Ничейная земля: любить вопреки

С утра удаётся выскользнуть из постели раньше Виктора, хотя обычно тот встаёт ещё раньше меня, чтобы пробежать кружочек-другой вокруг отеля и обойти округу в поисках трупиков или чего пострашнее. Однако сегодня встаю с первыми лучами солнца, которые вижу лишь когда проскальзываю в свой номер. Быстренько переодеваюсь в одежду, которую носила вчера, не надевая разве что горчичный жакет, и собираю волосы в хвост. Спускаюсь на нулевой этаж и захожу за стойку регистрации, отпуская Марка восвояси; сверяю разные записи, вычёркивая неактуальные, и кладу список занявших номера на самый верх, чтобы обновить его сразу после завтрака. В задумчивости присаживаюсь на стульчик, мыслями возвращаясь к Пингвину и отношениям, которые между нами сложились. Получается, нам теперь негде брать патроны. А если учесть, как эта птичка любит беситься, то мои теплицы и ферма в большой опасности. С другой стороны, станет ли он этим заниматься и тратить лишние силы? В конце концов, еды-то у него теперь не будет много, значит, и энергии тоже. Удручённо вздыхаю, вслушиваясь в царящую утреннюю тишину, и жду, когда спустится Виктор — он ведь обещал отвести меня на завтрак за ручку. Я уже одетая, причёсанная и даже сделавшая небольшое дело. Остаётся только сидеть и скучать. Даже чертенята притихли… Спят что ли? Через некоторое время, когда люди по-прежнему отсутствуют (а, значит, спят в своих номерах), дверь, ведущая на лестницу, наконец открывается, и в коридор уверенной походкой выплывает Виктор. Улыбаюсь, склоняя голову, и наблюдаю за тем, как он прогулочным шагом приближается к стойке регистрации. Одет в чёрную футболку и такого же цвета штаны, на лице играет загадочная улыбка, и в каждом движении чувствуется лёгкость. — Ну наконец-то, я уже заждалась! — восклицаю, вскидывая руки, и тут же поднимаюсь с места. — Сейчас только шесть утра, — напоминает он, облокачиваясь о стойку. — Не так уж и поздно, чтобы кого-то ждать. — Но я-то тебя ждала, — обхожу стойку и останавливаюсь прямо перед ним. — Я готова идти на завтрак, — подаю ему руку, многозначительно смотря прямо в глаза. Виктор усмехается, качая головой. — Я ценю, что ты помнишь о наших планах, — он нежно берёт меня за руку и тянет почему-то в сторону выхода, а не зала. — Предугадывая твой вопрос: мы идём на кухню, всё равно там сейчас никого нет. Довольно улыбаюсь, послушно идя за ним и не выпуская своей руки из его. Поворачиваем направо и проходим в небольшой коридор. Весь путь от стойки до кухни прожигаю взглядом дыру в затылке Виктора, мысленно споря с самой собой, почувствует ли он это. Увы, он лишь молча толкает дверь на кухню и пропускает меня вперёд. — Что ты будешь готовить? — с интересом спрашиваю, разворачиваясь к нему. — У тебя есть какой-нибудь особенный рецепт завтрака? — В городе, где кончаются ресурсы? Конечно! — отвечает с такой интонацией, что я не понимаю, шутит он или говорит всерьёз. — Омлет и тосты, — поясняет, и я радостно поднимаю брови. — Я никогда не ела их вместе. Делай, — одобряю и становлюсь в сторонку, чтобы не мешать. — Слушаюсь и повинуюсь, — усмехается Виктор, открывая холодильник. — Ты, кстати, знала, что спишь посередине кровати и забираешь себе всё одеяло? — буднично спрашивает, доставая необходимые для завтрака ингредиенты и выкладывая их на стол. — Ты ведь шутишь, да? — удивлённо замерев, спрашиваю и получаю отрицательный ответ. — А это с непривычки! — возмущённо оправдываюсь, скрещивая руки на груди. — В моём номере кровать больше, поэтому я привыкла, что можно спокойно раскинуть руки и ноги и никого не задеть… — Хорошо-хорошо, — с улыбкой произносит Виктор, не отвлекаясь от приготовления завтрака. — Просто поинтересовался, знала ли ты о такой… особенности. Теперь знаешь, — тяжело вздыхаю, качая головой. — За ночь не передумала убивать Пингвина? — Nei! — довольно восклицаю, широко улыбнувшись. — Но делать с патронами что-то нужно, — уже обречённо произношу я, вмиг мрачнея. — У нас их достаточно, но если птичка начнёт нападать на нашу территорию, то придётся отбиваться. Тратить пульки. Они закончатся. Мы останемся без обороны… Хотя есть, конечно, ножики, но они ведь хороши только в ближнем бою, — задумываюсь, прикладывая палец к подбородку, а через секунду радостно восклицаю: — Jeg har en ide! Патроны должны быть у Барбары, она ведь каким-то образом прогоняет непрошенных мужчин со своей