь плечом, будто и сама боялась нарушить хрупкое равновесие. — Вы боитесь? — спросила она тихо. Он ответил не сразу. — Нет, — сказал он наконец.  — Страх бывает лишь тогда, когда есть будущее. Она всмотрелась в его профиль, в строгую линию скул, подсвеченную огнями Парижа, чей свет лился с окна. — Значит, вы его не видите? — Я вижу его в вас, — произнёс он, не отводя взгляда от огней.  — И потому стараюсь не смотреть слишком долго. Она улыбнулась. — Странно: вы боитесь не смерти, а того, что мир останется без вас. Он кивнул, и, сдвинув брови, чуть запоздало ответил: — Никто не хочет быть забытым. Даже боги. Некоторое время они стояли молча. Потом он тихо выдохнул и подошел к туалетному столику. Звук был почти неслышен, когда лезвие ножниц перерезало его волосы — короткий, металлический отзвук, как щелчок замка, нарушил тишину. Он взял тонкую прядь, блеснувшую золотом в электрическом свете, и подал ей. Без объяснений. Вера смотрела на него; На его четкие линии лица;  на волосы, расплавленным золотом спадавшие на его плечи, в глаза, в этот момент - не злые, не надменные, а полные чего-то, что она боялась назвать. Тоски? Его аккуратные по-аристократически пальцы держали его часть; ту, что он хотел отдать ей - жест рыцарский, старинный, точно сказки о принцессах, попавших в лапы к дракону. Было в нем в этот момент нечто торжественное и сакральное; точно он приглашал ее присоединиться к ритуалу, точной причины которого она не понимала. — Зачем? — спросила наконец она. Он встал, все еще зажимая в пальцах прядь своих волос; длинным завитком, точно стебель пшеничных колосьев, она чуть мерцала в его руках: — Чтобы вы знали: даже если меня сотрут из времени, часть меня останется с вами. Она протянула ладонь.  Волосы были лёгкими, почти невесомыми, и всё же – тяжелее любого обещания. Когда их пальцы соприкоснулись, он почувствовал дрожь — её или свою, и затаил дыхание; на мгновение ему показалось, будто он уже исчез, и этот мир больше не был его частью. Но ее прикосновения дали ему понять: он еще здесь… А потом снова стало тихо. За окном мерцал город, что записал их имена в анналы новой истории, но не знал их в лица. Город, полный падших ангелов; но они оба касались друг друга, и понимали -  теперь все иначе…