Ничейная земля: любить вопреки

Как только ступаю на территорию своего отеля, на душе становится тревожно: сразу же кидаю взгляд в сторону правого крыла здания, прямо туда, где закопана Хейли. Вместо того, чтобы продолжать идти прямо, сворачиваю с дорожки, направляясь к могилке. Мне жизненно необходимо увидеть это. Иначе не выдержу. — Герда, мы же договаривались… — начинает Виктор, но тут же замолкает, видимо, решая, что я во всяком случае его не послушаю. И правильно. Теперь слышу лишь его шаги где-то позади. — Ты можешь идти в отель, — бесцветно заверяю, приближаясь к особенному месту. — Никого не заставляю за мной идти. Что это? Останавливаюсь, как вкопанная, видя невысокий заборчик прямо вокруг того места, где должен лежать кукушонок. В непонимании хмурюсь, пытаясь осмыслить увиденное. Столько вопросов, и все без ответов. — Могила, — выдержав небольшую паузу, отвечает Виктор без всяких намёков на иронию в голосе. — До этого никто не знал о ней. Люди могли бы спокойно ходить по земле и ни о чём не подозревать. Поэтому я решил, что нужно огородить могилу забором, хотя бы таким… не внушающим доверие, — под конец его объяснений слышится доля скептицизма. Поворачиваюсь к нему и оглядываю внимательным взглядом. — Если ты против, можем всё убрать. — Кто поставил забор? — твёрдо спрашиваю, пока что не зная, как реагировать на такую новость. — Ты же был всё время в больнице, — пытаюсь подловить его на лжи, но, видя в ответ спокойное выражение лица, расстраиваюсь: похоже, он не врёт. — Марк, — односложно отвечает Виктор, хотя от меня не укрывается сквозящая в голосе осторожность. — Я и правда был в больнице с тобой, — кивает в подтверждение своих слов. — Иди, — указываю головой в сторону входа в отель. — Приду скоро, — замечаю, что Виктор не сдвигается с места, и раздражённо вздыхаю. — Перестань за мной пристально следить, for Guds skyld! — закатываю глаза, мысленно взывая к голосу разума в его головушке. — Чтобы ты снова сбежала добивать Пингвина? — к своему удивлению, слышу в его голосе раздражение. Кажется, впервые в жизни. От такого неожиданного поворота событий приподнимаю брови. — Второй раз тебе не повезёт, Герда, — и снова спокойный тон. Нравоучительный, но спокойный. Как будто то, что было секунду назад, мне показалось. — Я уйду. Но учти: буду стоять на крыльце и контролировать ворота, — вкрадчиво заверяет он меня, после чего разворачивается и уходит. Да сдалась мне эта месть Пингвину! Нет, сначала кое-что скажу кукушонку, а потом уже… посмотрим. Спокойно выдыхаю и разворачиваюсь к могилке, теперь уже обнесённой забором. Поначалу в нерешительности открываю рот, совершенно не зная, с чего начать, но в итоге собираюсь с мыслями и говорю всё, что придёт на ум: — Прости меня, кукушонок. Я пообещала восстановить справедливость, но не справилась со своей задачей. И я очень виновата, знаю… Мне нельзя было совершать эту ошибку, нужно было убедиться, что зло повержено, даже если бы это значило отдать собственную жизнь… Зажмуриваюсь, качая головой. Нет-нет-нет, это как-то неправильно. Как будто я ищу оправдания вместо того, чтобы заняться делом. А разве так поступают те, кто провинился и кто хочет искупить свою вину? Одними словами делу не поможешь. «Нужно хвататься за пистолетик…» Пистолетик… Это здравая мысль, потому что это действие. Действие — не слово. Действием можно искупить вину, показать, что ошибка не является поводом к отступлению. Ещё не поздно что-то изменить. Нужно всего лишь взять пистолет и довериться течению. — Возможно, мне уже никто не поверит, если я во второй раз что-то пообещаю… но постараюсь всё исправить! — быстро несколько раз киваю. — Мне становится противно от себя каждый раз, когда я понимаю, что предала тебя. Отпустила одну. Не защитила. Потом не отомстила, зато сама провалялась в больнице, — от нарастающего чувства вины сводит скулы, а в глазах скапливаются слёзы. Несколько раз моргаю, делая глубокий вдох. — Я знаю, что должна что-то сделать. И будь спокойна, Хейли: я сделаю то, что от меня требуется, — твёрдо