Ничейная земля: любить вопреки

Что-то неприятное в районе левой руки. Прямо там, где сгибается. А через секунду привыкаю, и уже не больно и не неприятно. Понемногу мир реальный возвращается ко мне. Вот уже чувствую, как лежу. Где-то. Глаза пока не открываю. Не хочется ничего знать. Хочется бесконечно находиться в вакууме, без этого мира, где столько боли и неприятных ощущений. Живот, в особенности правый бок, неприятно ноет, но не так, как будто болит, а так, словно болело, но уже почти перестало. Необычное ощущение, но отчего-то такое назойливое. С чего бы это? Ножики, пульки, небо… ах да, точно. Смерть. Неудавшаяся. Значит, всё это происходило в реальности, а теперь продолжается? Приоткрываю глаза, тут же видя какое-то размытое пятно непонятного цвета. Раз, два — пятно превращается в потолок. Тёмно-белый отчего-то. Такой, словно раньше он был чисто-белый, а потом его кто-то испачкал, пытался долго и усердно оттереть, но не смог и оставил так. Вот именно такого цвета. Что-то в этом есть, словно загадка. — Герда? — доносится справа слишком уж знакомый голос, который сейчас звучит удивлённо-взволнованно. Закрываю глаза, не желая примиряться с реальностью. Мне хватило и потолка, больше ничего не нужно. Можно просто остаться в вакууме, чтобы ничего не чувствовать и не понимать? Неужели это так сложно устроить? — Герда, — на этот раз голос немного спокойнее. Делаю вдох, вместе с этим ощущая что-то неприятное в животе, а затем всё же открываю глаза, вновь встречаясь с грязно-белым потолком. Три, два, один — поворачиваю голову направо: Виктор сидит. Смотрит на меня. Даже не моргает. В дневном освещении его черепушка выглядит ещё более идеальной, чем когда-либо. Интересные линии, как будто кто-то специально сидел и полировал его кости. — Позову Лесли, — уверенно произносит он, отчего-то хмурясь, и глаза его перестают выражать определённые эмоции, становясь непонятными. Встаёт и уходит. Нет, не совсем так: встаёт, смотрит на меня ещё несколько секунд, затем отходит от койки, на которой лежу, ещё раз кидает на меня опасливый взгляд, после делает несколько шагов в сторону двери, минуя ещё три больничных койки, вновь глядит на меня, и вот только после этого выходит из палаты. Так точно. За Лесли. Кто это такая? Почему он за ней пошёл? Что она сделает со мной, когда зайдёт в палату? Хорошая ли она? По какой причине Виктор позовёт именно её? Она что, особенная? Или они уже о чём-то сговорились? Тогда против меня или наоборот? Непонятно. Понятно только то, что я лежу в палате. И, как понимается, в больнице, входящей в территорию Готэмской полиции, потому что ни у кого больше больниц нет. Да и спокойно здесь. Слишком. Настолько, что становится неспокойно. Тишина погружает в неведение и готовит к тому, что что-то здесь может быть опасным. Или кто-то. Наверняка кто-то. Я никого здесь не знаю, стало быть, и доверять некому, а это значит, что все могут быть опасными. Тем не менее, они по какой-то причине спасли меня, раз уж здесь лежу. Однако это ещё ничего не значит. Кем бы ни была эта Лесли, ей доверять нельзя. А если Виктор пошёл именно за ней, значит, и он тоже ненадёжен? Но это ведь Виктор. Что-то не сходится: ей доверять нельзя, ему можно, а они вместе, но разделить отношение нельзя. Очередная загадка, прямо как с потолком? Кидаю настороженный взгляд на дверь, за которой только-только скрылся Виктор. Как-то подозрительно долго он не возвращается. А живот-то по-прежнему ноет! Чёрт, что там такое… Шевелю правой рукой, вмиг осознавая, что всё это время пролежала, не двигаясь, и аккуратно касаюсь пальцами больничной сорочки, пытаясь через тонкую ткань понять, что же там в животе такое. Ощупываю. Кажется, повязка… Понятно, дальше исследовать, пожалуй, не