Ничейная земля: любить вопреки

Придирчиво рассматриваю своё отражение в зеркале, не в состоянии определиться, идёт ли мне жакет с баской горчичного цвета: он вроде бы совершенно не контрастирует с моей светлой кожей и волосами, но в то же время словно сливается с моим телом, тем самым подчёркивая индивидуальность. В итоге махаю рукой на себя и быстро собираю волосы в высокий хвост, стараясь это сделать как можно аккуратнее, из-за чего причёска получается небрежной. Намереваюсь обуться и выйти из номера, как замечаю на собственных штанах глубокого тёплого коричневого цвета выпавший волос, который в смятении снимаю и всё-таки тороплюсь на выход из номера. Ножики! Возвращаюсь и хватаю с комода свои драгоценности, которые быстренько распихиваю по нужным местам — один ножик идёт в ботинок, другой — пока что за пояс, но чуть позже обязательно перекочует в рукав. Кидаю последний взгляд в зеркало, убеждаясь, что достаточно красиво вырядилась для предстоящих похорон (но сначала убийства) Пингвина, и наконец выхожу из номера. Быстрым шагом миную лестницу, нулевой этаж и уже бегом вырываюсь на улицу, но тут же замедляюсь, видя, что мой Виктор ещё не пришёл: во дворе стоит лишь мистер Фриз, со скучающим видом рассматривающий лавочку перед собой. Пока приближаюсь к нему, мысленно оцениваю удобство его одежды — поскольку он сейчас не в своём ледяном царстве, то ему пришлось надеть весьма необычный для нормальных людей костюм, чем-то напоминающий тот, что носят космонавты, только у этого нет скафандра, а бонусом возле лица мужчины вьётся морозный пар. Ну и в руках какая-то пушка, но это выглядит уже по-готэмски. — God morgen! — восклицаю, поравнявшись с мистером Фризом. Он приветственно кивает, слабо, но весьма искренне улыбаясь. — Виктор ещё не спускался? — уточняю на всякий случай и получаю отрицательный ответ. — Ты долго здесь стоишь? Не расплавишься? — с беспокойством спрашиваю, вызывая у собеседника усмешку, которая меня лишь смущает: я что-то не то сказала? — В этом костюме я могу находиться в тёплых местах примерно… — он отводит взгляд, наверняка делая подсчёты, и я, широко распахнув глаза и едва ли не раскрыв рот, жду результата, — вечность, — наконец выдаёт, миленько улыбаясь. — А, вон как! — киваю, чувствуя разочарование из-за несовпавших ожидания и реальности. — Logisk… — задумчиво бормочу себе под нос. — Что? — Ничего, — отмахиваюсь и разворачиваюсь к отелю, намереваясь пойти за другим, моим, Виктором, как тот сам появляется на крыльце. — Ну наконец-то! Мы вообще-то собираемся шальную птичку прихлопнуть, а ты время тянешь! — предъявляю ему претензию на весьма повышенном тоне и скрещиваю руки на груди. — Какая ты… — Виктор останавливается, осматривая меня с ног до головы и хмурясь, — жизнерадостная, — подбирает эпитет и, не давая что-либо ответить, берёт меня под руку, ведёт в сторону ворот. — Эта, как ты выразилась, шальная птичка никуда не улетит, так что поймать мы сможем её в любой момент. — Тем более он всегда находится в одном месте, что облегчает нашу задачу, — расслабленно добавляет второй, ледяной, Виктор. — Спешить некуда, он всё равно проиграет. На их замечания лишь закатываю глаза и быстрее направляюсь к машине, чувствуя, как все внутренности горят от предвкушения убийства загнанной в угол птички. Ему будет некуда бежать — в этот раз я не одна, так что никто не отнимет у меня оружие. Если потребуется, достану его с того света ради отмщения. Чем ближе мы находимся к обители зла, тем сильнее трепещет моё сердце, колотясь то сильно и быстро, то слабо и медленно. Думал, сможет меня сжить со свету! Ещё никому не удалось сломить Герду Йоргенсен… И теперь, когда мне всё стало понятным, никто не сможет заставить меня сбиться с пути. «Злые люди должны гореть!» Гореть… Неплохо, но со мной мистер Фриз, а не Светлячок, поэтому птички встретятся с заморозками. — Так, давайте ещё раз проговорим план действий, — поправляя хвост, произношу, когда мы останавливаемся недалеко от бывшей готэмской мэрии и выходим из машины. Оба Виктора не перебивают, внимательно слушая. — Вы идёте первыми, устраняете пингвинью охрану. Убиваете или просто обездвиживаете — мне без разницы… — Я бы заморозил… — вставляет мистер Фриз. — А я бы просто ранил, — хмыкает мой Виктор. — Не люблю убивать за бесплатно. — Как я сказала, мне без разницы! — приходится повысить голос, чтобы меня больше не перебивали. С укоризной смотрю сначала на ледяного Виктора, который, встретившись с моим взглядом, серьёзно кивает, а потом на моего Виктора, довольно