территории. Можно попробовать договориться с ней, что думаешь? — Ты спрашиваешь чьё-то мнение? — с театральным удивлением спрашивает Виктор, на секунду переставая готовить завтрак и поворачивая голову ко мне. — Я польщён! — признательно кивает и возвращается к своему занятию. — Идея неплохая, и в случае провала ты ничем не рискуешь. Тем более у вас общий враг… — Вот и я о том же! Отлично, значит, прямо сейчас и схожу к ней… — После завтрака. — Ну то есть да, после завтрака наведаюсь к ней с интересным предложением. Может заодно и обсудим план по уничтожению одной назойливой птички, — злобно хихикаю, предвкушая, как самый наглый подлец Готэма наконец-то получит по заслугам. Но сначала, конечно же, завтрак. Спокойно проведя время с Виктором, делаю обход, проверяя каждый номер и обновляя собственные записи насчёт постояльцев. К сожалению, пока я была в больнице, никто не удосужился вести списки, поэтому для меня становится шоком, что практически половина номеров оказываются свободными. Теперь становится понятно, почему и в самом отеле я не встречаю толпы. Видимо, некоторые предпочли уйти в Убежище, остатки которого частично восстановили. После обхода номеров с большим энтузиазмом бегу в свой, чтобы накинуть горчичный жакет, припрятать пару ножиков на всякий случай и кивнуть собственному отражению в зеркале, пообещав, что всё пройдёт хорошо. Настроившись на лучшее, покидаю отель. К Барбаре иду пешком, потому что тратить бензин без повода не входит в мои планы — он и так безбожно кончается, а ведь иногда приходится возить то, что в руках не унесёшь. Нахожу плюсы в утренней прогулке: солнце всё же пробивается сквозь облака, немного грея, а лёгкий ветерок приятно обдувает лицо, так что если прикрыть глаза, то можно подумать, что это даже не Готэм, а какое-нибудь славное местечко. Вот только глаза нужно держать открытыми, чтобы не напороться на опасного типа или банально не споткнуться о труп. Область города, которую контролирует Барбара, находится не так далеко от мэрии Пингвина, севернее полицейского участка и чуть западнее моей территории; если посмотреть по карте, она заняла райончик практически в самом центре Готэма. Её территория не такая уж и большая (кажется, она ограничивается клубом и парочкой многоэтажек), зато хорошо охраняемая. Ночной клуб «Сирены», ранее когда-то бывший заведением Пингвина «Айсберг Лаунж», а теперь являющийся входом на территорию Барбары, встречает весьма недружелюбно. Вокруг — ни души, даже никакой охраны, однако на входе красуется гигантское светлое полотно, на котором кровью написано заглавными буквами: «Территория Сирен, никаких мужчин», а по бокам от этой красноречивой надписи висят привязанные к колоннам мужчины, судя по засохшей крови и нелицеприятным дырах в их груди, давно мёртвые. Гостеприимненько! Повезло, что я женщина! Осторожно поднимаюсь по ступенькам и, оказавшись на крыльце, подхожу к колоннам, чтобы рассмотреть трупики мужчин. Затем ещё раз оглядываю полотно с предупреждающей надписью, мысленно восхищаясь: надо придумать что-то такое же для своего отеля, а то у меня только мёртвые тела висят на заборе — как выяснилось, не я одна так делаю. В нерешительности подхожу к высокой чёрной двустворчатой двери и стучусь. Ожидаю, прислушиваясь к звукам и пытаясь понять, что меня сейчас может ожидать; у Барбары я ни разу не была, поэтому непонятно, как она может отнестись к незваным гостям. С другой стороны, я же не мужчина! Убить не должны… Дверь резко распахивается, и первое, что замечаю, — нацеленное на меня дуло пистолета. Перевожу взгляд на меня встречающую и сталкиваюсь с враждебными светло-голубыми глазами Барбары. — Я с предложением, — говорю вместо приветствия, неуверенно поднимая руки в мирном жесте. Она недовольно вздыхает, однако пистолет убирает и кивает головой, имея в виду, чтобы я зашла внутрь. Неловко улыбаюсь и прохожу за ней, слыша звук закрывающейся двери, на который даже не обращаю внимания, потому что слишком увлечена рассматриванием интерьера: пока что выглядит всё сдержанно — приглушённый свет, чёрные стены, пол из тёмного мрамора и незамысловатые две картины по бокам от входа, который обрамляют алые шторы, наверняка скрывающие что-то интересное. Барбара не ждёт, пока наслажусь интерьером, и первая проходит в зал, и я торопливо следую за ней, входя в просторное помещение, которое в дневном свете выглядит достаточно… обыденно. Шестиугольная