Ожерелье королевы

Кафе при Лувре было почти пустым. Дождь барабанил по стеклянному куполу, и казалось, будто само небо опустилось в зал, смешавшись с паром от кофе и шелестом страниц туристических буклетов. Холмс сидел у окна, сосредоточенно глядя в чашку, где оставался недопитым капучино. Напротив сидела она; Шерлоку казалось, будто она воспринимает этот момент как неловкий, и затянувшееся молчание было тому подтверждением. Девушка невольно спрятала прядь светлых волос за ухо (типичный женский жест, но оттого очаровательный, особенно в ее исполнении), и Шерлок понял - она из тех, кто не привык говорить первым.  Старое, почти забытое правило этикета, от которого пахло викторианской Англией… Но англичанкой она не была. В этом он был точно уверен.  Тогда, что же заставляет ее так вести себя, точно она воспитанница школы для потомков аристократов?  Шерлок помнил - Франция - давно уже страна свободных нравов. Еще со времен революции здесь забыли о подобном воспитании, так что и этот вариант он тоже отмел. Ватсон расположился за соседним столиком, под углом, откуда мог видеть их обоих: внимательный, как всегда, когда понимал, что Шерлок слишком близко подошёл к чему-то, что не поддаётся рациональному объяснению. Лорд Уильямс, как всегда безупречно вежливый, вышел «согласовать детали с кураторами музея». За столиком остались лишь двое — она и он. Тишина между ними не была неловкой — скорее предвкушающей, как пауза перед первой нотой. — Вы живёте во Франции, мисс Деверо? — наконец, заговорил Шерлок, не поднимая глаз. — С детства, — ответила она спокойно. — Мои родители репатриировались сюда после перестройки. Из России. — Из России? — переспросил он. Ватсон, услышав знакомое слово, оживился: — Русские корни? Любопытно. Я как-то служил с лейтенантом из Архангельска — те люди имеют особую стойкость. Вера чуть улыбнулась: — Возможно. Семья моей матери — из старой аристократии. Дед со стороны отца был дипломатом, его родители бежали в сороковые. Меня воспитывали… Строго. Даже, можно сказать, старомодно для Европы. Холмс кивнул. Для его ума всё мгновенно стало на свои места: акцент — отголосок билингвизма, выправка — след воспитания, манера говорить — результат старой школы. Он почти почувствовал удовлетворение: мир снова приобрёл ясность. — Это многое объясняет, — произнёс он.  — Я заметил в вас… необычную дисциплину движений. В наше время так двигаться не принято. — Возможно, — ответила она с лёгкой улыбкой.  — Моя бабушка говорила, что женщина всегда должна держать спину прямо и улыбаться, потому что никто не должен догадаться, что она испытывает трудности. Ватсон, усмехнувшись, заметил: — Весьма благородная философия. В Лондоне, боюсь, подобная стойкость давно вышла из моды. Она тихо рассмеялась — коротко, но звонко. — И всё же я современна, доктор. Просто не люблю, когда время заставляет спешить. Холмс поднял взгляд. — Любопытное замечание. Она посмотрела на него в ответ.  Шерлок замер; так открыто женщина еще ни разу не смотрела на него.  В ее взгляде было все: интеллект, эмоция, печаль - едва уловимая, словно ей и впрямь пришлось пережить многое, но ее улыбка, что она делала особым образом, чуть растянув уголки губ, отчего на щеках образовывались ямочки, придавала ее глазам живой блеск.  И он еще никогда не видел такого контраста: улыбка, и грусть в глазах, такая, от которой защемило даже в его лишенном чувств сердце. Он мог бы решить, что такая мимика свойственна всем русским; но ему доводилось общаться с русскими, и он был готов поклясться, что нечто подобное видит впервые.  Девушка подняла чашку с чаем и поднесла ее к губам; рукав ее платья из шелковой ткани в сиреневые разводы чуть задрался, обнажив дорожку шрамов; больших, вздутых, точно ее когда-то облили кипятком.  Холмс невольно поморщился. Он никогда не представлял себе боль, которую испытывали другие.  Но в этот раз, отчего-то, ему показалось, будто его самого ошпарили кипятком.  – Детская травма, – пояснила она, точно считала его взгляд, – я была ребенком, когда мы только устраивались во Франции. У родителей не было денег на стиральную машину, и маме приходилось проваривать вещи в кипятке, в большом медном тазу - как в советское время. Вот я и подвернулась ей под руку.  Шерлок многозначительно покивал головой, но что-то заставило его усомниться в этой истории.  Слишком ровный тон.  Слишком выверенный сюжет…  Немного драмы для сочувствия.  Ему казалось, будто он смотрит театральную пьесу в иммерсивном театре, и сам невольно становится участником сцены. Он понял, что она не хотела говорить правду, и также он понял, что правда ее ранила, и оттого не стал задавать лишние вопросы, хотя сам удивился этому: будь на ее месте любой другой человек, он бы уже устроил перекрестный допрос… Но не она.  