Ожерелье королевы

Лорд Уильямс неспешно шел по одному из лондонских проспектов; его преследовала лишь одна цель - не подавать виду тому, что он чужак в этой эпохе. Не привлекать лишнего внимания. Не реагировать слишком резко. Современный Лондон образца двадцать первого века был шумен и быстр; по улицам разъезжали железные кареты без помощи лошадей, а движение контролировалось цветными фонарями. Он не сразу сообразил, отчего все прохожие, как по взмаху дирижерской палочки, идут через разрисованный в белые полоски отрезок дороги; и почему столько людей переходят лишь так, когда в их распоряжении вся улица.  Потом догадался: такой способ передвижения очень удобен, ведь никогда не знаешь, в какой момент на тебя вылетит железный зверь, который мчится со скоростью, которую любой его современник даже не мог позволить себе вообразить.  И лорд Уильямс приспособился; ему потребовалось полдня для того, чтобы суметь адаптироваться и вести себя так, чтобы не вызывать вопросов у прохожих. Впрочем, за исключением нововведений с транспортом, которые поражали его воображение, это время ему… Не нравилось. Люди здесь были грубыми. Они говорили быстро, да так, что с первого раза ему, коренному англичанину, было сложно их понять; многие слова они коверкали, точно торопились произнести. Точно теперь их время сократилось и шло быстрее; оттого они и придумали быстрый способ передвижения, простую одежду, надели на женщин брюки и заставили их работать.  Людей было явно больше; улицы были заполнены прохожими всех национальностей; странные светящиеся штуки показывали картинки с изображениями, реалистичными настолько, что так не смог бы написать ни один художник - она объяснила ему, что это фотография, и рассказала принцип работы такого устройства, которое фиксирует изображение с помощью переломления света за секунды. Он про себя хмыкал; ремесло художников обесценилось.  Если в его времена ценились мастера, умеющие передать цвет и тень мазками краски… То теперь любой мог купить причудливую коробку и с ее помощью создать изображение, которое будет неподвластно руке любого художника его времени.  Музыка тоже в его понимании в этом времени исчезла; из наушников прохожих, из черных коробов, что были встроены внутри металлических зверей, способных перевозить людей за минуты на те расстояния, которые в его времени заняли бы час, ревел шум - иначе он его описать не мог; люди пытались петь и имитировать музыку, и запечатленные с помощью неведомых ему технологий их голоса, в его ушах были подобны завываниям обезьян, подражающих звукам, что их окружают. Впервые услышав то, что ее современники называют музыкой, лорд Уильямс пришел в ужас и впервые пожалел о том, что они выбрали именно эту эпоху для укрытия.  Магазинов в современном Лондоне было много; теперь любой мог зайти в помещение, оборудованное для продажи всякой всячины, и купить все, что угодно - от одежды до кофе.  К вопросу о кофе; этот напиток в новой для него эпохе был, пожалуй, единственным, что ему нравилось.  В небольших кофейнях его подавали с пенкой из молока и сиропами на любой вкус; так, решив, что ему больше по душе ореховый, он не упускал лишнего момента потренироваться с таким странным для его явлением, как обслуживание;  Нужно было подойти к стеклянной стойке, за которым стоял человек в фартуке, назвать свой заказ (наличие уже заранее было написано мелом на стене), затем подождать не более трех минут - и вуаля, в его распоряжении был отличный напиток, что являлся для него отдушиной в этом времени; и оставалось лишь научиться не обращать внимания на женщин, которые в этой странной эпохе зачастую стриглись как мужчины, и на мужчин, которые подражали женщинам.  