барная стойка, к которой мы и направляемся, стоит в самом конце, поэтому по пути мне удаётся чуть лучше рассмотреть обстановку: роскошные чёрные диваны по бокам, длинная стойка посередине зала со множеством искусственных маленьких свеч и металлическим большим подносом для напитков во главе, прозрачные небольшие столики и свободные проходы. Наверняка ночью, с большим количеством людей, это смотрится куда заманчивее. — Так и будешь молчать или всё-таки расскажешь мне о предложении? — без особого интереса задаёт вопрос Барбара, доходя до барной стойки и разворачиваясь ко мне. Не могу не окинуть восхищённым взглядом её одежду: чёрные туфли без излишеств, такого же цвета узкие строгие брюки и топ без бретелей, который, кажется, сделан из крокодильей кожи. На руках красуются кожаные перчатки без пальцев, своей некоторой грубостью создающие контраст с оголёнными хрупкими плечами Барбары, но имеющие прекрасную сочетаемость с изящно взъерошенными короткими светлыми волосами. — Да, точно… — киваю, отвлекаясь от наглого рассматривания наряда. — Подозреваю, у тебя есть патроны, а потому предлагаю обмен, где со своей стороны могу предложить еду, одежду и, возможно, лекарства. Ну и хирургическая помощь от меня в подарок, — растягиваю губы в улыбке, сцепляя руки в замок за спиной и взволнованно постукивая указательным пальцем. — Дай угадаю: ты прекратила обмен с Пингвином? — она вопросительно изгибает тонкую бровь, и я молча киваю в ответ. — Даже с тобой он не ужился, — злорадно усмехается она и заходит за барную стойку, откуда достаёт графин с водой и стакан. — Что он тебе сделал? — Мне не хватит пальцев рук, чтобы пересчитать, — наблюдаю за тем, как Барбара наливает воду и после отпивает глоток. — Моё терпение кончилось, когда из-за него умерла девочка, которая… — пытаюсь подобрать слова, чтобы как можно точнее донести ужас случившегося, но в итоге отмахиваюсь. — Мы с ней были близки. — Да, Пингвин любит убивать тех, кто дорог… — сочувствующе протягивает она, наверняка имея в виду свою возлюбленную, Табиту, которую он убил, когда сбили вертолёт с припасами. — Можешь пожаловаться на него, если хочешь. Я люблю, когда кто-то ненавидит Освальда. — Gudskjelov! — с облегчением восклицаю и быстренько усаживаюсь на барный стул. — Эта неуравновешенная птичка постоянно разрушает мои теплицы! — со злостью тыкаю указательным пальцем в барную стойку на каждое слово, словно это она во всём виновата. — У меня, конечно, есть люди, которые их охраняют, но они ведь не бессмертные. Да и не выставлять же мне целую группу, в конце-то концов! — Обстреливает, чтобы ты нуждалась в патронах для защиты? — уточняет Барбара, хитро прищурившись. Несколько раз киваю. — В его стиле, — усмехается, качая головой, и отпивает ещё пару глотков воды. — Сочувствую, но ничем помочь не могу, — вздыхает она, отставляя стакан на барную стойку, и я удивлённо округляю глаза, вызывая недовольный вздох со стороны. — Патроны у меня есть, но они все мне нужны, потому что, как ты могла заметить, брать мне их тоже не у кого. — Ну то есть совсем лишних не найдётся? — жалобно спрашиваю, на что Барбара сочувственно качает головой. — Det er ekkelt… — удручённо протягиваю я, складывая перед собой руки и устраивая на них голову. — И где мне взять эти патроны? — Говорят, если ищешь, то найдёшь, — усмехается она и, судя по звукам, берёт стакан с барной стойки. — Нет, мы с тобой, конечно, могли бы объединить наши районы… — заманчиво начинает она, и я резко выпрямляюсь, с безумным интересом смотря прямо ей в глаза. — Но при условии, что ты уберёшь всех мужчин со своей территории. — Я не могу, — расстроенно отвечаю. — Видишь? — улыбается она, как ни в чём не бывало. — Не могу никак помочь, извини, — пожимает она плечами. — А если… — замираю на секунду, раздумывая, стоит ли ей такое предлагать, — чисто гипотетически, я соберусь убивать Пингвина, можно ли рассчитывать на твою помощь? — хитро улыбаюсь, наверняка зная, что её это заинтересует. — У меня уже есть хорошие союзники. — Например? — с любопытством выгибает правую бровь, но я не спешу отвечать: всё-таки Барбара как раз и занимается собирательством и разумным применением информации, так что всё, что я сейчас говорю, может быть использовано против меня. С другой стороны, если все узнают о моих союзниках, то что они сделают? Вряд ли это плохо отразится на моей жизни. — Хорошо, не говори, — равнодушно пожимает