заявляю, выпрямляясь. Напоследок внимательно осматриваю могилу, каждый прутик заборчика, каждую крупицу земли, стараясь запечатлеть это в своей памяти на всю жизнь, чтобы никогда не забыть и не сбиться с пути. Сильный порыв ветра разрушает мрачную идиллию терзания виной, и я вздрагиваю, не совсем понимая, сколько времени уже здесь стою. Поднимаю голову, всматриваясь в серое небо без солнца, а затем вновь перевожу взгляд на единственно значимый для меня кусочек земли, огороженный забором. Время прощаться. Касаюсь ладонью своего сердца, ощущая под пальцами мягкую пряжу свитера, и шепчу одними губами «прости», больше ничего не добавляя. А больше ничего и не нужно. Кукушонок и так всё знает и понимает. В отличие от меня. Разворачиваюсь и ухожу от могилы, хотя, была бы моя воля, я бы возле неё провела всю жизнь: шила бы, вязала бы, принимала бы важные решения, думала бы, делилась бы своими мыслями — всё прямо здесь. Увы, я этот шанс упустила, и уже нет мне доверия. Теперь нужно искупить свою вину и сделать то, что нужно. На крыльце и правда стоит Виктор — опять не соврал, ведь остался там, где и обещал; вот уж кто точно умеет сдерживать свои обещания. Поднимаюсь по ступенькам и, даже не глянув в его сторону, открываю дверь в отель. Вхожу. Внутри трепещет неприятное чувство, и хочется убежать обратно, но я знаю, что Виктор, идущий позади, не даст этого сделать. За стойкой ресепшена сидит Марк, лицо которого выражает слишком уж искреннюю радость, от которой по какой-то причине хочется скривиться. — С возвращением, мисс Йоргенсен! — восклицает он, улыбаясь во все тридцать два, и я понимаю, что у него настроения и лучше быть не может: «мисс Йоргенсен» он меня называет именно в таком состоянии. — Замечательно выглядишь! — Тебе виднее, — безынтересно хмыкаю и быстрым шагом направляюсь к лестнице, по пути натягивая рукава лавандового свитера на запястья, что сделать не так уж и сложно; настроение ещё больше портится от спокойствия цвета. — Эй, Виктор? — вопросительно зову виновника моего плохого настроения, разворачиваясь к тому лицом возле двери, ведущей к лестнице. Он заинтересованно на меня смотрит. — Ты не мог выбрать ещё более унылый цвет? — поднимаю правую руку, демонстрируя свитер, а потом, не дожидаясь ответа, отворачиваюсь к двери, толкаю её и захожу на лестницу. — Если ты связала этот свитер, значит, собиралась его носить, — спокойно замечает он, и я ещё больше раздражаюсь, потому что правда на его стороне. — Замолчи! — зло восклицаю, стараясь как можно быстрее подняться на свой этаж. — Почему нельзя просто признать свою ошибку? — наконец лестница кончается, и я выхожу на третий этаж, сразу же поворачивая влево. — Собиралась носить, собиралась носить… а если я просто так его связала, а? Что бы ты ответил на это? — не забочусь о том, что меня может кто-то услышать: мой отель — делаю, что хочу! — И нет, не отвечай! — поднимаю левую руку, грозно выставляя указательный палец. Наконец оказываюсь возле своего номера. Открываю дверь, вхожу. — Даже не смей за мной следить, — грозно шепчу прямо перед тем, как захлопнуть дверь перед ничего не понимающим Виктором. Выдыхаю. Резковато получилось, но зато теперь у него точно не будет ничего плохого по отношению ко мне на уме! Только вот пистолетик надо бы у него стащить, чтобы он не заметил… Ладно, дождусь, когда он выйдет. Ему же нужно есть. Или пить. Или ещё что-нибудь. Он уйдёт, и тогда я быстренько украду у него пистолет, а там уже сделаю то, что нужно. Делаю ещё один глубокий вдох. Вокруг — тишина. Разворачиваюсь лицом к комнате и застываю: кровать, окно, шкаф, стол, стул, полки — всё ровно такое же, как было и при Хейли. Её нет, а номер остался. И пустота, которую теперь не выгнать отсюда. Сердце застывает, оно больше не бьётся, предпочтя отказаться от чувств и всех ощущений, вмиг кувырком прокатившихся по внутренностям и оставившим после себя ледяной след. Подхожу к кровати и присаживаюсь на самый краешек. Дрожащей рукой медленно касаюсь покрывала. Перевожу взгляд на подушку. Ещё