буду. Убираю руку и бездумно смотрю в стену напротив. Она, к слову, тоже унылая и с грязной атмосферой. Поначалу тоже беловатая, а где-то с середины и до пола — тёмно-зелёная, прямо как пол. И койки светлые, внезапно даже уютно выглядящие. Осторожно поворачиваю голову сначала в одну сторону, затем в другую и понимаю, что, кроме меня, пациентов здесь нет. Надо же, они что, совсем не ранятся? Почему я тогда здесь? Да, кстати, почему? Неужели так близко больница находится от… Пингвина? От этого уродца. Который никому жить спокойно не даёт. Надеюсь, что и он теперь не жилец. В этот раз неприятные ощущения в животе становятся сильнее, вынуждая обратить на них внимание. Морщусь, борясь с желанием всё-таки проверить, что же находится под повязкой; если мне не так уж и плохо физически, значит, ситуация стабильная — в противном случае мне бы не удалось даже поразмышлять о том и этом. Как по волшебству, дверь в палату открывается ровно в тот момент, когда неприятное ноющее ощущение вновь напоминает о своём существовании. Поворачивать голову в сторону приходящих не спешу, потому что и так понятно, что это Виктор вернулся, да скорее всего с непонятной Лесли. Спорим? Спорим! Перевожу взгляд на подошедших к моей койке и действительно вижу Виктора, взгляд которого настолько сосредоточен, что хочется спросить, о чём он там думает, и женщину в белом халате с чёрными волосами по плечи — её взгляд, наоборот, мягок и даже доброжелателен. Доброжелателен? Быть такого не может. Хотя подождите-ка, где-то я её уже видела — возможно, она и правда доброжелательна, потому что мы уже когда-то пересекались, общались, помогали друг другу. Но тогда бы я запомнила… — Герда, меня зовут Лесли Томпкинс, — весьма приятным голосом представляется она. Лесли, Лесли… и внешность такая знакомая… Ну же… Где же… — В ближайшие дни мы будем видеться очень часто, — добавляет с незлобной улыбкой, видимо, скрашивая атмосферу. Никак не реагирую, по-прежнему пытаясь вспомнить, отчего её образ мне так знаком. — Как ты себя чувствуешь? Вместо ответа перевожу взгляд на Виктора, который стоит позади. Скрестил руки на груди и ждёт не пойми чего. Ещё чуть-чуть, и он сольётся с общей атмосферой, и тогда уже нельзя будет отличить, где он, а где палата. Интересная способность маскироваться под окружающую среду; нужно будет позже узнать, как он так умеет становиться незаметным. — Герда? — обращает на себя внимание Лесли. Смотрю на неё безынтересным взглядом, и внезапно понимаю, что когда-то видела её вместе с детективом Гордоном. Точно! Они между собой знакомы, а я знакома с ним, вот и она мне кажется знакомой! Всё предельно логично! — Живот ноет. И бок. Правый, — отвечаю, замечая, насколько же бесцветно звучит мой собственный голос. Как будто бы в него добавили десять галлонов отбеливателя. Лесли задаёт ещё несколько вопросов, касающихся моего общего состояния, и я на них отвечаю достаточно односложно, да и то скорее мычу, нежели произношу полноценные слова; удивительно вообще, что она спрашивает только то, на что можно ответить «да» или «нет». Всё это время пытаюсь не переводить взгляд на стоящего практически у стенки, что противоположна моей стороне, Виктора, вместо этого концентрируясь на женщине. Получается с трудом, потому что то и дело взглядом цепляюсь за границу, на которой сходятся тёмно-зелёный и грязно-белый цвета. И то ли из-за отсутствия у меня концентрации, то ли из своих соображений, Лесли в какой-то момент просит Виктора выйти. Упорно продолжаю смотреть куда угодно, лишь бы не на него, поэтому не знаю, как он реагирует на такую просьбу. Успокаиваюсь только в тот момент, когда дверь за ним закрывается. После этого мою рану осматривают. Параллельно Лесли рассказывает, почему и каким вообще