Один лишь взгляд на нее вызывал у него странное, доселе незнакомое оцепенение, и он задумался, еще раз оглянувшись и вновь взглянув на нее. Он заметил нечто, что могло бы быть ключом к ее загадке; любой мужчина, что «был в ее поле», странно реагировал на нее.  Прохожие первыми открывали ей двери.  Официанты приносили ее заказ быстрее, чем другим посетителям.  Парень у кассы в Лувре затормозил, когда пробивал ей билет, и, точно завороженный, долго провожал ее глазами.  Холмс хмыкнул; ему нечасто приходилось встречать таких женщин. И он знал - это не талант.  Этому учатся… Однако, время текло, а продолжить с ней беседу, пока у него была такая возможность, ему хотелось. — Вернемся к вашей фразе о времени, – сказал он спустя паузу, которая казалась ему бесконечной, – я более чем уверен, что большинство людей сегодня не успевают даже заметить, что время движется, — сказал он. Ватсон хмыкнул, глядя в чашку: — Это вы сейчас про нас, Шерлок? Холмс не ответил.  Он смотрел на нее, пытаясь уловить, в какой момент она перестала быть просто собеседницей. — Скажите, — произнёс он после короткой паузы, — вы ведь интересуетесь историей? — Иногда, — ответила она. — Особенно той, что прячут в зеркалах. — В зеркалах? — История любит отражаться, — сказала она. — В каждом столетии мы ищем те же лица. Только имена меняются. Ватсон откинулся на спинку стула. — Поэтично. Хотя, как врач, я бы сказал — это скорее свойство человеческой памяти, чем самой истории. Холмс чуть подался вперёд. — Любопытная метафора. И весьма точная. — Метафора? — переспросила она, — разве? Её глаза блеснули, и в тот миг время будто дрогнуло: звуки кафе приглушились, дождь за стеклом стал падать медленнее. Ватсон поймал себя на том, что невольно перестал дышать — ощущение было странным, как перед грозой. — Всё это слишком… театрально, — сказал Холмс, стараясь вернуть себе логический тон. — Лувр, портреты, дождь, исчезновение. Слишком выверено, чтобы быть случайным. — А вы верите в случайности, мистер Холмс? Он усмехнулся. — Я в них живу. Просто иногда они принимают чересчур правильную форму. — И всё же иногда — именно правильная форма и является ответом, — ответила она тихо. В этот момент в голове Холмса вспыхнуло слово — не мысль, а отблеск света: Версаль. Он не произнёс это сразу, но ощущение нарастало — как звенящий тон, который не слышит никто, кроме тебя. — Что-то не так? — спросила Вера. — Наоборот, — ответил он.  — Слишком правильно. Он посмотрел на неё прямо. — Все линии ведут не сюда. Лувр — лишь отголосок. Источник — там, где всё началось. Версаль. Она побледнела. — Версаль… вы уверены? — Абсолютно, — сказал он. Ватсон вмешался: — Шерлок, ты хочешь сказать, что ограбление и исчезновение… связаны с той старой историей, с Бурбонами? — Не исключено, — ответил Холмс, не отводя взгляда от Веры.  — И возможно, ключ не в том, кто украл, а зачем. Она отвела глаза к окну. — Версаль — место, где слишком много зеркал, — сказала она.  — Осторожнее, мистер Холмс. Иногда отражение смотрит в ответ. — Иногда именно там и скрывается истина, — отозвался он. *** Лорд Уильямс вернулся бесшумно, точно тень. Она, лишь завидев его, отставила чашку в сторону и встала, поравнявшись с ним.  Он, чуть приобняв ее за талию, взял с вешалки ее пальто, и, точно достопочтенный джентльмен, надел его на нее. Холм оценил ее реакцию;  казалось, она была привыкшей к таким проявлениям этикета, хотя, не каждая современная женщина в его понимании восприняла бы подобные ухаживания. — Готовы ехать? — спросил он, будто всё происходящее было частью заранее спланированного маршрута. — Да, — ответил Холмс.  — В Версаль. — Вы уверены, мистер Холмс? — ровным тоном произнёс лорд Уильямс, покосившись на Веру. — Абсолютно. Лорд Уильямс кивнул и, вновь взглянув на Веру, тихо добавил: — Иногда дорога к ответу слишком заросла мхом, чтобы по ней идти. Но, видимо, вы уже на нее ступили… *** Позже, в отеле, когда доктор Ватсон молча наливал себе бренди, Холмс стоял у зеркала, пристально вглядываясь в собственное отражение, и поймав себя на том, что постоянно прокручивает в голове ту фразу Вероники, которая так метко сравнила историю с зеркалами.  Его мозг, настроенный исключительно на рациональность, подсказывал ему: в этом случае нужно отмести эту привычку и искать интуитивно, точно гончая, которая взяла след… — Всё ещё считаешь, что мы имеем дело с простым ограблением? — спросил тем временем доктор Ватсон. — Нет, — ответил Холмс. — Слишком много совпадений. Слишком много… зеркал. Он приподнял подбородок, всматриваясь в отражение. — Иногда я думаю, что мы не расследуем преступление, а повторяем его. Ватсон нахмурился. — Повторяем? — Да, Джон. Как будто всё это уже было — просто не с нами. Помнишь, тот момент в кафе… Когда время точно затормозило? Или мне одному это показалось? Ватсон вздохнул, глядя на друга: — Знаешь, иногда я начинаю скучать по простым делам — с револьвером, кровью и мотивом. Холмс усмехнулся. — Осторожнее, доктор Ватсон. Иногда мотивом может быть само время.