не так давно мы с Хейли вместе спали в этой постели. Её голова покоилась на этой подушке. Волосы, такие яркие, словно их поцеловало само солнце, рассыпались по ней во время сна кукушонка. А теперь здесь пусто. И никогда уже на этой постели не будет лежать кукушонок. Ни в каком состоянии: ни в живом, ни в мёртвом. Её больше нет. А я осталась. И причина её смерти тоже выжила, потому что я не сумела придумать план получше и дождаться, чтобы чужое сердце остановилось прямо в моём присутствии. Сглатываю, убирая руку с кровати и прижимая её к груди, однако взгляд от подушки отвести не могу. Душу леденит ужас, в который погружаюсь с каждой секундой всё глубже и глубже; он утягивает в себя, как воронка, как зыбучие пески, перемешивая в себе все мои мысли, чувства, эмоции, словно бетон; закатывает в кокон, отрезая возможность выбраться наружу и вдохнуть полной грудью. Вдохнуть… Я не могу дышать… В панике распахиваю глаза и беспомощно открываю рот, но сделать вдох так и не получается. Цепляюсь пальцами за ворот, максимально оттягивая — воздуха катастрофически не хватает. Уже и мир становится не таким важным, не таким реальным, не таким… Глаза щиплет, они слезятся, руки в бессилии падают на колени, стопы в ужасе холодеют… Резко делаю глубокий вдох, вмиг скидывая с себя оцепенение. Испуганно смотрю по сторонам, делая частые вдохи и выдохи и в панике хватаясь пальцами за покрывало по бокам от себя. Становится страшно, и я начинаю плакать. Подтягиваю к себе колени и обвиваю их руками, утыкаясь в них лицом. Ничего, кроме собственных всхлипов не слышу, и ничего, кроме внезапно подступившего холода, не чувствую. На душе гадко, погано, мерзко, противно и… пусто. Пусто без кукушонка, пусто без Виктора, пусто без сдержанного обещания. Эту пустоту нужно исправить, потому что пустота — неправильно. «И сделать это нужно сегодня…» Резко вскидываю голову, на несколько секунд застывая. Вслушиваюсь в окружающие звуки, и ничего подозрительного не слышу. Тогда вытираю с щёк слёзы рукавом свитера и поднимаюсь. На всякий случай осматриваюсь, чтобы точно убедиться в том, что за мной никто не наблюдает. Подхожу к комоду и с замершим сердцем открываю нижний ящик, где обычно лежат ножики. Вот они, никем не тронутые. Но ведь ножиком… «…ненадёжно!» Принимаюсь осматривать каждый дюйм, переворачиваю вверх дном ящик за ящиком несмотря на то, что где-то на задворках сознания вопит мысль о том, что никаких пистолетов я у себя не храню и что сейчас напрасно теряю время. Когда заканчиваю на верхнем ящике, обречённо смотрю на дверь, понимая, что единственное, что сейчас остаётся, — красть. Ближайший ко мне пистолет — у Виктора. Нужно просто подождать. Подкрадываюсь к двери и прикладываю к ней ухо, вслушиваясь, что происходит в коридоре. Ничего. Тогда чертыхаюсь себе под нос и снимаю с себя ботинки — всё равно ничего важного не пропускаю, а бесшумно выйти из номера мне потребуется. Когда на моих стопах остаются лишь носки, вновь прислушиваюсь. Тихо опять. Смотрю в глазок и вижу номер триста первый — тот, куда мне как раз и надо. Не отстраняюсь от такого прекрасного изобретения для подглядывания, выжидая правильный момент. Жду, жду, жду. До того долго жду, что начинает затекать рука, которую почему-то держу возле глазка, хотя это совершенно нецелесообразно. Хочу уже на секундочку отстраниться от двери, чтобы хотя бы немножечко походить по комнате и размяться, как заветный триста первый открывается, и оттуда выходит Виктор, который, кажется, чем-то раздражён. Он кидает мимолётный взгляд на мой номер, словно бы не сразу решаясь уйти с этажа, а затем всё-таки исчезает из поля зрения. Прислоняюсь ухом к двери, напрягая слух. Когда шаги окончательно стихают, тихонечко открываю свою дверь и на цыпочках выскакиваю в коридор. Воровато смотрю вправо, опасаясь, как бы Виктор не вернулся с минуты на минуту. Нажимаю на ручку триста первого, и дверь открывается. Хорошо и плохо: если не заперта на ключ, значит, кое-кто скоро вернётся, следовательно, нужно как можно быстрее отыскать