образом я оказалась в больнице. Оказывается, пуля не прошла насквозь и не осталась где-то глубоко в моих внутренностях: она пролетела по касательной, не задев органы, поэтому всё, что сделали врачи — это остановили обильное кровотечение. И обезболили, за что им хочется сказать спасибо. На вопрос «каким образом моё тельце доставили в больницу» ответ появляется сам собой, и Лесли его только подкрепляет своим небольшим рассказом о том, как Виктор внёс меня в это здание. А потом сидел всё время рядом, потому что опасался тех, кто мог прийти, чтобы добить меня. Последнее становится удивлением. Таким небольшим, вроде как наоборот ожидаемым и логичным, но удивлением. Получается, он остался, чтобы меня… защищать. Зачем? И кто тогда всё это время управлял моей территорией, если и я, и Виктор были здесь?! Даже страшно представить, во что там всё может превратиться в моё отсутствие… Внезапно Лесли повышает голос, и я вздрагиваю, вмиг переводя на неё взгляд. Она тут же извиняется, заправляя прядь волос за ухо, и объясняет, что говорила мне нечто важное, а я вообще её не слушала, вот она таким образом и привлекла моё внимание. Да уж, интересные у них способы! Спасибо, что не топориком по голове… ведь я бы именно так и поступила. На эту её важную информацию о том, что мне сейчас стоит делать, а что не стоит, лишь киваю, предпочитая и дальше молчать. Лесли действительно кажется доброй; это из-за того, что она знакомая детектива Гордона, который тоже добрый, ведь не раз помогал мне? Доброта заразна? Должно быть, иначе я не имею ни малейшего представления о том, как объяснить её дружелюбие по отношению ко мне. Она убирает капельницу и говорит, что зайдёт ко мне через час. На всякий случай. Вновь киваю, и тогда она улыбается и, обойдя койку, выходит из палаты. Добрая… Это слово говорила мне Хейли. Которой уже нет. Вмиг становится дурно. Стены съезжают, словно всё это время были всего лишь нарисованы, а теперь кто-то опустил их в воду, из-за чего все краски поплыли, потолок становится ещё более грязным, превращая белый цвет в выдумку, в то, что никогда на самом деле не существовало, а свет вокруг остальных коек, стоящих по обе стены, приглушается, словно кто-то намеренно спрятал солнце за облаками, за грозовыми тучами. И резко всё приобретает привычные оттенки и формы, когда в поле зрения появляется идеально очерченная черепушка Виктора, немного отблёскивающая на свету так, что пририсуй нимб — и не скажешь, что это выдумка. Закрываю глаза, выжидаю несколько секунд, после чего их открываю и не обнаруживаю ничего необычного. Лишь настороженный и внимательный взгляд Виктора, который изрядно напрягает. — Всё нормально? — спрашивает он, по-прежнему стоя возле койки и не собираясь присаживаться на возлестоящий стул, на который выразительно указываю взглядом, после чего Виктор коротко усмехается, однако взглядом не смягчаясь. — Тебя так напрягает, что я стою? Вновь молчу, поджимая губы. В голову то и дело лезут гадкие воспоминания об убийстве Хейли. О том, как её закапывали. Как я не хотела её отпускать. И даже Виктор, что-то начинающий мне говорить, не отвлекает от всей этой вязкой тины, утягивающей в болото. — Герда, ты слышала, что я спросил? — спокойно осведомляется он, приподнимая брови: горизонтальные складки на его лбу чернеют на фоне бледной кожи. Медленно качаю головой. — Ты сегодня скажешь хотя бы слово? — вновь отрицательно мотаю головой, уставившись в одну точку на стене за его спиной. Чем-то притягивает она меня. — Хорошо, тогда сменим тактику: я буду угадывать темы, которые тебе сейчас интересно хотя бы слушать. Как тебе идея? На этот раз медленно киваю, по-прежнему не сводя взгляд со стены и даже не моргая. Со стороны Виктора слышу короткий вздох, но