чему-то улыбающегося. — Я в это время выжидаю, а затем стараюсь как-то незаметно подобраться к Пингвину, — достаю из-за пояса ножик, — и убиваю его, — демонстрирую острое лезвие, растягивая губы в триумфальной улыбке. — И это называется планом? — скептически протягивает мистер Фриз. — Зачем придумывать то, что всё равно пойдёт не так? — раздражённо бросаю в ответ, пряча ножик в рукаве жакета. — Если что у меня есть вы. Кто-нибудь из нас троих точно убьёт зазнавшуюся птичку, — просто пожимаю плечами, вызывая тяжёлый вздох со стороны моего Виктора. — Даже не думай выдвигать свои идеи! — кидаю на него грозный взгляд, и тот с усмешкой кивает, доставая оба пистолета из кобуры. — Можете начинать, — жестами показываю идти вперёд, и оба Виктора уходят. — Что бы без меня все делали… Жду, пока они отдалятся от меня на приличное расстояние, а затем потихоньку следую за ними и уже неподалёку от мэрии прячусь за грузовиком так, чтобы можно было контролировать ситуацию. Угол обзора позволяет видеть охрану и подбирающихся к ним двух Викторов; вернее, те не подбираются, а спокойно идут вперёд, словно им ничего не угрожает. И ладно мистер Фриз, но мой Виктор куда лезет-то?! Он ведь не неубиваемый! Когда раздаются первые выстрелы, полностью скрываюсь за грузовиком, чтобы в этот раз никакая пуля даже мимо не просвистела, а уж тем более не впилась бы мне в бок или, ещё хуже, в голову. Хватит с меня этих пуль, спасибо, надружилась! Краем глаза замечаю какое-то движение сбоку не так уж и далеко от меня и резко поворачиваю в ту сторону голову, замечая человека, скорее всего работающего на Пингвина (иначе зачем ему крутиться на его территории): в его руках дробовик, а сам он высматривает что-то вдалеке — кажется, его целью являются Викторы. А если он заметит меня, то мишенью стану я. Вот чёрт! Дробовик — не ножик, тут даже увернуться нельзя. Подловив нужный момент, когда тот отворачивается, тихонько отбегаю от одного грузовика и прячусь за соседним — благо их тут несколько штук. Через несколько секунд этот человечек оказывается на моём прежнем месте: по-моему, он решил обыскать всё вокруг мэрии. Чёрт, он умеет думать! Это не к добру… Приходится поиграть с ним в прятки: он оказывается с одной стороны грузовика, а я уже с другой. Бесшумно оббегаю этот незамысловатый транспорт, оказываясь позади мужчины. Выстрелы уже стихли, возле мэрии никого нет — можно ступать внутрь и убивать птичку, но не могу же я оставить этого здесь! Нет уж, нам неприятные сюрпризы в будущем не нужны, поэтому подгадываю идеальный момент и набрасываюсь на человечка со спины, вонзая лезвие ножика в его шею. — Тихо-тихо… — шепчу, вытаскивая из него нож. — Уверена, ты был плохим человеком, — и отпускаю его тело, которое тут же летит на землю. Смеряю взглядом расползающуюся лужу крови на асфальте и вздыхаю. — Не на того ты работал… Осмотревшись вокруг и никого не увидев, спокойно направляюсь прямо к главному входу мэрии, попутно рассматривая людей Пингвина: кто-то из них покрылся толстым слоем льда, замерев в неестественной позе, кто-то же, наоборот, живее всех живых, но с простреленной ногой; есть и те, кто лежит на земле без лужи крови вокруг себя и видимых ранений на теле — возможно, в отключке. Тревожно сдвигаю друг к другу брови и ускоряю шаг. Дверь в цитадель Освальда приоткрыта, позволяя оценить обстановку прямо с крыльца: до моего уха доносятся нервные причитания моей цели на сегодня, и я растягиваю губы в улыбке — если он нервничает, значит, загнан в угол. Толкаю двери, но не ступаю внутрь. Во всей роскоши мраморного зала с огромными окнами в пол царит птичье отчаяние: недалеко от входа валяются три тела, живые ли, мёртвые ли — мне неизвестно, а в центре бело-серого буйства стоит разгневанный Пингвин под прицелом обоих Викторов. Кокетливо машу ему рукой, приветствуя, и довольно улыбаюсь. — Давно не виделись, min kjære fiende! — добродушно восклицаю, проходя вперёд. — Как настроение, Освальд? — Да вот только что испортилось! — ядовито кидает он, кивая на меня. — Мне так приятно, что я влияю на твоё настроение, — прикладываю руку к сердцу, продолжая приближаться к нему. — Что может быть лучше, чем плохое настроение всеобщего обидчика? — пожимаю плечами. Наконец оказываюсь рядом с ним, крутя ножик в руках. — Сначала поговорим, или я сразу убью тебя? «Сразу!» — Я всё сказал тебе при последней нашей встрече, — с раздражённой улыбочкой отвечает Пингвин, и в его светло-зелёных глазах вижу чертенячий огонёк. — Вряд ли ты пришла за объединением… — Невероятная