какой-нибудь пистолет в номере! Быстро проскальзываю в его номер и в панике осматриваюсь. Где обычно люди хранят оружие? Я вот в комоде! А Виктор? Ну… в шкафу? Бред! Где можно спрятать пистолет? «А зачем его прятать?» Какой логичный вопрос! Пистолетики сейчас как третьи руки — надо держать рядом с собой. Рядом… Кровать, а рядом — тумбочка… Быстро подбегаю к нужному предмету мебели и выдвигаю самый верхний ящик — пистолет! Недолго думая (или, вернее, вообще не думая), хватаю его и, не забыв задвинуть ящик, выбегаю из номера, прикрывая за собой дверь. Ускользаю в свою комнату и, прижавшись спиной к двери, облегчённо выдыхаю, прижимая пистолет к груди. Главное, чтобы он не спохватился пропажи. Да что ему, надо что ли? Он и так постоянно ходит с двумя пистолетами, зачем ему ещё один? «Он хотя бы заряженный?» В ужасе распахнув глаза, проверяю патроны — есть две штуки. Мне одного за глаза, а тут даже запасной… «Стрелять-то умеешь?» Ну, из винтовки стреляла, из дробовика тоже… из пистолета пока не пробовала. Но что может пойти не так? Он вон какой компактный по сравнению с остальными. Хотя, конечно, мне привычнее ножики. Осталось дождаться ночи, чтобы встретить по дороге как можно меньше людей. Всё это время то беспокойно хожу по комнате, то подхожу к окну, открываю его и выглядываю, чтобы посмотреть вниз, прямо на обнесённую забором могилу кукушонка — тогда сразу же появляется жгучее желание вывалиться из этого окна, но я понимаю, что вряд ли умру в этом случае, да и пистолет, получится, напрасно выкрала. За эти несколько часов ко мне в номер Виктор стучится целых четыре раза, и в последний приходится открыть дверь и согласиться спуститься поесть, ведь иначе он так и не отстанет, а мне не нужны лишние свидетели. Под его взглядом неуютно, потому что теперь он смотрит на меня с опасливой тревогой, словно я могу с собой сделать что-нибудь. Это ужасно ощущается. Прямо как-то мерзкое слово «странная», которым меня заклеймили чуть ли не с самых ранних лет. Зато после ужина немного расслабляюсь, потому что прекрасно понимаю, что Виктор теперь не будет донимать меня по пустякам. Когда приходит время, тихо открываю дверь и на цыпочках выскальзываю в коридор — ботинки оставила в номере, ведь они всё же издают звуки, которые могут запросто выдать меня. Максимально медленно притягиваю дверь; замок еле слышно щёлкает, и я бесшумно выдыхаю, сжимая крепче пистолет в левой руке. Так же на цыпочках пробегаю к лестницам. Спускаюсь, одной рукой держась за перилла, а другой крепко держа пистолет, и каждый пролёт смотрю вверх, контролируя, чтобы за мной не было никакого хвоста. Когда добираюсь до нулевого этажа, резко останавливаюсь и засовываю оружие за пояс штанов; к счастью, свитер длинноват, поэтому прикрывает всё, что сейчас нужно. Главное, раньше времени ничего себе не прострелить. Состроив самое спокойное в этом мире выражение лица, выхожу на нулевой этаж и с обычной скоростью продвигаюсь вперёд, стараясь не сразу заметить Марка, которому всегда поручено охранять отель ночью. Оказавшись на развилке, перевожу на него взгляд и мягко улыбаюсь. — Не скучно тебе тут? — завожу короткий разговор ни о чём. — Один же сидишь? — Зато слышно любой шорох, а не это ли нам всем нужно? — отвечает, кажется, ничего не заподозрив. Отлично, значит, он здесь точно один. — Не спится? — спрашивает без особого любопытства, и я непонимающе вскидываю брови. — Ты редко выходишь из номера ночью, я это заметил. — В больнице выспалась на шесть лет вперёд, — отшучиваюсь, махая рукой. — Ладно, я пойду. Хочу проверить все лекарства, пока отель спит, — стараюсь звучать как можно обыденнее. — Доброй ночи! — восклицаю на прощание, получая в ответ благодарный кивок. Прохожу вправо и касаюсь ручки двери, отделяющий этот коридор от холла. — Я прикрою, чтобы точно не мешать тебе. Ну, слушать звуки, — поясняю, дружелюбно улыбнувшись. — Не то чтобы это поможет, но ладно, как скажешь, — равнодушно пожимает он плечами. Киваю и закрываю дверь. Какое облегчение, он не заподозрил ничего