он не такой, какой обычно издают люди, когда их что-то раздражает. Скорее, смиренный. — Начнём издалека. Хочешь знать, что сейчас происходит с твоей территорией? — киваю более оживлённо, хотя взгляда так и не перевожу. — Всё в порядке. Люди охраняют отель, теплицы и ферму, следят за другими твоими объектами, — слово «твоими» неприятно режет слух, но я даже не морщусь. — В новой одежде никто не нуждается, дефицита еды не наблюдается. Нападений тоже нет, так что могу заверить, что сейчас там всё спокойно. Медленно перевожу на него взгляд, прищуриваясь. Виктор молчит, не совсем понимая, как расценить такое действие с моей стороны, поэтому на его лице замечаю лишь тихую задумчивость. Однако проходит несколько секунд, и его губы расплываются в довольной улыбке, крича о том, что он догадался. — А я что делал всё это время? — уточняет, и я едва заметно киваю. — Надеялся, что ты не умрёшь от кровопотери, а заодно и следил, чтобы никто особо хитрый не проскользнул в палату и не закончил начатое. Вновь смотрю на стену, никак внешне не реагируя на его небольшой отчёт, хотя на самом деле внутри что-то скребётся и стучится от осознания, что Виктор не отходил от меня, пока я физически была не в состоянии о себе позаботиться. Получается… это забота, которая мне нравится? Почему тогда не хочется с ним контактировать, а на душе, где-то на самой глубине, тревожно? — И, полагаю, самое главное, что тебя может сейчас интересовать: нет, Пингвина ты не убила. Резко перевожу на него взгляд, в одно мгновение напрягшись всем телом и со злостью стиснув зубы. В висках пульсирует, сердце колотится бешено, явно намереваясь пробить грудную клетку и собственноручно завершить миссию по отмщению остроносому уродцу. Чувствую каждой клеточкой тела как меня трясёт — как натянутые струны, готовые вот-вот разорваться. — Но есть и хорошая новость: он не убил тебя. Он жив. Тот, кого я пыталась убить, жив. Тот, кто из раза в раз подстраивал нападения на мои теплицы ради того, чтобы я у него же брала патроны в обмен на еду, жив. Этот нечестивый манипулятор и отъявленный лжец не расплатился за содеянное, месть не свершена, а значит… это всё ознаменовало мой провал, мою неспособность расквитаться со злым человеком. С таким опытом не суметь это сделать… Это оскорбительно! — Я представляю, что ты сейчас чувствуешь, — твёрдо, однако без всякого напора произносит Виктор. Хмурюсь, всем своим видом показывая, что ни черта он не представляет. — Нет, Герда, представляю, — продолжает стоять на своём, и тогда отвожу взгляд в сторону, поворачивая голову чуть влево, чтобы взглянуть в окошко, за которым виднеются серые облака. — Ты сама чуть не умерла, убивая Пингвина, а теперь узнаёшь, что он жив. Твоя жертва была бы напрасной, если бы… — он на секунду запинается, что не укрывается от моего слуха, — всё действительно закончилось твоей смертью, — в голосе сквозит неподдельная горечь: такая появляется у тех, кому очень больно от чего-то случившегося. — Его убийство стало твоей целью, которую ты не выполнила, и сейчас тебе наверняка от этого больно. Закрываю глаза, не переставая хмуриться, и стискиваю зубы: мне не нравится, что Виктор озвучивает буквально моё состояние, мои чувства, мои мысли — откуда он всё это знает? Как будто бы я ему о них нашептала, а он понял и стал это всё произносить вслух, делая вид, что прекрасный иллюзионист здесь он. Зачем он это делает, чего хочет этим от меня добиться? — Но если я не прав, то ты можешь рассказать мне всё, что захочешь, — вновь говорит Виктор, и в эту секунду проносится чёткое понимание, что единственной его целью сейчас является попытка разговорить меня. И это раздражает. Я не хочу произносить и слова, значит, не буду. — Как уже говорил, я всегда тебя