сообразительность, Освальд! — не удерживаюсь от сарказма. — Значит, конец? — уточняю напоследок. — Я тебя убью и буду жить спокойно? — касаюсь кончиком лезвия его бордового галстука, однако он отчего-то не спешит сопротивляться. Неужели есть запасной план? — О, нет, жить спокойно ты точно не будешь, — произносит, смеясь, и я чувствую подступающую злость. — Сейчас у тебя есть цель, думая о которой, ты испытываешь прилив эмоций, адреналин, вдохновение… А когда меня не станет, ты просто помрёшь со скуки, — с театральной грустью завершает Освальд, в некоторой степени вводя меня в замешательство. «Чего ждёшь? Заколи его раз и навсегда!» — Ты неисправим, — тяжело вздыхая, качаю головой, а затем вмиг сменяю эмоции. — Значит, тебя нужно убить, чтобы не мучались остальные! Радостно улыбаюсь и хочу уже перерезать ему горло, как сзади разносится крик, призывающий не двигаться, и я быстро, не успев даже подумать, оказываюсь за спиной Пингвина и подношу нож к его шее, не давая сбежать. Взгляд фокусируется на ворвавшихся в убийственную идиллию: это детектив Гордон и ещё трое полицейских, вскинувших пистолеты и нацелившиеся почему-то прямо на меня. Нет, вру, двое из них озаботились Викторами, которые тоже успели развернуться к незваным гостям и вскинуть своё оружие в ответ. Но это всё равно нечестно! Что они вообще здесь делают? Патрулируют остатки города, как обычно? — Герда, убери нож! — просит Гордон, однако его повелительный тон кажется недружелюбным, в отличие от внешнего вида: как и всегда, он в обыденном костюме, словно старая добрая полиция функционирует в живом Готэме. Только вот город уже полумёртвый, а полиция совершенно не имеет веса. — Джеймс Гордон, — начинаю претензионно, не шелохнувшись, — невежливо держать под прицелом человека и просить его убрать нож с горла ошалевшей птички! — Он того не стоит, — вообще не обращает внимание на мои слова, продолжая стоять на своём. — Ты не убийца и не хочешь ею стать, — таким убедительным тоном это произносит, что на секунду и правда решаюсь убрать нож. — Нет! — восклицаю, опомнившись, и ещё сильнее прижимаю лезвие к птичьей шее. — Он терроризирует меня, моих людей и мои владения. Из-за него гибнут те, кто мне близок! — зло выкрикиваю и чувствую, как к горлу подступает ком. — Если я его не убью, количество жертв будет увеличиваться. — В этом с тобой многие согласятся, — не отрицает Гордон, делая шаг вперёд. — Но разве смерть для него соразмерная расплата за содеянное? — заинтересованно щурюсь, ожидая продолжения. — Он совершил множество преступлений ещё до падения мостов, продолжал убивать и грабить после взрывов… — Джим, я вообще-то здесь! — нервно восклицает Пингвин, но я тут же встряхиваю его, напоминая о ножике возле его шеи. — Когда, — бывший детектив выделяет это слово особой интонацией, — Готэм восстановит связь с материком, Освальд предстанет перед судом и ответит за все преступления. — Вообще-то у меня были другие планы… — У тебя сейчас их вообще не будет, если не замолчишь! — яростно шиплю ему прямо на ухо, едва сдерживая себя, чтобы не вскрыть чужое горлышко в эту же секунду. — Джеймс, — сменяю гнев на милость, вежливо улыбаясь, — уверен ли, что мы восстановим связь с материком? Потому что, если ты не заметил, уже три месяца минуло! — Мы работаем над этим, — уклончиво отвечает он, вызывая у меня саркастический смешок. — Однажды это точно случится. Обещаю тебе и всем, кто это сейчас слышит. «Ты не будешь ждать!» А вот и нет! Я подожду! Во-первых, это того стоит. Во-вторых, не буду же прямо перед Гордоном кого-то убивать — в его глазах я всё ещё невинная гражданка павшего Готэма, пытающаяся восстановить наш общий мирок по крупицам… что в целом даже является чистейшей правдой. — Хорошо, — соглашаюсь и отталкиваю от себя Пингвина, после чего одёргиваю жакет. — Час расплаты откладывается, — смотрю, не моргая, прямо на великого уговорщика и краем глаза замечаю, как мой Виктор осторожно разворачивается и вопросительно-изумительно выгибает безволосую бровь. — А что касается тебя… — поворачиваюсь к Пингвину, лицо которого выражает только бешенство. — Ты больше не получишь от меня ни еды, ни одежды, ни медикаментов. Выживай в этом апокалипсисе сам. Как хочешь! — Тогда ты остаёшься без патронов! — с торжествующим оскалом ставит условия. — Да пожалуйста! — восклицаю, и лицо Пингвина вытягивается от удивления. — Что, не ожидал? — насмехаюсь, в театральном сожалении приподнимая брови. — Я-то без твоих патронов как-нибудь проживу, а вот где ты будешь доставать