странного! Единственное, если кто-то будет меня искать и спросит у Марка, то тот направит их в этот коридор… Но иначе никак, мне же нужно было как-то обосновать своё местонахождение здесь! Прохожу мимо первой двери, закрытой, в обеденный зал, а перед второй на секунду останавливаюсь. На душе неспокойно, и такое неприятное волнение охватывает с ног до головы, что не сразу удаётся толкнуть дверь и войти в просторное помещение. Однако сделав это, живо включаю свет и направляюсь к сцене. «Тщеславная Герда…» Нет. Я не такая. Я хочу, чтобы все знали, что бывает с теми, кто не выполняет собственные обещания. Какой непреодолимый груз вины на них ложится, как сильно давит на сердце, вынуждая сделать то, что требуется. Я не справилась с задачей, так пусть все видят мою ошибку, пусть все знают, что я оступилась и понесла заслуженное наказание. «Ты слишком много думаешь об остальных…» Будь это правдой, Хейли сейчас была бы жива. Достаю пистолет из-за пояса штанов, крепко сжимая его в правой руке, и поднимаюсь на сцену. Прохожу в самый центр и останавливаюсь, поворачиваясь к залу. С замиранием сердца осматриваю каждый столик и стулья вокруг, каждый горящий светильник, каждый угол. Это место стало моей крепостью, и в этой крепости я и умру. Ложусь на пол сцены и устремляю взгляд в её потолок, одноцветный и безрадостный. Сердце начинает трепыхаться, но тут же утихает, словно чего-то испугавшись. Тревожно сглатываю, понимая, что конец действительно близок и что я не смогу уйти отсюда живой. Осталось несколько движений, и я смогу воссоединиться с кукушонком. «Если попадёшь в рай…» Его не существует. Это глупая сказка, которую рассказывают родители своим детям, чтобы те вели себя хорошо, ведь за проступки тебя спровадят в ад, а там, если верить слухам, ничего приятного нет. Поднимаю пистолет, внезапно ощущая весь его вес; или это у меня уже руки ничего не держат? Он холодный и совсем недружелюбный — созданный для кровавых целей, прекрасно отражает свою суть. Просто способ оборвать чью-то — возможно даже свою — жизнь. Жаль, что после кто-то будет долго убираться, отмывая кровь со сцены. Перевожу взгляд на безжалостную вещь в моих руках и снимаю пистолет с предохранителя становясь на шаг ближе к тому, чтобы искупить вину. Теперь сердце не перестаёт отчаянно трепыхаться, понимаю, что это неумолимо близко: несколько секунд — и меня уже не будет, равновесие восстановится, справедливость, пусть и достигнутая не тем путём, восторжествует. Подношу дуло к виску, ощущая, как неприятно касается холод тонкой кожи. Ровно выдыхаю, закрывая глаза. Вот и наступает конец. Не так я себе всё представляла. Я вообще никак не представляла свою жизнь; и только Хейли дала хрупкую надежду на то, что у меня появилось то самое предназначение, которому должна следовать. «Нажимай…» Зажмуриваюсь, чувствуя, как из левого глаза скатывается горячая слеза; контраст температур путает, отдаляя осознание происходящего. Мысленно отсчитываю секунды до того самого момента, параллельно прощаясь с жизнью и прося прощение у кукушонка. Я не должна была взваливать на себя больше, чем могу вытянуть. Сердце подпрыгивает, и я нажимаю на спусковой крючок. Происходит невообразимое. Резко тишина превращается в гудение на фоне шума, а гудение — в свист. Ощущение пола сцены под собой вмиг испаряется, словно его никогда и не было, вес пистолета в руке превращается в пушинку. Но боли… её нет. Мне повезло, и я ушла из этого мира безбольно? Боясь увидеть обезображенный мир вокруг себя, потихоньку приоткрываю сначала один глаз, а потом, увидев очертания чьей-то светлой черепушки, и второй, в непонимании всматриваясь в размытое пятно, обретающее чёткость с каждой секундой. Это нечто превращается в полное тревоги лицо Виктора, рот которого двигается, но не произносит ни звука. Свет отражается от его черепушки, и это похоже на нимб… Рай всё-таки существует, и я попала туда? Свист понемногу становится тише, и чем меньше в ушах шумит и гудит, тем явственнее ощущаю собственное тело и твёрдый пол сцены под собой. Встревоженный