выслушаю и поддержу. Его голос, полный уверенности и твёрдости, погружает в пучину спокойствия, где просто-напросто хочется забыться, уйдя в это с головой. Но что, если он это делает намеренно, чтобы усыпить мою бдительность? Тогда для чего? Чтобы разузнать о всех моих секретиках и потом использовать их против меня же? Чтобы предать, когда я не буду этого ожидать? Это так подло с его стороны! А ведь именно он был против мести Пингвину. Если бы я тогда его не закрыла в номере, он бы меня остановил — это знаю наверняка. Тогда, получается, он сейчас должен радоваться тому, что мой враг всё ещё жив, следовательно, он против меня. Что? Виктор против меня? Я не хочу в это верить… — Герда, скажи что-нибудь, — спустя какое-то время просит он, и я перевожу на него стеклянный взгляд. С трудом моргаю, потихоньку приближаясь к реальности, а затем открываю рот, чтобы кое-что произнести, однако это оказывается сложнее, чем я думала. Виктор в ожидании замирает, не сводя с меня взгляд и наверняка надеясь на что-то хорошее. — Уходи, — произношу единственное слово, на которое сейчас способна. Тихо, спокойно, но чётко и с твёрдой решимостью. Он, кажется, совершенно не ожидал такого поворота событий, наверняка этого не было в его планах, потому что ещё несколько секунд беззлобно сверлит меня взглядом, не желая подниматься с места и тем более уходить из палаты. Я тоже не прерываю зрительного контакта, показывая свою решимость: пусть знает, что меня не так уж и просто сломить. Эти гляделки продолжаются какое-то время, но в итоге победа остаётся за мной, потому что Виктор сначала чуть опускает взгляд, выражая некое сожаление, а затем коротко кивает и встаёт со стула, направляется прямо к выходу из палаты и, даже не обернувшись ко мне на прощание, скрывается за дверью. Вот и всё. Он ушёл. После всего проведённого здесь времени рядом, после бесполезных уговоров о том, чтобы я произнесла хотя бы слово, после всей этой трогательной заботы. Ушёл. Потому что я так сказала. А если бы я сказала, что меня не нужно было спасать, он бы тут же выхватил пистолет и пристрелил меня? Ведь пристрелить меня нужно. Это то, что ожидается после неудачного убийства моего с Хейли обидчика. Разве я смогу иметь нормальную жизнь, зная, что не справилась с такой простецкой задачей? Разве смогу радоваться всему, что вижу, и заниматься повседневными вещами, понимая, что смирилась с неудачей и ничего с этим не сделала? Не смогу. Обидчик и я не можем жить одновременно, ступать по одной и той же земле, дышать одним и тем же воздухом — кто-то из нас должен умереть. И если смерть не настигла злодея, то она придёт за мной. Обязательно придёт. Потому что нельзя пообещать человеку что-то, что успокоит всех, а потом, не выполнив свою часть, сгинуть в забвении. Так хорошие люди не поступают. Хорошие люди не бросают других в беде и не оставляют убийства просто так. Хорошие люди борются со злом, они пытаются его свергнуть, наполнив сердца людей светом, избавив их от злых. А что сделала я? Ничего. Дала слово Хейли, что отомщу, что убью виновника её скорой кончины, а сама словила пулю, и теперь отдыхаю в палате. И даже не чувствую себя ужасно — мне дышится легко, сердце не клокочет от злости на себя же, боли тоже нет, как и страданий. Я… монстр. Получается, что я ничем не отличаюсь от всех тех злых людей, ведь в чём различие между убийствами невинных и невыполнением собственных обещаний? Ни в чём. Жертва в любом случае испытывает боль. Не могу даже чётко вспомнить тот день, когда нашла Хейли на земле. Не могу погрузиться в тот ужасный вечер, ощутить тот ужас, который испытывала во время осознания произошедшего. Не могу восстановить в памяти последовательность событий: вроде была раскопанная яма возле