еду и остальные необходимые вещи… — не заканчиваю предложение, покачивая головой. Освальд в этот момент краснеет от злости: понимает, что проигрывает сейчас он, а не я, ведь у него были относительно нормальные отношения только со мной. — Всем спасибо за участие! — пожимаю плечами и, убрав ножик за пояс брюк, направляюсь к выходу из мэрии, попутно цепляя Викторов за локти и таща за собой. — Всего хорошего! — весело кричу на прощание. — А кто меня всю ночь убеждал, что нам нужно, цитирую, прибить эту самовлюблённую птичку? — с возмущением начинает мой Виктор, как только мы выходим на улицу. Закатываю глаза, раздражённо вздыхая. — Тебе хватило одного Гордона, чтобы передумать? — в изумлении спрашивает он, и мы все останавливаемся. Отпускаю обоих Викторов и поворачиваюсь к своему. — В его словах есть доля разума, — пожимаю плечами как ни в чём не бывало. — Тем более не буду же я убивать кого-то на глазах у полицейского, — многозначительно протягиваю, отводя взгляд на серое небо. — Вдруг и меня потом возьмутся судить, кто знает? — Значит, забываешь о мести? — насмешливо спрашивает он, и я перевожу на него возмущённый взгляд. — Значит, забываю, — язвительно шиплю, растягивая губы в улыбке. — Мистер Фриз, — поворачиваюсь к ледяному союзнику, — спасибо за содействие. Жаль, что в итоге птичку так и не прихлопнули, но я ценю готовность прийти мне на помощь, — тот учтиво кивает. — Напоминаю, если тебе будет нужна помощь со Светлячком или какая-либо другая — обращайся к нам. — Я пока думаю насчёт Светлячка, — загадочно улыбается мистер Фриз одними глазами, которые в пасмурную погоду превратились из ярко-синих в тёмные. — Было даже весело, — кивает он в сторону обледенелых трупов. — Ещё увидимся, — произносит напоследок, и я хочу уже спросить, не нужно ли его подбросить, как он, читая мои мысли, добавляет: — Дойду сам, не буду тратить ваш бензин. Лучезарно улыбаюсь и машу на прощание рукой. Выжидаю, когда он отдалится так, что я уже не буду видеть его белёсую макушку, и разворачиваюсь к своему Виктору. Взглядом натыкаюсь на его левое плечо и в непонимании хмурю брови — одежда как-то не так выглядит. — Что это? — строго спрашиваю и подхожу вплотную, касаясь его кожаной куртки и замечая на ней следы крови. — Тебя ранили? — Похоже на то, — легкомысленно отвечает Виктор, тоже смотря на порванную кожанку. — Не думаю, что это серьёзно. Даже не болит. Тяжело вздыхаю, не зная, от чего больше чувствую досаду: то ли от вновь порванной одежды, которую я уже устала чинить, то ли от того, что Виктора — моего Виктора! — ухитрились поранить, пусть и несильно. Потрясённо качаю головой и киваю в сторону машины. Рана раной, а хотя бы обработать её стоит. Поэтому мы отправляемся домой. В отеле первым делом говорю Виктору пройти в операционную, не забывая предупредить, чтобы снял обувь и присел на кушетку, стоящую прямо возле стены. Сама же сначала подхожу к стойке регистрации и вкратце рассказываю Марку о случившемся, сообщая, что теперь патроны нам брать неоткуда, так что стоит быть осторожными как никогда прежде. Он внимательно кивает и обещает распространить эту информацию, и я благодарю его, после чего направляюсь в операционную, по пути решая в скором времени наведаться к Барбаре — у той должны быть небольшие запасы пулек, может, поделится; как минимум, у нас общий враг. Открываю дверь в операционную и тут же вижу Виктора, сидящего на кушетке: он уже стянул с себя кожаную куртку и теперь озабоченно осматривает своё плечо, словно и правда что-то увидит через чёрную футболку с длинными рукавами. — Это тоже снимай, — киваю на его одежду и отворачиваюсь. Расстёгиваю жакет и вешаю его на крючок, снимаю невидимые пылинки со своей укороченной тёмно-синей футболки и вновь обращаю своё внимание на Виктора, который как раз откладывает мешающийся элемент одежды. — Издалека выглядит не так уж и плохо, — комментирую увиденную рану, а после подхожу ближе, придирчиво осматривая её: кровь не идёт, порез кажется неглубоким, длиной примерно в два дюйма. — Делов на минуту! Вытру кровь и обработаю рану антисептиком. — Это, наверное, последний меня ножом полоснул, — предполагает Виктор, и краем глаза замечаю, как он тянется к ране. — Не трогай! — строго восклицаю, и это срабатывает. — Ещё раз полезешь к ране грязными руками, я тебе пальцы оторву, — уже более спокойно добавляю, моя руки. — Очень мило. А ты прямо все оторвёшь? — беззаботно интересуется он, и я, выключив воду и стряхнув с рук капли, смотрю на него исподлобья. — Мне тогда стрелять