Лорд Уильямс гадал о том, сколько ему потребуется времени, чтобы привыкнуть к манере одеваться местных людей и не кривиться при виде  того, что они называют модой.  Оттого он наотрез отказался переодеваться, мотивируя свой выбор тем, что ни за что не позволит себе выглядеть как простолюдин, у которого в кармане не найдется денег даже на камзол. К слову, о деньгах.  В этом столетии их прятали в банки; банк выдавал тонкие карты, которые непостижимым для него образом можно было использовать повсюду; в магазинах, в больших железных зверях, что могли перевозить людей десятками за один раз, в кафе и так далее, и так далее.  Вскоре он догадался - такие карты - что-то вроде пропуска. Прикладываешь к большой коробке - и местные считают тебя за своего. А чем больше раз прикладываешь - тем больше тебя уважают.  Так, свернув за угол, лорд Уильямс, все еще стараясь не подавать виду, что он чужак, прошел через стеклянные двери отеля, где они с Верой арендовали апартаменты; задержав в себе порыв остановиться в смятении, когда двери открылись сами в очередной раз при его появлении, он прошел в холл и поднялся по лестнице на второй этаж; наличие лифта в этом времени он отрицал, считая это ненужным изобретением для обленившихся современных людей, которые забыли, зачем им нужны ноги. И, добравшись до комнаты, наконец-то выдохнул.  – Я беспокоилась за вас, - раздался ее звонкий голос из гостиной, что была обставлена с некоей аллюзией на Версальский манер - ведь именно это решение интерьера и послужило основной причиной, почему был выбран этот номер. – Все прошло хорошо, – сказал он сухо отчетным голосом, сняв камзол.  Под камзолом скрывался сюртук малинового цвета и белая рубашка с широкими рукавами по моде его времени, так привычно сидевшие на нем.  Взглянув на себя в большое зеркало и поправив длинные золотые волосы, спускавшиеся водопадом по плечам, он хмыкнул. Теперь он был чужаком из иного времени. Теперь она должна была учить его приспособиться… В проеме прохода появилась она; устало облокотившись об угол стены, Вероника посмотрела на него так, точно любовалась им со стороны.  Ее тело было прикрыто полупрозрачным белым халатом, что подчеркивал изгибы и заставил его животный инстинкт проснуться, стоило ему на нее взглянуть. Он опустил глаза. Все еще оставаясь джентельменом, он не мог позволить себе смотреть на нее в таком виде открыто. И, признавался себе в этом сам - боялся того, что его тело каждый раз предавало его чувства, что он прятал под замок, ведь весь план мог порушиться, если он позволит себе эту слабость… – Он раскусил вас? – ее плечи дрогнули.  – С первых секунд. Как я и полагал; тем проще нам будет запутать его.  Она устало улыбнулась, и на ее красивое лицо легла тень.  – Какой он? Шерлок? Я лишь читала о нем рассказы, когда была ребенком. Он поднял бровь, удивляясь ее интересу. – Он гениален. Но его гениальность конкурирует с этой эпохой; я уверен, скоро создадут машину, что будет обладать его способностями, – он улыбнулся, заметив ее реакцию, и подошел к ней, обняв за плечи. – Но вы… Вы незаменимы, – добавил он, осторожно поцеловав ее в шею.  Вероника вздохнула. – Наш рейс в Париж завтра?  Он отстранился.  – Да. Я представлю вас своей ассистенткой, если вы не против.  – Ассистенкой… И что же я буду ассистировать? – шутливо сказала она, развернувшись и открыто посмотрев на него; ее лицо, ему казалось, сияло - слишком яркий свет в комнате, что давало электричество, делал ее кожу почти белой и фарфоровой, и смягчал и без того аккуратные черты.  – Мы придумаем легенду… – сказал он, зарывшись руками в ее золотых волосах и вдохнув их запах, – а дальше… Дальше мы будем импровизировать. Она с придыханием задержала вздох, и, коснувшись его лица, долго посмотрела на него.  – А зачем мы это делаем? – ее взгляд излучал то тепло, к которому он стремился все эти годы.  – Затем, любовь моя… Чтобы они не поняли, в каком веке мы прячемся. Я уверен, на нас уже открыли охоту.  Вероника опустила взгляд, прикусив губу. – Не называйте меня так. Так называл меня лишь Людовик… И я боюсь, что мы предали его.  Лорд Уильямс медленно провел пальцем по ее подбородку, округлому и аккуратному, точно у куклы. – Вы бы предали себя, если бы остались с ним. Вы можете врать себе, но не мне. Я - куда более опытный лжец.  Его бархатный баритон звучал убаюкивающе; ей на мгновение показалось, что они вновь там - в Версале, что завтра она проснется и откажется вновь королевой Франции, и что за окнами вновь цветут розы, как и прежде.  Но она знала – это было не так… *** Дождь начинался незаметно — тонкой моросью, словно само небо дышало сквозь стекло пирамиды. Лувр гудел гулом шагов, запах кофе из музейного буфета смешивался с металлом мокрых зонтов, и даже мраморные полы отражали свет так, будто в них шевелилось другое, более древнее утро. Холмс шел быстро, чуть подавшись вперед, как всегда, когда ум его опережал тело. Ватсон догонял, что-то ворча о французских системах безопасности. — Камеры слепы сорок семь секунд, — бормотал Шерлок, листая записи в телефоне.  — В это время сработал датчик температуры, но не движения. И ни одного свидетеля, – и, подняв глаза, Шерлок увидел в проеме между колоннадами силуэт двух людей - мужчину и женщину.  Он узнал лорда Уильямса мгновенно — тот был все тем же: невозмутимым, точным, словно вырезанным из картона.  Та же странная манера одеваться, точно денди, однако его темно-бордовый бархатный костюм на двух золотых застежках так шел ему, что его было сложно представить в спортивных штанах и футболке.   Но женщина рядом… – Это красиво, – пробормотал сыщик, и про себя удивился тому, что сказал это вслух.  — Красиво? — хмыкнул Ватсон.  — Если не считать, что украдены сокровища Бурбонов. – Я не про преступление, хотя оно тоже красиво. Я про них, – кивнул он в сторону пары, что стояла чуть в отдалении.  Навстречу им шли двое: высокий мужчина с прямой осанкой и молодая женщина в алом пальто, коротком, но странного кроя; ее лицо скрывал слишком широкий капюшон, кроем напоминавший капоры, что носили дамы из прошлого. Золотые волосы пробивались из-под капюшона, а ее черты лица были столь необычны, что казалось, будто она сошла с фресок старинных картин.  И они оба так гармонично смотрелись вместе, что Шерлок почти сразу понял - они пара.  Они двигались почти в унисон, что выдавало в них пару, которая знает друг друга ближе, чем просто коллеги, но не это привлекло его внимание. Эта молодая женщина, что была подле него, что-то в ней было такое, что заставило его взгляд задержаться на ней; точно в замедленном кадре, она подняла на него глаза - светлые, голубые, точно чистое небо, что так сочетались с ее нежным лицом, и Шерлок невольно затормозил.  Он посмотрел на него;  Лорд Уильямс, золотоволосый, с выверенными чертами лица, словно его выковывал мастер эпохи Возрождения из мрамора, высокий, с широкими плечами, которые были следствием не проведенных часов в фитнес-зале, а дара природы, что одарила его таким телосложением; И она.  С чистым лицом и естественными чертами, плавными, точно волны спокойного моря в штиль.  Их обоих нельзя было описать простым словом «красота», в их внешности было нечто пугающее, что завораживало и заставляло смотреть на них, как зверь неотрывно смотрит на хищника.  Шерлок хмыкнул про себя: если бы вампиры существовали, они бы выглядели именно так. Он невольно замедлил шаг, все еще разглядывая ее. Что-то в ней не совпадало с реальностью: походка слишком уверенная, взгляд — неподвижный, как у тех, кто давно видел больше, чем следует. Она словно впитывала пространство, а не шла сквозь него. — Мистер Холмс, — произнес лорд Уильямс с вежливым поклоном, поравнявшись с ним.  — Доктор Ватсон. Рад, что вы прибыли так скоро. Холмс кивнул, и тогда англичанин, вполоборота повернувшись к спутнице, произнес: — Позвольте представить мисс Веронику Деверо, мою давнюю… ассистентку. Без нее я совершенно потерялся бы в тонкостях французской истории. Временами она знает прошлое лучше, чем современные архивы. Шерлок отметил — “ассистентку”, пауза перед словом, слишком отточенная фраза. Возможно, некое стеснение из-за чувств, что он явно питает к девушке… И всё же, ничего подозрительного.  На первый взгляд. — Мисс Деверо, — произнес он, словно смакуя ее имя.  Девушка глядела на него исподлобья, и, казалось - с опаской. — Вы историк? — Можно и так сказать, — выдержав паузу, ответила она.  Голос её был мягок, но с легкой, ни на что не похожей артикуляцией — будто язык родился не здесь. Будто она говорила не на родном языке? Шерлок посмотрел на неё чуть дольше, чем требовал этикет. Взгляд у неё был прямой — не дерзкий, просто… знакомый. Где-то, когда-то, он уже видел этот оттенок глаз. Он почувствовал странное ощущение — будто на секунду утратил равновесие между настоящим и прошлым, как в моменты, когда детали дела ещё не сложились в узор, но уже начали шевелиться внутри сознания. Он моргнул — и всё исчезло. Просто женщина, просто спутница клиента. Нет. Он не влюбился - сказал он себе сам.  Любовь с первого взгляда - сказки из ромкомов, что крутят в вечернем эфире для домохозяек. Здесь нечто другое.  — Полагаю, вы хотите увидеть место происшествия, — сказал лорд Уильямс. — Именно, — отозвался Холмс. Они вошли в боковую галерею. Молчание здесь было иным — плотным, как ткань, из которой сотканы сны. На стенах — портреты французских королей, и в самом центре, под стеклом — большое, высотой больше человеческого роста, полотно с надписью: *Louis XIV et la Reine Véronique Bourbon*. Холмс бросил на него короткий взгляд, машинально — так он всегда осматривал интерьер, чтобы зафиксировать детали окружения. Но шаг спустя его внимание вновь вернулось к картине, хотя, казалось, причин для этого не было. Он не мог объяснить, почему. Женское лицо с полотна будто несло в себе ту же тишину, что и взгляд спутницы лорда Уильямса. То же неуловимое равновесие между грустью и достоинством. Холмс не произнес ни слова. Он только чуть сузил глаза, словно пытаясь навести резкость. — Это оригинал, — сказал лорд Уильямс, заметив, куда направлен его взгляд.  — Из тех, что уцелели после пожара. Холмс приблизился к портрету, и, с деловитым видом вытащив лупу, принялся рассматривать его; – Самая громкая загадка истории, которую не дерзнул бы раскрыть даже я. Тот самый единственный портрет королевы Вероники. Людовик искал ее годами, и, кто знает… Прожил бы дольше, если бы не эта женщина. Она исчезла внезапно, одним днем, без следов, а то ожерелье, что украдено - принадлежало ей. Единственное подтверждение ее существования, ведь на нем были выгравированы ее инициалы, – отчеканил Шерлок, точно зачитывал сводку из справочника. Лорд Уильямс поджал губы. – Все верно. Семнадцатый век… Странное время. Время, где женщина не могла почувствовать себя свободной и не имела права на развод… – он покосился в сторону Вероники, которая сделала шаг назад и осторожно встала за спину Шерлока. – Кто знает, может, именно поэтому она и сбежала от него, – хмыкнул доктор Ватсон, – ходят слухи среди историков, что он был тираном. – Он лишь пытался удержать власть и очень боялся революции… Которая все равно случилась, – безучастно пожала плечами девушка. — Тем не менее, портрет хорошо сохранился, — ответил Холмс ровно. — Удивительно, — добавил Ватсон.  — Похоже, будто написано вчера. – Над ним работали реставраторы, – ответила девушка, точно пытаясь отвлечь их внимание, - мой отец, Александр Деверо, был в их числе. Я помню, как тщательно он восстанавливал цвета. Холмс бросил на ее быстрый взгляд. Иногда простые слова обнажают слишком многое – но, все же, он не мог себе объяснить, почему его внимание привлек именно этот портрет. И тут его осенило.  Черты лица!  Глаза, нос, подбородок… – Ваш отец - шутник, мадемуазель. Лицу королевы он дал вашу внешность. Интересное совпадение, учитывая, что вы тезки, – подмигнул Шерлок. Девушка поджала губы. – Да. Лицо королевы было сильно повреждено; ему пришлось рисовать его почти заново. Отец любил эту эпоху и назвал меня в ее честь. Он снова повернулся к картине. Фон потемнел от времени, краска растрескалась, но глаза женщины… будто были живыми. – Поразительно. Ему удалось точно попасть в стиль старых мастеров. Это талант.  Она застенчиво улыбнулась и покраснела.  Шерлок прищурился; она волнуется?   Или - она его фанатка, но скрывает это?  Деловая репутация, этикет, который заставляет ее держать себя в рамках… Он хмыкнул. Он встречал много девушек ее возраста, что кидались ему на шею с просьбами об автографе, но подобная слава ему была не по вкусу; все Ватсон с его блогом… Но симпатия конкретно этой девушки была ему отчего-то приятна. Шерлок причмокнул губами.  Ему, определенно, нравилось, куда его приводит это дело. *** Когда они вышли в зал с антикварными витринами, Ватсон тихо спросил: — Что скажешь о них? — Любопытная пара, — ответил Холмс. — Он говорит слишком правильно, она — слишком тихо. — Это подозрительно? — Это красиво, — сказал он, и добавил почти шёпотом:  — И оттого опасно. Он оглянулся ещё раз. Лорд Уильямс стоял у стеклянной витрины, а Вероника — подле него, чуть склонив голову, и, казалось, рассматривала свое отражение в стекле. Он нагнулся к ней, и, видимо, считая, что их не видят, быстрым жестом приобнял и что-то шепнул на ухо. Она улыбнулась, но ее глаза были отчего-то грустными; Холмс хмыкнул. Они не были похожи на пару, которая давно вместе и вот-вот обвенчается; скорее, напротив - он явно пытался добиться ее. Шерлок хорошо знал этот взгляд; взгляд охотника, который смотрит на добычу, которую не может заполучить. Нет, не любовь двигала его порывом. Это была страсть; желание обладать, подчинить, лишить воли… На мгновение Шерлок, давно забывший о том, что такое человеческие эмоции, испытал к ней сочувствие; англичанин явно не просто так держал ее возле себя, а девушка, казалось, попала под его чары… Но тут ему вдруг показалось, будто ее отражение движется отдельно от неё — опережает на долю секунды. Холмс моргнул — и всё вернулось, как и прежде. Но где-то, в глубине сознания, уже раздался тихий звон совпадения – тот самый, что всегда предвещал разгадку. *** – Как вы талантливо придумали про отца-реставратора. Моя лучшая ученица, – его шепот обжег ее шею, отчего Вера затаила дыхание. Он потянулся к ней - быстро, стремительно, точно сам не контролировал это движение. Под стеклом, среди бриллиантов, которые в том числе когда-то носила и она – там, в другой жизни – пустовали проплешины. – Ловкая работа, – продолжал он низким шепотом, – из вас получилась бы талантливая воровка… – Нас могут увидеть… – тихо ответила она, остановив его руки. – И не забывайте, кто мой предок. Дюбарри удалось выкрасть ожерелье из-под носа у короля. А мне всего лишь пришлось отвлечь охранников. Лорд Уильямс хмыкнул, вдыхая запах ее волос, который заставлял его терять самообладание каждый раз. – Тссс… Поменьше болтайте об этом во дворце. Вам лучше всякого другого известно, что у стен есть уши.