отеля, а в следующий миг уже снова теплица. Вот Хейли живая, я с ней разговариваю в своём кабинете, пока шью пиджак, а в следующую секунду прижимаю её бездыханное окровавленное тело к себе. Я не должна это так просто оставить. Успокоиться и смириться со своей неудачей не имею права. И просто так оставаться в палате тоже нельзя, ведь где-то неподалёку наш обидчик, гнусный злодей, жестокий истязатель мирно живёт свою жизнь, ест, пьёт, дышит, наверняка улыбается, смеётся, злится, ходит, лежит, спит, сидит, отдаёт приказы, думает о том, когда же устроить следующее нападение на мои теплицы, расписывает стены планами о моём устранении, злорадствует от того, как же прекрасно делать другим людям гадости и причинять им боль. Хочу подняться с койки, но всё ограничивается лишь попыткой оторвать голову от подушки — остальное тело словно придавили огромным булыжником, чтобы потешаться над тем, как тщетно пытаюсь стащить с себя его и выкарабкаться. И что, разве меня это остановит? Да чёрта с два! Меня мало что останавливало в этой жизни от продвижения к цели… Стискиваю зубы, как будто это поможет, и вновь пытаюсь отлепить своё тельце от койки. Сначала медленно отрываю от подушки голову, а после этого, на выдохе, напрягаюсь настолько, насколько сейчас возможно, и чуть приподнимаюсь, успевая опереться на локти ещё до того, как спине опять захочется коснуться твёрдой поверхности. Живот неприятно ноет, и я мысленно представляю, как швы расходятся, кровь начинает заливать всё вокруг, в глазах всё снова темнеет, сознание уплывает… но нет, живот просто ноет. Наверное, там и правда могут разойтись швы, но я вряд ли это почувствую, потому что Лесли сказала, что обезболивающее всё ещё действует; хотя мне и непонятно, зачем стоило тратить драгоценный препарат на такой пустяк — я могла и потерпеть. Когда неприятные ощущения в животе немного утихомириваются, продолжаю осторожно подниматься, очень сильно веря в себя, потому что то, с каким трудом мне удаётся сесть, просто немыслимо: словно у меня за один час забрали абсолютно все силы и поставили задачу справляться с этим, как муравей. Хотя муравьи и те сильнее, чем я сейчас, так что плохое сравнение. Тем не менее, спустя неведомо сколько времени мои ноги наконец касаются холодного пола грязно-зелёного цвета. Руками всё ещё опираюсь по бокам от себя, потому что рана в животе снова начинает неприятно ныть, хотя я даже не стою — всего лишь сижу, опустив голову. Нужно просто посидеть так какое-то время, а потом, когда всё пройдёт, подняться и выскользнуть из больницы. Разве это звучит сложно? Нет. Значит, и сделать легко. Если есть охрана, сказать им, что меня уже отпустили домой, если кто-то из врачей попадётся по пути, то просто нырнуть в сторону и затаиться, чтобы никто не заметил… Одежда может выдать меня, это правда: всё-таки в больничной сорочке не выпускают из больниц даже в полуразрушенном Готэме. Стоп-стоп, а в чём я вообще была, когда попала сюда? Хмурюсь, усиленно пытаясь припомнить, в чём была, когда шла в гости к Пингвину. Помню, как вонзала в него нож, но не помню даже цвета своего рукава, какой ужас! Так, ну я же наверняка смотрела на рану, да? Нет… не припомню такого. Что такого я могла на себя надеть, что это совершенно не отпечаталось в памяти? Наверное, что-то чёрное? Точно, да, помню, как выуживала что-то, чего в моём гардеробе не так уж и много — нецветные вещи. Кажется, в числе выбранной одежды был твидовый пиджак, который мне очень нравился; если это действительно так, то очень жаль, что такую хорошую вещь попортила пингвиновская пуля! Поднимаю голову и внимательно, с прищуром, осматриваю каждую пустую койку, параллельно на всякий случай их считая, однако ни на одной из десяти уныло-белых поверхностей, считая