плечами, всем своим видом показывая, что я упустила свой шанс. — То есть ты не согласна помогать мне в убийстве Освальда? Ну, чисто гипотетически, — она, довольно улыбаясь, качает головой, и я возмущённо вздыхаю. — Он убил Табиту! Разве это не повод отомстить? — её лицо вмиг становится серьёзным, и я мысленно ликую: рыбка клюнула. — Месть через убийство — плохая идея. Табби это доказала на своём примере, — с горечью произносит Барбара, опуская взгляд. — Но Пингвина можно убить и не из-за желания отомстить, — она поднимает голову и смотрит на меня с подозрительным прищуром. — Он ведь злодей, каких только поискать. Если Готэм восстановится, то Освальд снова начнёт всем досаждать, а разве нам это надо? — вижу сомнение в глазах Барбары и решаю, что пришло время для козыря. — Если станешь моей союзницей, я смогу сшить тебе такую одежду, какую только пожелаешь. У тебя ведь изумительный вкус, — выпрямляюсь, стараясь сдержать ликующую ухмылку. — Конец света не означает конец прекрасных нарядов. Она отворачивает от меня голову, хотя я улавливаю на её лице львиную долю сомнения и заинтересованности, словно ей хочется отказаться, но предложение слишком заманчиво. Наконец Барбара вновь поворачивается ко мне и тяжело вздыхает. — Ладно. Ты можешь рассчитывать на мою помощь, если соберёшься убивать Пингвина. Радостно хлопаю в ладоши от такого удачно сложившегося союза и улыбаюсь во все тридцать два, как если бы узнала, что все плохие люди разом исчезли с планеты. Под строгим взглядом Барбары немного успокаиваюсь, опускаю руки на барную стойку и немного убавляя уровень счастья. — В таком случае, если у тебя появится идея для прекрасного наряда, то ты знаешь к кому обращаться, — весело подмигиваю и, получив в ответ сдержанную улыбку, поднимаюсь с места. — Больше никаких предложений у меня нет, поэтому время ненадолго попрощаться. — О, кстати, Виктор Зсасз с тобой же? — ненароком спрашивает Барбара, и я настороженно киваю. — Тогда прости. Я чуть не лишила тебя хорошего головореза, — вопросительно изгибаю бровь, мысленно требуя пояснений. — Это я дала Джиму наводку, по которой они вышли на Виктора, когда искали подрывателя Убежища, — от её слов у меня непроизвольно открывается рот. — Но я не знала, что там будет именно Зсасз и что он на самом деле не виноват во взрыве, — пожимает она плечами, состроив невинное выражение лица. — Ну… — задумчиво протягиваю, осмысливая полученную информацию, — в любом случае это в прошлом. Виктор жив, виновный… найден? — уточняю, и Барбара кивает. — Ну вот! Так что и прощать мне тебя не за что, — без лицемерия говорю и хочу уже развернуться, но останавливаюсь. Я умру, если не спрошу. — А этот топ, — указываю на её одежду, и она удивлённо кидает на неё взгляд, — он из крокодильей кожи, так? — Так, — всё ещё не понимая смены темы, отвечает она. — А что? — Просто красиво смотрится, — делаю искренний комплимент. — Я бы хотела себе такой же, вот только вряд ли управлюсь с этим материалом, даже если найду его, — вслух рассуждаю, заметно грустнея. — Думаешь, тебе пойдёт? Этот материал достаточно грубый, а ты… — она обходит барную стойку и приближается ко мне, касается пальцами подбородка и внимательно рассматривает лицо в течение нескольких секунд. — Мягкая. Не назову твоё личико милым, но в нём точно нет жёсткости. Собственно, твой стиль одежды тебе подходит идеально, — обворожительно улыбаясь, заключает она и отходит от меня на шаг. — О, ну… спасибо! Теперь будет не так обидно, что не смогу сделать такой топ, — замолкаю, вроде бы исчерпав темы для разговора. — Ну, я пойду! — Да, конечно. Не смею тебя задерживать. Улыбаюсь на прощание и покидаю клуб Барбары в приподнятом настроении.

***

Уже вечереет. Вернее, сейчас именно вечер. Поздний. Солнце давно опустилось за горизонт, и теперь небо с каждой минутой становится всё темнее и темнее. Все какие были птицы перестали петь. По отелю постояльцы давно уже не ходят, предпочтя закрыться в своих номерах и спать. Марк, не изменяя традиции, охраняет нулевой этаж, контролируя, чтобы никто подозрительный не прошёл мимо. А Виктора всё нет и нет. Куда делся? Непонятно. Мне сказали, что ушёл проверять прилежащие к нам территории, но что-то долго он их проверяет. Неужто случилось что-то? С беспокойством на душе выхожу на улицу, принимаясь нарезать круги по территории отеля, скрестив руки на груди. Смотрю на ворота — никого. Кидаю второй взгляд — снова никого. И на третий тоже. А вот на тридцать второй — Виктор! — Ты где ходил? — спрашиваю в куда более мягкой формулировке, чем планировала. Виктор, виновато улыбаясь, подходит ко мне и коротко целует в губы, сразу же перекрывая моё возмущение удивлением и… ещё чем-то приятным. — Проверял округу, не сердись, — обходит меня и направляется в отель, и я реагирую лишь через секунду, подбегая к нему. — Хотел ночью патрулировать, но, боюсь, ты была бы против. — Naturligvis! — Понятия не имею, что это значит, но уверен, что ты против моего ночного патруля, — спокойно комментирует Виктор и, дойдя до самого здания, по-джентльменски открывает дверь, пропуская меня. — После вас, прекрасная Герда, — улыбается, как чеширский кот, и я раздражённо вздыхаю, понимая, что его присутствие в любом случае убавляет мою злость. — Я опять буду спать с тобой, ясно? — заявляю голосом, не принимающим отказов, и захожу в отель. — И мне всё равно, что я забираю у тебя одеяло или… — Прекрасно, я не против, — неожиданно оказавшись прямо рядом со мной, Виктор произносит это прямо над ухом, а потом быстро ускользает вперёд и вскоре скрывается в коридоре, ведущему к лестнице. Не спешу следовать за ним, вместо этого остановившись посреди холла и скрестив руки на груди. Всё ещё смотрю в сторону поворота, думая, как я вообще должна реагировать на такое его загадочное поведение: то ли злиться, ведь он заставил меня тревожиться, то ли радоваться, потому что, судя по его состоянию, всё в порядке. Испытываю что-то между. Хочется хорошенько ударить его в плечо и поцеловать. «Любишь пожёстче?» В изумлении распахиваю глаза, совершенно не ожидав, что чертенята ляпнут… такое! Да идите вы знаете куда?! От меня подальше! Встряхиваю головой и начинаю двигаться по направлению к своему номеру, всем сердцем надеясь, что назойливые уродцы останутся на нулевом этаже, даровав мне покой и тишину. И за весь путь до триста десятого действительно никто не осмеливается и слова пискнуть. То-то же! В своём номере быстро переодеваюсь в пижаму, душ не принимаю, потому что, пока ждала Виктора, сделала это раза три, если не четыре, и даже без стука захожу в триста первый. Слышу шуршание воды, доносящееся из ванной комнаты, и спокойно прохожу мимо, к кровати. Заботливо расстилаю её и красиво укладываю одеяло, а после сажусь в кресло, стоящее в углу, и закидываю ногу на ногу, тут же начиная покачивать стопой в ожидании опоздавшего и истратившего парочку моих нервных клеток. Когда Виктор наконец выходит из ванной комнаты, то даже не удивляется моему присутствию: лишь смотрит на меня с теплотой во взгляде и хочет уже пройти к постели, но я его останавливаю, быстро вскакивая с кресла и подбегая к нему. — Ты даже не удивился, что я уже пришла сюда? — всё-таки интересуюсь этим. — Я бы не удивился, если бы пришёл, а ты бы здесь уже спала, — улыбается так, словно забавляется. — Ну и я слышал, как ты вошла в номер. Двери здесь тяжёлые, ты часто ими хлопаешь. — Так и знала, что ты просто услышал меня! — победно восклицаю и резко меняю тему: — Я договорилась с Барбарой об объединении против Пингвина, представляешь? Она согласилась помочь его убить. Если я решусь, конечно, — добавляю, заметив, что Виктор хочет возразить. — Решила всех на свою сторону переманить, чтобы выжить Пингвина отсюда? Боюсь, не получится. — Вообще-то я об этом даже не думала, но теперь… — И не думай: себе же дороже. Пугало точно не согласится на объединение, ему в своей обители страха прекрасно живётся и до внешнего мира нет никакого дела. Кто контролирует Центральный Готэмский парк, разросшийся до огромных размеров, мы даже не знаем, — приводит разумные аргументы, но мне на них всё равно, потому что я уже загорелась идеей об объединении со всеми против Пингвина. — Мне кажется, там Айви Пеппер. Ну та, которая из людей растения делала, помнишь? Мне так нравилось наблюдать за новостями о ней… — мечтательно протягиваю я. — Такие необычные события устраивала, наверняка у неё была великая цель! — События? — с весёлым удивлением переспрашивает Виктор. — Тогда я тоже устраивал события, когда устранял кандидатов в мэры. Буду знать, как это называется, — он явно сдерживает смех. — Ну Виктор! — обиженно восклицаю и больше ничего не говорю, желая уже лечь спать, но мне не дают и шагу сделать, потому что притягивают к себе, обнимая. — Прости. Больше не буду, — он с нежностью проводит по моим