голос Виктора доносится так приглушённо, словно меня заколотили в гроб и закопали глубоко в землю. Он зовёт меня по имени и что-то спрашивает. Вроде бы. А ещё держит меня за плечи, хотя я лежу на полу и не могу никуда упасть. В непонимании отвожу от него взгляд на тёмный потолок, потом и вовсе куда-то в сторону, ища подтверждения тому, что пистолет перенёс меня в загробный мир. Здесь так странно… плохо слышно, не больно, а в остальном всё так же, как и в живом мире. — Герда, ты меня слышишь? — очень глухо доносится до меня голос Виктора, и тогда я с непониманием гляжу на него, медленно качая головой в отрицании. Тогда он неожиданно тянет меня за плечи, заставляя сесть. Голова от такой внезапности кружится, и мне приходится её опустить и зажмуриться, чтобы быстрее прийти в себя. Зато звуки этого непонятного мира быстрее обретают чёткость. — Герда? — обеспокоенно спрашивает Виктор, не отпуская меня. Кажется, я впервые слышу его таким взволнованным. Что-то случилось? Открываю глаза и смотрю на него, по-прежнему не понимая, где нахожусь. Это чей мир? Мертвецов или живых? — Герда, если ты слышишь меня, скажи что-нибудь, умоляю, — Виктор перемещает одну руку на моё лицо, с нежностью проводя по щеке. — Где… кровь? — спрашиваю первое, что приходит в голову, хотя это совсем не то, что меня сейчас интересует. Вижу, как Виктор облегчённо выдыхает, прикрывая глаза и чуть опуская голову. — Я же умерла? — Нет, Герда, ты жива и полностью невредима, — он тут же впивается в меня взглядом. — Правда, насчёт слуха не уверен… — Нет-нет, я слышу, — качаю головой и завожу волосы за уши, тем самым убирая от себя руки Виктора. — Просто… — неуверенно осматриваю себя, ища кровь, — я выстрелила в висок, но… — Но я вовремя отвёл дуло пистолета от твоей головы, и пуля просвистела мимо, — заканчивает за меня он, и я ошарашенно перевожу на него взгляд. — Герда, я не дурак, — качает головой, и теперь в его взгляде читается укоризна хотя и с примесью тихой тревоги. — Большого труда догадаться, кто и зачем выкрал пистолет из моего номера, не составило, — испуганно сглатываю, не зная, что сейчас от него можно ожидать: всё-таки он любит и ценит своё оружие, а я его немного… позаимствовала без спроса. Обычно за такое Виктор калечит провинившихся. — И нет, я не сержусь, — несмотря на сложившуюся ситуацию, он старается сохранять нейтральные эмоции. — Я должна была… — начинаю бормотать, отводя взгляд в сторону зала. — Должна была что-то сделать. Я ведь… не выполнила своё обещание. Не отомстила, — осознание, что я до сих пор не сделала то, что нужно было, взращивает тревогу. — И не поплатилась за это… Я отвратительна! — Герда! — он хватает меня за плечи, встряхивая, и я тут же замолкаю, распахнув глаза. Сердце колотится: тук-тук-тук. — Во-первых, ты не отвратительна, — мотаю головой и открываю рот, чтобы возразить, но он тут же продолжает: — Во-вторых, даже если ты действительно должна была отомстить, то это было бы уже не важно для Хейли. Она мертва. У мёртвых нет чувств, — вкрадчиво произносит он, не моргая. Я тоже не моргаю, внимая каждому слову. — В-третьих, в её смерти нет твоей вины. Ты не можешь уследить за всеми, и это не твоя забота. Человек может выйти из дома, и в него ударит молния — в этом тоже не будет твоей вины. — Но ведь я должна была защищать её… — слабо возражаю, окончательно запутавшись в правде. — И ты защищала, — медленно кивает Виктор, не сводя с меня взгляда. — Ты сделала всё, что в твоих силах. Действия чужих людей ты контролировать не можешь. — Получается… — непонимающе бормочу, хмурясь. — Это ещё не конец… — Нет, Герда, это не… — Тихо! — резко восклицаю, поднимая указательный палец и призывая к тишине. — Тихо… — сжимаю руку в кулак, а затем и вовсе опускаю её. Ложусь обратно на сцену и закрываю лицо руками, чтобы даже свет мне не мешал. Если это не конец, значит, всё только началось. И тогда получается, что Хейли встретилась на моём пути для чего-то, что я должна понять и сделать. Слишком много параллелей, это не может быть просто так, в