неудобно будет, — жалобно корчит лицо, заставляя меня усмехнуться. — Тогда оторву пальцы только на одной руке, — снисходительно говорю, после чего достаю из шкафчика антисептик и обрабатываю им руки. — Ты правша? — Почти. Амбидекстр, — кивает так, словно я угадала. В ступоре останавливаюсь, удивлённо на него смотря. — А ты думала, каким образом я стреляю из двух пистолетов одновременно? — Всё просто: я не думала, — пожимаю плечами и набираю в небольшую ёмкость воды. — У меня складывается впечатление, что я совершенно ничего о тебе не знаю, — беру тряпочку и подхожу к Виктору. — Если ты скажешь, что на самом деле космонавт и летал в космос, то я поверю, — со смешком признаюсь, промокая тряпочку водой и принимаясь осторожно вытирать кровь с его плеча. — Вообще-то я юрист. — Смешно, — киваю, не веря, но подозрительное молчание Виктора заставляет меня остановиться и посмотреть в его полные серьёзности глаза. — Подожди, ты не шутишь? — Я абсолютно серьёзен, — отвечает, не моргая. — Ты не сможешь скрыться от закона, не зная его, — загадочно улыбается он, и я лишь удивлённо моргаю, возвращаясь к его ранке. На этот раз принимаюсь осторожно обрабатывать её края антисептиком. — Я ведь не зря самый лучший наёмник Готэма, — без самодовольства замечает он, констатируя факт. — Все эти годы умело обходил систему, потому что прекрасно знаю все подводные камни. — Логично, — задумчиво протягиваю, осознавая полученную информацию. — Сейчас наложу стерильную повязку… — Это необязательно. — Это не обсуждается! — строго хмурюсь, пригрозив указательным пальцем. — Вообще это удивительно, — загадочно начинает он, пока я достаю всё необходимое из мини-аптечки. — Помню, как ты даже не смотрела в мою сторону, когда увидела меня без футболки, а сейчас достаточно спокойно реагируешь. Интересно получается. Ощущаю прожигающий взгляд на себе, поэтому не решаюсь взглянуть на его лицо, предпочитая уделить всё внимание ранке. После его слов становится на миг неуютно: я нахожусь один на один в безлюдном закрытом пространстве с полуголым мужчиной, который сильнее меня в несколько раз — такое у меня вызывает лишь панику и страх. Однако сейчас отчего-то более-менее спокойно, и это точно не из-за того, что я сосредоточена на ране. — Когда я зашиваю людей или обрабатываю им раны, их тело становится лишь тем, что нужно починить, — осторожно объясняю, наконец аккуратно забинтовывая рану. — Всё, о чём думаю в такие моменты, сводится к чётким инструкциям об оказании помощи, — так и не смотрю на его лицо, вместо этого взглядом цепляясь за россыпь шрамов от порезов на его подтянутом теле. — Лучше расскажи мне, зачем ты оставляешь все эти порезы после убийств, — шрамы представляют собой четыре вертикальных полосы, перечёркнутые одной горизонтальной; они приютились не только на его плечах, но и на предплечьях, а парочка из них находится не так далеко от сердца. — Зачем отмечать каждую жертву, да ещё и таким способом? Поднимаю голову и внимательно смотрю в его глаза; такие тёмные, что, кажется, именно там и таится величайшая тьма, но от этого не становится страшно, не хочется убежать, ведь я знаю, что эта чернота обманчива. — Убийства по найму — это избавление мира от преступников и просто очень злых людей, — начинает он, и я мысленно вспоминаю наш вчерашний разговор на сцене: он обещал вернуться к этой теме. — Все люди, за жизни которых мне заплатили, были виновны. Их смерть была наказанием, а не случайным стечением обстоятельств. Что бы ты чувствовала, если бы убивала других, зная, что они сделали куда более ужасные вещи? — Я? — заторможенно спрашиваю, и Виктор коротко кивает. — Справедливость, — отвечаю одним словом, потому что оно куда красноречивее всех тех мыслей, что сейчас множатся в моей голове. «Справедливо ли было убивать наших родителей?!» Намеренно пропускаю этот писк, пытаясь сосредоточиться на разговоре. — Именно, — бархатистым голосом соглашается он, и уголки его губ едва заметно приподнимаются. — Эти шрамы являются постоянным напоминанием о том, скольких виновных я заставил поплатиться за содеянное и из скольких вытащил последние эмоции. — Вытащил последние эмоции... — повторяю за ним, пробуя эти слова на вкус и пытаясь вжиться в чужую роль. — Ты имеешь в виду, что они были такими же мёртвыми внутри, как и тот вор? — В том числе. По большей части эти люди не раскаивались, но некоторые… — полуулыбка на его тонких губах становится заметнее, — осознавали, почему получают такой конец. Другие же до последнего молили о пощаде либо пытались