волосам, которые я забыла заплести в косу. — Лучше бы поцеловал… — с притворным недовольством бормочу, театрально отводя взгляд в сторону. Кто бы сомневался, что моё желание тут же исполнят: Виктор, коснувшись моего подбородка, одним пальцем поворачивает к себе и оставляет на губах лёгкий поцелуй, а я отвечаю на него уже более требовательно, показывая, что одним поцелуем дело не кончится. Мне нужно больше. Нужно, чтобы смогла доказать самой себе, что я, что мы способны на большее. Что прошлое осталось в прошлом. Всеми силами намекаю на это «большее», уже касаясь края его футболки и вместе с тем не отрываясь от его губ. От своей настойчивости, кажется, теряю ощущение окружающего пространства, потому что всё, что сейчас есть, — тело Виктора и тело моё, обязанные сегодня соприкоснуться. Это жизненно необходимо. Всё больше и больше проваливаюсь в страстный сумбур, ощущая, как бешено колотится сердце, отдавая куда-то в горло и перекрывая все звуки вокруг. На миг приходится оторваться от Виктора, чтобы сцепить с него успевшую мне надоесть футболку, а дальше — очередной поцелуй. Трепет сердца уже не кажется приятным, теперь он выталкивает на поверхность тревогу, подначивая овладеть мною. И она овладевает, когда пальцы Виктора, забравшиеся под футболку, касаются спины: в эту секунду меня словно током прошибает, и никаких приятных ощущений уже и в помине не остаётся. Отгоняю его от себя и сама делаю шаг назад, сталкиваясь со стоящим позади комодом. — Герда, всё… — Конечно, нет! — со злостью восклицаю, даже не давая Виктору договорить. — Оденься, for Guds skyld! — прикладываю пальцы к переносице, прикрывая глаза, и пытаюсь унять дрожь раздражения. — Etter alle disse årene... — горько усмехаюсь, качая головой, и отворачиваюсь от Виктора к комоду, опираясь о него обеими руками. — Og de kontrollerer meg fortsatt… — с отвращением шепчу сквозь зубы. — Jeg hater det! — со злостью смахиваю с комода какую-то вещь, даже не поинтересовавшись, что это. — Давай успокоимся… — растерянно начинает Виктор и касается моего плеча, но я с раздражением стряхиваю с себя его руку. «Ну что, будем рассказывать?» Ударяю ладонями по комоду, желая, чтобы вместо деревянной поверхности оказались макушки чертенят, и разворачиваюсь к ничего не понимающему Виктору, с возмущением на того смотря. Однако увидев искреннюю тревогу в его глазах, вместо злости чувствую… отчаяние. Такое гадкое, такое слизкое, что хочется расплакаться, разбить себе голову и умереть. — Я не могу… — обессиленно качаю головой и отвожу взгляд на стену. — Я думала, что всё это осталось в прошлом, но… — так и не завершаю фразу, вместо этого закрывая лицо руками и опуская голову, чтобы суметь сдержать непрошенные эмоции. — Герда, я хочу тебя спросить о чём-то важном, — крайне осторожно произносит Виктор, и сердце испуганно сжимается, потому что я прекрасно понимаю, какой вопрос сейчас последует. — Если я не прав, то, пожалуйста, прости, — делает задумчивую паузу, а я по-прежнему не убираю рук от лица, уже внутренне сгорев со стыда и отвращения к себе. — Но некоторые… ситуации, твои реакции и высказывания наталкивают меня на эту мысль. Герда, — говорит так мягко и тихо, что на мгновение все мерзкие чувства заглушаются, но лишь на мгновение, — ты подвергалась сексуальному насилию? Сердце пропускает удар. Вот и всё. Он догадался. Это конец всему: нашим несложившимся отношениям, моим тщетным попыткам построить что-то нормальное, моей жизни в целом… Я разрушена. Моё прошлое начинают раскапывать, рассверливать, вырывать из наглухо забитых дверей под десятью замками, и я не могу этому помешать. — Да, — нахожу в себе силы ответить и убираю руки от лица, но голову так и не поднимаю, вместо этого обхватывая себя за плечи, наивно полагая, что это защитит меня от всех гадких ощущений на душе. Я не хочу смотреть на Виктора, не хочу видеть его эмоции. Хочу неизвестности. Неизвестность не пугает. — Это… — в его голосе слышу потрясение, хотя он и старается его спрятать, — было один раз? — Это длилось четыре года, пока мне не исполнилось восемнадцать, — неожиданно для себя произношу без колебаний и поднимаю взгляд на Виктора, лицо которого побледнело, а глаза теперь отблёскивают от скопившихся слёз. — Теперь ты знаешь, — криво улыбаюсь, пытаясь делать вид, что всё нормально. — Доброй ночи. Выпрямляюсь и почти уже делаю шаг в сторону, чтобы выйти из этого номера, закрыться в