этом точно есть скрытый смысл. Она пережила изнасилование от незнакомого человека примерно в том же возрасте, в каком и я встретилась с Кристофером, Грэгом, Ллойдом, Алестером и Мейсоном. Мы обе столкнулись со злыми людьми и у нас обеих отняли родителей, оставив взамен лишь холод и непрекращающийся кошмар. Хейли хотела помогать людям, придумала учить детей базовой школьной программе — я же построила свою империю добра вокруг отеля. Она не имела друзей в школе, я не имела друзей в школе… Это не совпадения. Это знак. Но что всем этим хочет сказать мне Вселенная? «У вас есть большое различие — кто-то лежит в холодной земле, не живя, а кто-то — на сцене, думая и дыша…» Получается, на её примере мне показали, как могла бы закончиться моя жизнь? Значит, нужно идти обратным путём и… «Она не раз упоминала Виктора…» Причём здесь он? У кукушонка не было такого же человека, который стал бы её близким другом и… «Продолжай…» …и тем, кто не вызывал бы у неё отторжение в романтическом плане. Нет, я всё равно не понимаю, какое ко всему этому Виктор имеет отношение! «Кто только что не дал тебе отправиться в загробный мир, глупышка? А из-за чего ты так стремилась туда попасть? Соедини детальки и получи ответик…» Я пришла сюда, чтобы убить себя, потому что того заслуживаю, ведь не сдержала обещание для Хейли. Но меня остановил Виктор и начал убеждать в том, что я не обязана самоубиваться. Если история кукушонка так тесно связана с моей и если это действительно важно для моего существования, то и Виктор значит для меня намного больше, чем я думаю, потому что указал мне на неверную трактовку посланного испытания в виде девочки-подростка. Следовательно, мне нужно обратить внимание на него, поскольку я не должна закончить как Хейли и обязана как можно дальше уйти от злых людей, с которых всё и началось, ведь Вселенная не зря дала мне того, с кем чувствую себя… не так, как со всеми. «Эврика!» — Почему ты спас меня? — спрашиваю, убирая руки от лица и щурясь от яркого света. — Почему не дал мне застрелиться? — руками, покоящимися теперь на груди, чувствую собственное сердцебиение. — Потому что я через это уже проходил, — хотя его голос и спокоен, кажется, что Виктор скрывает какую-то эмоцию. Перевожу на него вопросительный взгляд, сталкиваясь с чернотой глаз. — Это было давно, — вздохнув, делится он, после чего тоже ложится на сцену и складывает руки в замок, кладя их на живот. Переворачиваюсь на правый бок, готовая вслушаться в каждое его слово. — Ты ведь не знаешь ничего о моём прошлом? — спрашивает, поворачивая ко мне голову. — Нет, — тихо отвечаю, вдруг осознавая, что своим прошлым я тоже не делилась. Ни с кем. — Значит, сейчас самое время рассказать, — с усмешкой произносит Виктор, вновь отворачивая голову и устремляя взгляд в потолок. — У меня был сложный период в жизни. Он начался с того дня, когда мои родители погибли в несчастном случае на лодке, — как бы сильно он ни старался подавить горечь в своём голосе, я всё равно слышу её. — Это случилось за день до моего совершеннолетия. С того момента и началось падение в бездну, — безэмоционально протягивает он, и ни один мускул на его лице не дёргается: абсолютно спокойный профиль. — Тебе было настолько плохо, что ты решил умереть? — предполагаю, тут же получая в ответ многозначительный смешок. — Нет. Мне было плохо, но умереть решил не сразу, — он впервые за свой рассказ моргает. — Я начал глушить боль. Увлёкся азартными играми. Деньги летели в пустоту с необычайной скоростью… — Но ведь ты перестал этим заниматься? — неуверенно уточняю, хмурясь. — Только когда деньги закончились. А их было много… очень много, — протягивает с такой интонацией, словно погружается в воспоминания тех дней. — Наша семья была очень богатой. Родители возглавляли свою международную компанию, сотрудничали с другими. Можешь представить, сколько денег они зарабатывали? — он поворачивает ко мне голову, и сердце ёкает от его полного сожаления и непонимания взгляда. — И я всё это спустил в никуда, — вновь отворачиваясь, произносит