мою, не замечаю вообще какой-либо одежды. И на полу пусто. И на крошечных столиках тоже. Где моя одежда? Они явно не хотят отпускать меня, вот только почему? Что я им такого сделала, что теперь сижу забаррикадированная в больничной палате? Хочу подняться и подойти к окну, чтобы разведать погодные условия (ведь если тепло, можно бежать прямо в сорочке босиком), вот только не успеваю это сделать, потому что дверь позади меня снова открывается. И, судя по стуку каблучка, это явно не Виктор. — Герда! — с удивлением восклицает голос, который слышала совсем-совсем недавно. — Тебе не нужно было подниматься. Голос обретает форму, когда передо мной появляется Лесли. Заметив, что я спокойненько себе сижу и никого не трогаю, она перестаёт взволнованно глядеть на меня, однако вдруг хмурит брови. — Нужно было дождаться меня, — уже более мягко продолжает она. С непониманием смотрю на неё, ожидая каких-либо пояснений. — После таких ранений подниматься без надзора врача не рекомендуется. — Я не поднималась, — бормочу, не горя желанием разговаривать с кем-либо. Тем более с ней: не уверена, что ей можно доверять. — Герда, ты лежала, — произносит она очевидную вещь, словно я трёхлетний ребёнок. — А сейчас нет. Значит, ты поднялась. — Подняться — значит, встать на ноги! — раздражённо восклицаю, хмуря брови. — Не знаешь значение этого слова? Так вот знай: подняться — это перейти из горизонтального положения в вертикальное на ногах! — вижу в ответ лишь удивлённое лицо Лесли и уже тише добавляю, отведя взгляд в сторону и презрительно фыркнув: — Тоже мне, носители языка… — Хорошо, — подозрительно спокойно соглашается она. — Ты не поднималась, — вновь смотрю на неё, не понимая, почему она решила не спорить. — Но принимать положение сидя без моего присутствия в палате тоже нежелательно, мало ли что… — Час уже прошёл? — холодно интересуюсь, перебивая её. — Мне кое-кто сказал, что зайдёт через час, — поясняю, желая поскорее с ней разобраться и выпроводить из палаты, чтобы та не мешала мне думать о побеге. — Я забыла папку, — она указывает рукой в сторону, и я поворачиваю туда голову: на небольшом столике и правда лежит тоненькая бумажная папочка с какими-то листочками. И что же там? Вся правда о моём состоянии? — Но раз уж ты захотела подвигаться, могу помочь тебе встать. Хочешь подойти к окну? — дружелюбно предлагает она, и я сдерживаюсь, чтобы не скривиться в ответ на такую приветливую открытость. — Нет, я хочу спать, — вру, даже не скрывая этого, однако в следующую секунду и правда укладываюсь. Медленно, осторожно, без резких движений. Лесли помогает мне, хотя я прекрасно справилась бы сама, и после накрывает тонким и неприятным наощупь одеялом. — Хорошо, — кивает она, когда я устраиваюсь на неудобной койке и затихаю. — Но в следующий раз, когда захочешь подняться, зови меня. Или Виктора, всё равно он без дела сидит в коридоре. Смотрю на неё исподлобья, не совсем понимая, что она имеет в виду под последней фразой: в смысле Виктор сидит в коридоре? Я же сказала ему уходить. Значит, зачем-то шпионит за мной? И эта Лесли тоже? И они, стало быть, заодно? Что они задумали? И что находится в папке, за которой она пришла? — Отдыхай, — заботливо улыбается Лесли, отчего на её щеках появляются ямочки. С недоверием гляжу на неё, решая ничего не отвечать. — Теперь твоей жизни ничего не угрожает, так что остаётся лишь набираться сил. Приходится сотворить на лице лёгкую полуулыбку и кивнуть, чтобы эта женщина ретировалась из палаты. Когда дверь за ней закрывается, тяжело выдыхаю: мне не сбежать, пока Виктор караулит непонятно что в коридоре. Получается, я неизвестно сколько тут проторчу, лишённая возможности исправить собственную ошибку. И от этого становится противно.