своём и прорыдать всю оставшуюся жизнь, там и умерев, но Виктор мягко останавливает меня за плечо. Сглатываю, надеясь, что он не начнёт сейчас расспрашивать об этом, потому что иначе не смогу сдержать себя в руках и окончательно расклеюсь. А это никому не надо. В первую очередь мне. Мне нравился тот беспроблемный мир, в котором жила последние годы, и я не хочу, чтобы кто-то разрушал эту безопасную иллюзию. — Герда, — он касается и второго моего плеча и осторожно возвращает меня обратно к комоду. Не решаюсь взглянуть на него, вместо этого взглядом сталкиваясь с его чёрной футболкой. — То, что ты сказала… — потрясённо начинает он, но делает паузу. — Я не знал… Прости меня, — осторожно поднимаю голову, смотря на него с удивлением: в его взгляде читаются боль и понимание, сочувствие и тревога, отчаяние и ужас. — Я не хотел напоминать тебе об этом или… — Всё нормально, я ведь сама настояла на… — показываю пальцем то на него, то на меня, — чём-то большем, чем просто поцелуй, — чувствуя подступающие слёзы, отвожу от него взгляд. — Можно тебя обнять? — аккуратно спрашивает Виктор, и я вместо ответа сама подаюсь вперёд, вцепляясь пальцами в его футболку и прижимаясь лицом к плечу. Тут же он обнимает меня так бережливо, словно боится сделать что-то не так. — Могу представить, как тебе тяжело, но хочу, чтобы ты знала, что можешь рассказать мне обо всём, и я поддержу тебя. — И ты меня не осудишь? — с замиранием сердца спрашиваю, сильнее сжимая ткань. — Нет, Герда, — твёрдо отвечает он, и в его голосе совершенно нет фальши. — И поверишь всему, о чём я расскажу? — Почему ты спрашиваешь? — кажется, искренне не понимает он. — Я доверяю тебе, Герда, и, конечно, верю. — А вот раньше мне никто не верил, — отстраняюсь от него. — Можешь убрать руки? — осторожно прошу, чувствуя, как от волнения сердце стучит так сильно, что виски пульсируют. Виктор, с тревогой глядя на меня, убирает руки. — Спасибо, — тихо благодарю и отхожу от него к креслу. — Я не хочу рассказывать тебе обо всём, пока ты меня обнимаешь. Потому что не хочу, чтобы ты хоть как-то переплетался с моим прошлым, — объясняю и медленно сажусь в кресло, подтягиваю к себе колени и обхватываю их руками. — Можешь, пожалуйста, присесть? — Конечно. Как тебе комфортнее, — тут же отзывается он и присаживается на кровать. — Если ты не готова, можешь не рассказывать… — Нет-нет, я расскажу, — торопливо перебиваю его и на несколько секунд замолкаю, не зная, с чего начать. — Наверное, стоит рассказать всё с самого начала. Это важно. Ты потом… поймёшь, — обещаю, чувствуя, как паника охватывает грудную клетку. Делаю вдох и убеждаю себя, что ничего страшного сейчас не происходит. Мне нечего бояться, со мной Виктор. Он не осудит. — Ты ведь знаешь, что я родилась не в Готэме. — Знаю, — настороженно подтверждает он, видимо, не понимая, чего ожидать. — Первые годы жизни я жила в Норвегии. С родителями, — устремляю взгляд на тёмно-алый пол, потому что он успокаивает. — Кое-что произошло. Очень плохое. Это случилось в один из обычных дней. Мама привела меня домой из детского сада, папа к тому времени приготовил ужин, мы поели. Поговорили, — хмурюсь, пытаясь вспомнить детали, которые время от времени ускользают. — Иногда мне трудно восстановить тот день в памяти секунда за секундой… Сейчас я не помню, что делала перед сном, но помню, что увидела, когда проснулась. И от чего проснулась, — делаю паузу, испуганно сглатывая и сильнее сжимая собственные руки, которыми притягиваю к себе ноги. — Был грохот, спросонья я не поняла, что это было, но сейчас мне кажется, что в тот момент застрелили моего отца, — закрываю глаза и делаю глубокий вдох, не разрешая себе вернуться в то состояние, в котором была пару десятков лет назад. — Тебе принести воды? — настороженно спрашивает Виктор. — Не нужно, — мотаю головой, — и не перебивай меня, — открываю глаза, вновь смотря на тёмный пол. — Какой-то неизвестный мужчина вошёл в комнату и выволок меня в коридор. Оттуда я увидела отца. Он лежал на кухне, его тело было в крови, а рядом отирался второй мужчина, — произношу без единой эмоции, не останавливаясь, чтобы не дать себе и шанса провалиться в тот день. — Я звала его, но он не шевелился. Дверь, ведущая на задний двор, была приоткрыта, и я побежала туда, потому что беспокоилась о маме. Она лежала на переднем дворе, её тело несильно замело снегом — тогда была метель — и вокруг тоже была