он с укоризной. — После этого окончательно остался ни с чем. Без родителей, с которыми у меня были достаточно хорошие отношения, без денег, без смысла существования. У меня даже не было целей. Мне не хотелось их ставить. Мне вообще ничего не хотелось. — И тогда ты… — Да, — не дожидаясь окончания моего вопроса, отвечает Виктор. И вновь его лицо лишено эмоций, отчего становится неспокойно на сердце. — В голову не пришло ничего умнее, как спрыгнуть с моста. — Но тебя кто-то остановил, так? — спрашиваю с таким беспокойством, словно он прямо сейчас собирается покончить с собой, и только от меня зависит, получится ли у него. — Нет, я спас себя сам. Сердце вновь делает кувырок: он спас себя сам. И я спасла себя сама. Это должно что-то значить… — Какой-то уличный вор пристал ко мне, намереваясь ограбить, — продолжает рассказывать Виктор, по-прежнему не двигаясь. — Я отобрал у него нож и хотел уже его отбросить, как в свете фонаря заметил взгляд этого грабителя. Он заставил меня остановиться на секунду, — делает небольшую паузу, и я даже не хочу задать уточняющий вопрос, потому что с замиранием сердца ожидаю развязки. — Его взгляд не выражал ничего. Абсолютно. Он был пуст и безжизнен. Там не было мыслей, не было эмоций, желаний. Как будто его существование тоже не имело смысла. Он был похож на живого мертвеца, — осторожно приподнимаюсь на локте, не сводя взгляда со сдержанного лица Виктора. — Жизнь этого грабителя была пуста. И моя тоже. Но я не хотел заканчивать как он. — Ты убил его? — шёпотом спрашиваю. — Да, — отвечает без сожалений. Подбираюсь к нему ближе, садясь на колени и всматриваясь в полное задумчивости лицо: меж безволосых бровей пролегла вертикальная складка, а взгляд застыл на какой-то точке. — Но никаких эмоций я так и не увидел. Даже когда грабитель захлёбывался в своей крови, — и тут Виктор резко садится, отчего я испуганно вздрагиваю, но не отстраняюсь. Он всматривается в моё лицо, и теперь я вижу непоколебимость, твёрдость и толику… злости? — Твоя жизнь не пуста, Герда. Тебе не нужно её заканчивать. — Да… — шепчу, моргая. — Теперь я понимаю… — медленно киваю. — Так значит, — сглатываю, пытаясь сбросить с себя наваждение, — убийство этого грабителя дало тебе смысл жизни? — Об этом сложно судить, — многозначительно отвечает Виктор, не отстранясь от меня ни на дюйм. — Но после этого моя жизнь не была пуста. — Ты поэтому стал убивать людей за деньги? — уже с азартом спрашиваю, придвигаясь к нему. — Чтобы видеть чужие эмоции перед смертью или их отсутствие? — Отчасти, — приподнимаю брови, удивляясь, что снова не попала в яблочко со своими догадками. — Это дало мне идею. Убийства по найму — это своеобразное очищение мира от подлецов, — воодушевлённо раскрываю рот, чтобы упросить рассказать подробнее, но Виктор тут же добавляет: — Об этом в следующий раз, Герда. Чтобы у тебя точно был стимул дожить до этого момента, — и легко улыбается, и есть в этой улыбке что-то одновременно лёгкое и озорное. Очищение от подлецов. Он убивает не бездумно. Это… «Напоминает нашу борьбу со злыми людьми, не правда ли?» Мы созданы друг для друга! Это то, на что указывали все знаки! — Виктор, — придвигаюсь к нему ещё ближе, практически вплотную, и обхватываю его лицо руками, взволнованно смотря в черноту его глаз. Он внимателен. Серьёзен. — Это всё не просто так… — мотаю головой, чувствуя своё сердце где-то в горле. — Мы не должны идти по раздельности, мы должны быть… вместе. Понимаешь? — он собирается что-то ответить, но я перебиваю: — Ты не покинешь меня, — произношу это одновременно вопросительно и утвердительно. — Не покину, — уверенно кивает он. — Точно? — взволнованно спрашиваю, сдвигая друг к другу брови и затаивая дыхание. Он обхватывает мои запястья, опуская на них взгляд, и нежно проводит подушечками больших пальцев по коже, и уже по этим движениям моё сердце слышит ответ, хотя в зале стоит гробовая тишина. Виктор вновь внимательно на меня смотрит и, выдержав паузу в несколько секунд, твёрдо произносит: — Будь в этом уверена, Герда.