перекупить. Знаешь, что примечательно? — спрашивает, хотя в моём интересе не нуждается, потому что я и так вверила ему всё своё внимание, совершенно позабыв о существовании всего вокруг: сейчас есть только он и его рассказ. — Чем дольше пытаешь человека, тем меньше шанс на то, что он раскается. — Почему? Они ведь рассказывают всё, когда чувствуют, что больше не выдержат… — Раскаяние и раскрытие всей правды лишь бы спасти свою шкуру — не одно и то же, — коварно усмехается Виктор, и от меня не укрывается дьявольский огонёк, отблёскивающий в его глазах; такой появляется, когда он входит в раж. Каждый раз видя этот огонёк, чувствую холодок, пробегающий по спине — это та тьма, которая в нём таится и которая может быть обманчива. — Если человек действительно сожалеет о содеянном, ему не нужно вырывать все ногти и ломать кости, чтобы он это почувствовал. «Спроси про уродцев! Спроси про их состояние в последние минуты жизни!» Он вообще ничего не знает о моём прошлом, и сейчас явно не самый лучший момент ему об этом рассказывать! Так что заткнитесь и не высовывайтесь, черти! — Герда? — вопросительно зовёт меня Виктор, чуть приподнимая брови. Округляю глаза, боясь о том, что он каким-то образом узнал, что я только что обсуждала с этими прячущимися по углам. — О чём задумалась? — А у тебя были заказы сразу на несколько человек? Ну, может, кто-то заплатил тебе сразу за целую группку идиотов? «Молоде-е-ец!» — Конечно, — самодовольно хмыкает он. — И не раз. Полагаю, тебе любопытно услышать какую-нибудь историю, — заинтересованно киваю. — Дай-ка выбрать… Тебе покровавее или помягче? — Мне ту, что необычнее всего, — мыслями пытаюсь успокоить участившееся сердцебиение, одновременно с тем притворяясь, словно это всё меня вообще никак не касается. — Был один не совсем обычный заказ. Он запомнился мне особенно, потому что был первым в своём роде. Вот он, — Виктор вытягивает правую руку вперёд и указывает на шрамы возле сгиба локтя: четыре полосы перечёркнуты одной. Всего пять. Сердце взволнованно вздрагивает, подскакивая к горлу. Перевожу взгляд на его лицо, стараясь успокоиться. — До этого раза у меня был заказ на убийство коррумпированного кандидата в мэры и его трёх головорезов, так что не в первой было устранять сразу нескольких, — вспоминает он с блаженной улыбкой на лице. — Но этот, — вновь указывает на те шрамы, — был необычен хотя бы тем, что заказчик попросил не убирать тела. Я удивился настолько, что даже сделал небольшую скидку, — добавляет со смешком, и я взволнованно улыбаюсь. — А обычно не просят о таком? — задаю наивный вопрос, чтобы он точно не подумал, что я пользовалась услугами наёмника. — Обычно люди заказывают убийство, чтобы всё прошло максимально скрытно. Без трупов, крови и других улик, — скептически оглядывает меня, но вопросы не задаёт. — За все годы моей сногсшибательной карьеры, это был единственный заказчик, попросивший не убираться после расправы и при этом не уточнивший, в каком положении и где оставить тела. «Герда единственна и неповторима!» — А в остальном заказ отличался от остальных? — Ещё бы, — оживлённо отвечает Виктор, усмехаясь и качая головой. — Нужно было убить пятерых мужчин среднего возраста — хотя нет, одному из них было под шестьдесят — и отрезать их члены, — буднично произносит он, а у меня внутри всё холодеет, и я скрещиваю руки на груди, прижимая те к себе и пытаясь остаться в реальности. — Притом никаких пожеланий по типу выпытать, зачем они что-то сделали, не было. Просто убить, отрезать, уйти, — он на несколько секунд замолкает, в задумчивости смотря куда-то на стену. — И раз не было никаких особых пожеланий от заказчика, то сделал я всё в той последовательности, в которой захотел. Поэтому умерли они в последнюю очередь, — он вновь возвращает на меня взгляд и тут же в его глазах мелькает лёгкий оттенок тревоги. — Всё путём? А то ты побледнела… — Я просто… — сглатываю, не зная, как объяснить своё состояние. — Представила, что они могли сделать. «Спроси, мучались ли они!» Если Виктор сначала отрезал им отростки, то, полагаю, мучались… «А подробности?» — Я особо не думал об этом, но, как мне кажется, они кого-то изнасиловали, — мрачно предполагает он, и я молчу, чувствуя ком в горле. — Если это так, то надеюсь, что с девушкой сейчас всё хорошо, — в его голосе слышу искренность, и это обескураживает. «О, Виктор, будь спокоен: она в полном порядке…» — Прости, — он осторожно берёт меня за руку, а я в непонимании приподнимаю брови. — Наверное, этим предположением я напомнил тебе о