кровь. Тогда я попробовала потянуть её в дом, но, конечно, ничего не получилось, — по щеке скатывается слеза, но я и не думаю останавливаться. — Я выбилась из лап одного из мужчин и побежала звать на помощь. Не добежала, но соседка уже меня заметила. Скатывается уже вторая слеза, и я, моргнув, вытираю её с щеки, ненадолго прерывая свой рассказ, однако по-прежнему невидяще смотря в пол. — На следующий день я заболела, — продолжаю, вновь найдя в себе силы избавиться от показа мешающих эмоций. Даже сердцебиение замедляется до нормального. — Соседка ухаживала за мной. А потом объявился Айзек, — на миг внутри всё яростно вспыхивает, но я быстро сдерживаю этот порыв. — Это брат мамы. С того момента начался… — поджимаю губы и качаю головой. Как это вообще можно назвать? Кошмар, ужас? Ад? — С этого момента началась кромешная тьма. Глубоко вздыхаю, понимая, что подхожу к самой тяжёлой части своего рассказа. Нервно меняю положение тела, глубже садясь в кресло, но уже не обхватываю колени руками, а просто сгибаю ноги так, чтобы они не свисали, пальцами же сразу с тревогой вцепляюсь в край футболки. — Я не буду рассказывать тебе это в подробностях, — отказываюсь, качая головой, и перевожу взгляд на лампу, стоящую на прикроватной тумбе. — В четырнадцать лет я узнала, что Айзек убил моих родителей: он проговорился об этом по телефону. Пошла в полицию, но там надо мной лишь посмеялись, потому что дядя, оказывается, с ними дружил, — отчаяние, в тот момент охватившее меня, стучится наружу, но я упорно сосредотачиваюсь на лампе как взглядом, так и мыслями. — После того дня, примерно через неделю, его друг, Кристофер, пришёл к нам домой. И зашёл он в мою комнату. И… — от ужаса замираю: мне вновь кажется, что его руки исследуют моё тело, что его мерзкие губы касаются моей кожи, что его отвратительное тело соприкасается с моим. — Он платил Айзеку за мои изнасилования! — со злостью восклицаю, не сдерживая слёз. — А потом и Грэг, и Ллойд, и Алестер, и Мейсон! И мне никто не верил! Никто! Я рассказывала, а они заставляли меня испытывать ещё большее отвращение к себе и стыд! И никто не верил! Я была одна! Крик обрывается слезами, и я, сжавшись в дрожащий комок, рыдаю, вовсе не обращая внимание ни на что. Воспоминания всплывают одно за другим, утягивая на дно и проворачивая все внутренности через мясорубку. Они скручивают, бьют, режут и разрывают. Вопят, орут, воют и визжат. А я не могу… не могу это всё вынести… только не снова… — Герда… — голос Виктора пробивается сквозь мясорубку чувств, его руки, обвивающие меня, становится спасительным кругом посреди океана режущих воспоминаний. — Всё закончилось, милая, — его шёпот громом раздаётся среди всех скручивающих мыслей, он их разгоняет прочь. — Я верю тебе, слышишь? — проводит рукой по волосам, затем ещё раз и ещё. — И ты не будешь одна, я буду с тобой, — он прижимает меня к себе ещё крепче, и я чувствую, как отчаянно трепыхается его сердце. — Что бы ни случилось… — его успокаивающий голос окончательно закрепляется на подкорке, и воспоминания меркнут, но шепчут о возвращении. Они придут вновь. — Я всегда буду рядом. — Да… — рвано выдыхаю и отстраняюсь от него, жалобно всхлипывая. Виктор сидит на подлокотнике кресла. Поднимаю взгляд, сталкиваясь с его тёмными глазами, охваченными заботливой тревогой и сожалеющим желанием поддержать. На щеке замечаю мокрую дорожку. Это… от слёз? Если так, то насколько всё ужасно, что такая реакция даже у самого беспринципного наёмника-садиста? — Хочешь знать, как они умерли? — дрогнувшим голосом задаю вопрос, не моргая. Он медленно кивает, и тогда я опускаю взгляд на его руки. Нахожу те самые пять шрамов на предплечье и почти невесомо касаюсь их подушечками пальцев. Вновь смотрю на него, и в этот раз в его взгляде появляется болезненное изумление. Он переводит взгляд на шрамы, и тени на его лице становятся чернее, суровее, острее. — Это был твой заказ… — ужасающимся шёпотом озвучивает он то, что должна была сказать я. — Спасибо, — вытираю слёзы и сама обнимаю его, касаясь щекой его груди и слушая встревоженное сердцебиение. Через мгновение Виктор обнимает меня в ответ, прижимая к себе. — Ты помог мне… — Сейчас они бы так легко уже не отделались, — с мрачной, наводящей ужас интонацией тихо произносит он, не выпуская меня из безопасных объятий. — Но это уже не важно. Важна ты, Герда, — он окончательно переходит на шёпот. — И больше ничего.