Хейли. — Да… — едва заметно киваю головой и опускаю взгляд на свою кисть: он держит её обеими руками, словно это что-то хрупкое, то, что нельзя ни в коем случае уронить. — Я рада, что ты их убил, — говорю от всего сердца, продолжая смотреть на наши руки. — К своему удивлению, я тоже. Хотя обычно всё равно на них. — А ты порезами отмечаешь только жертв, за которых тебе заплатили? — немного меняю тему, чтобы отойти от воспоминаний. Поднимаю взгляд на Виктора, но руку не убираю. — Всех, — он как-то загадочно на меня смотрит, прищуриваясь. — Но я стараюсь не убивать, если мне не заплатили, — улыбается, как чеширский кот, а затем резко выпрямляется. — Спасибо, что не дала умереть, — он поднимает мою руку и оставляет на ней лёгкий поцелуй. — Рана была поверхностная, я всего лишь обработала её, — в смущении отвожу взгляд. — Всё равно спасибо. Он поднимается с кушетки и берёт с неё свою одежду, после чего направляется прямо к выходу из операционной, где стоит наша обувь. Опомнившись от лёгкого поцелуя руки и предшествующей ему истории о самом необычном заказе, быстро отставляю в сторону всё, чем пользовалась, и подхожу к Виктору, останавливая его за локоть. Он кидает многозначительный взгляд на мою руку, и я тут же убираю её, непонятно чего испугавшись. — Нет-нет, трогай меня, когда захочешь, я не против… — Ты в номер пойдешь прямо так? — предпочтя никак не отреагировать на его замечание, задаю вопрос. — Даже не одевшись? — Мои вещи окровавлены, так что… — растягивает последний слог, — да. Не бойся, буду отбиваться от влюблённых девиц, если те обнаружатся, — уже не сдерживая улыбки, добавляет он. — Ладно, твоя взяла, — вздыхаю, чувствуя очередную волну смущения. — Можно я сегодня посплю у тебя в номере? — Поспишь или опять будешь всю ночь рассказывать, как ненавидишь Пингвина и какими способами хочешь его убить? — Посплю, — честно обещаю. — С тобой, — после этого короткого дополнения он заинтересованно приподнимает бровь. — Без всего, о чём бы ты мог сейчас подумать! — предупреждаю, вызывая у того добродушную усмешку. — Я лягу с одной стороны кровати, ты с другой и… всё. Мы пожелаем друг другу спокойной ночи и уснём. — Какой детальный план, — восхищённо качает он головой, не переставая улыбаться. — Я согласен, где можно подписать контракт? — теперь уже я не сдерживаю тихого смешка. — И к твоему сведению, ни о чём таком, что ты предположила, я не подумал, — добавляет уже серьёзно. — Мы пока вон, на стадии поцелуев рук. — Всё, иди куда собирался! — восклицаю с притворной строгостью, разворачивая довольно улыбающегося Виктора к двери и выталкивая за неё. — Я же даже не обулся! Выпихиваю ему обувь в коридор и закрываю дверь, выдыхая. Эти его фразы точно когда-нибудь сведут меня с ума! С другой стороны, что-то в этом есть… Как будто бы от него слышать такое привычно и даже не некомфортно.

***

Выхожу из своего рабочего кабинета только к вечеру, ощущая себя настолько уставшей, что хочется рухнуть без чувств прямо возле стойки регистрации. Пересилив столь манящее желание, складываю все записи о том, что дошила, подшила, зашила или выкинула, говоря Марку, чтобы он на всякий случай запомнил это действие, потому что голова кипит и всё ощущается нереальным. Зеваю и молча киваю, не прощаясь с Марком словесно. Устало плетусь к лестнице, мечтая лишь о сне. «С Виктором!» Этот счастливый возглас приободряет, и по лестнице поднимаюсь уже без давящего груза усталости — всего лишь с его шлейфом. Сначала захожу к себе в номер и быстро принимаю душ (в остальных номерах только ванные), после чего переодеваюсь в пижаму и переплетаю волосы в не совсем аккуратную косу. Кидаю взгляд на пустующую кровать, затем на окно и ощущаю во рту неприятную горечь. Без кукушонка непривычно. Даже после осознания истины. Мотаю головой, отстраняясь от мыслей о Хейли, и выхожу из номера. Осторожно стучу в триста первый и тут же слышу разрешение войти. Широко улыбаюсь и открываю дверь, тут же замечая Виктора; к счастью, он уже переоделся в ночную одежду, поэтому его прикрытое футболкой и штанами тело точно не будет меня смущать. — Ты уже поужинала? — буднично спрашивает он, встряхивая одеяло. — Да… — не совсем уверенно отвечаю, подходя к кровати. Ловлю на себе полный подозрений взгляд и тяжело вздыхаю. — Я ела. Просто не вечером, — отмахиваюсь и поправляю подушку. — На завтрак отведу тебя за ручку, — обещает, и почему-то не приходится сомневаться, что он это сделает. — Если захочу, встану и поем посреди ночи, — широко улыбаюсь и наконец ложусь в постель, накрываясь одеялом. — Доброй ночи! — восклицаю, выключая свет со своей стороны, и после удобно устраиваюсь, отвернувшись от Виктора. — Доброй, — загадочным тоном отвечает он, вызывая теперь уже у меня подозрения. Свет с его стороны тоже гаснет, и комната погружается в полумрак, в котором всё же можно рассмотреть очертания мебели. На душе появляется чувство, словно что-то не сделано или не сказано. Такая невесомая пауза в воздухе, не дающая покоя и отвлекающая от сна. Это наверняка из-за загадочной интонации Виктора! Вот почему он не мог пожелать мне доброй ночи, как нормальный человек? Не выдерживаю и переворачиваюсь на правый бок, спрашивая: — И что это за интонация? — Я ждал этого, — с тихим смешком отвечает он, продолжая лежать на спине. Возмущённо приподнимаюсь на правом локте, стараясь вложить в свои движения как можно больше претензии, ведь взгляда в полумраке наверняка не видно. — Ну серьёзно, Герда? Просто пришла и легла спать? — Да, я бы так и поступила, если бы ты сказал последнюю фразу нормальным тоном! — негодующе восклицаю я. — А теперь мне приходится выяснять, что это за загадочность! — Хорошо, я ошибся, — так просто сдаётся Виктор, устраиваясь поудобнее. — Доброй ночи, — произносит уже нормальным тоном и закрывает глаза. — Вообще-то я и правда хотела кое-что у тебя спросить, — подбираясь к нему ближе и тем самым переползая уже на середину кровати, признаюсь я. Он молча открывает глаза, и я различаю, что смотрит прямо на меня. — Это касается твоей работы, — медленно подбираюсь к самому главному, и Виктор кивает, имея в виду, чтобы я продолжила. — Ты ведь всегда работал на тех, кто больше платит? Ведь так тебя перекупила София Фальконе у Пингвина, да? — Да, это правда, — с подозрением отвечает он, кажется, чувствуя что-то неладное. — За какую сумму ты бы убил меня? — спрашиваю с замиранием сердца, но, увидев, что Виктор собирается что-то ответить, зажимаю его рот рукой, испуганно восклицая: — Нет! Не говори! Я поняла, что не хочу знать ответ… Он не предпринимает попыток возразить или убрать мою руку, чтобы всё-таки ответить. Просто молча на меня смотрит, даже не моргая. Тогда медленно убираю пальцы, слыша грохот собственного сердца в ушах. Больше не тратя ни секунды, наклоняюсь и касаюсь губ Виктора своими, коротко целуя. Внутри не поднимается волна страха, не разворачивается клубок отвращения, словом — ничего мерзкого. Наоборот, сердце дрожит от тёплого волнения, а затем появляется такое приятное чувство, как будто кто-то заботливо укрывает меня одеялом и обнимает, защищая от всего плохого. Отстраняюсь, не будучи уверенной в истоках таких чувств. — Давай спать, — спустя небольшую паузу после внезапного поцелуя прошу я и убираю локоть, ложась на кровать. Теперь мне неловко. Как будто я должна была сделать что-то другое после поцелуя. Но что? — Можно тебя обнять? — осторожно спрашивает он, и я поворачиваю в его сторону голову. Вместо ответа придвигаюсь к нему ближе, и он пускает к себе в объятия. Устраиваю голову на его плече и прикрываю глаза, ощущая, как его руки трепетно обвивают моё тело, прижимая к себе. Становится уютно. С ним совсем не страшно. С ним… безопасно. Потому что Виктор надёжный. — Порой мне хочется тебя обнять и никогда не отпускать, — тихо делится он своими мыслями, и я вновь открываю глаза, не зная, как реагировать на такое признание. — Чтобы ты вновь не убежала навстречу опасности. — Я не бегу навстречу опасности, — упрямо отвечаю. — Это опасность прибегает ко мне. На этот раз Виктор ничего не отвечает, молча продолжая меня обнимать. Я тоже замолкаю, прислушиваясь к таким необычным ощущениям, которые до этого были чужды. Кажется, впервые в жизни чувствую что-то положительное, находясь в физическом контакте с мужчиной. Это так… «…непривычно!» Именно. Это непривычно. И чем больше я об этом думаю, тем менее комфортно мне становится. Не от того, что мне сейчас хорошо, а от того, что когда-то было плохо. Ужасно. Отвратительно. Мерзко. И страх, что Виктор вдруг превратится в одного из уродцев, не отпускает, держит за горло, но пока не сжимает. Ужасно даже подумать, во что это выльется. — Мне хорошо с тобой, — тихо признаюсь на свой страх и риск, зажмуриваясь. — То, что ты всегда оказываешься рядом… это очень важно для меня. — Я очень рад это слышать, — одной рукой он проводит по моим волосам, и я осторожно открываю глаза, слушая его, затаив дыхание, — потому что это взаимно. И целует меня в макушку, обескураживая своим признанием и лишая возможности что-либо сказать в ответ.