Ничейная земля: любить вопреки

Когда перехожу в старшую школу, на меня в первый же день обращает внимание какой-то парень по имени Майкл. Сначала просто подсаживается ко мне за обедом и заводит диалог ни о чём. Отвечаю ему односложно, потому что как не заводила раньше никаких знакомств, так и не собираюсь это делать сейчас. Однако он не отстаёт и настаивает на общении. Отношусь к нему с опаской, но продолжаю отвечать, краешком сознания считая, что, возможно, это будет исключением из правил и что у меня появится друг. Как позже выясняется, никаких благих целей нашего общения с его стороны не преследуется. Раскрывается это после уроков второго дня. Прохожу мимо кладовой, где хранится спортинвентарь, и поначалу не обращаю на неё никакого внимания, но что-то всё же заставляет меня сделать два шага назад и кинуть опасливый взгляд на приоткрытую дверь. Это странно. Учителя всегда закрывают подобные помещения. Понимаю, что это не моё дело, и хочу уже отвернуть голову и уйти, как из дверного проёма высовывается голова Майкла. Он спрашивает, есть ли у меня свободная минутка, чтобы помочь. Хмурюсь, не понимая, чем могу помочь в кладовой. Так прямо и спрашиваю. Тогда он приоткрывает дверь и показывает рукой на спортинвентарь, сообщая, что ему поручили навести здесь порядок, но один он просидит здесь ещё час, поскольку кладовая не малюсенькая. Просит меня посодействовать и разложить всё по местам. Отвечаю, что это странно и что ученики не должны этим заниматься, на что Майкл говорит, что его попросили помочь. Его попросили, вот пусть он это и делает — именно эту мысль и озвучиваю. А он разочарованно вздыхает и кидает одно лишь слово. Ясно. И произносит так расстроенно, что мне становится не по себе: у меня ведь есть время, почему я не могу ему помочь? Наверное, это и правда эгоистично с моей стороны… Извиняюсь и говорю, что могу помочь прямо сейчас. Он благодарно улыбается и ещё шире распахивает дверь кладовой, приглашая меня войти. Внутри что-то блокирует мои движения, не даёт сделать шаг — словно сам организм чувствует, что не нужно помогать этому Майклу. В нерешительности смотрю по сторонам и, не заметив никого, захожу в кладовую. Он прикрывает за мной дверь, но я не обращаю на это особого внимания. Рассматривая теннисные ракетки, которые и правда лежат несколько беспорядочно, спрашиваю, что именно я могу сделать. Вместо ответа чувствую чужие руки на своей талии — он притягивает меня к себе, а я с ужасом распахиваю глаза, замирая от вмиг появившегося страха. Он предлагает заняться более интересными вещами, и его руки ползут к моему животу, а затем выше. Пытаюсь остановить движение его рук и говорю, что мне не нравится то, что он сейчас делает. Мои запястья перехватывают, и тут мой мозг начинает бить тревогу, что сейчас случится что-то очень плохое, если ничего не предпринять. Это не сорокалетний крепкий уродец, с таким можно и справиться! Он резко разворачивает меня к себе и тянется к моим губам, но я умудряюсь увернуться и, более того, согнув ногу в колене, ударить того между ног. Тут же мои запястья отпускают, и я, пользуясь моментом, отталкиваю его и выбегаю из кладовой, слыша грохот падающего спортинвентаря. На всякий случай закрываю дверь на внешнюю щеколду и быстрым шагом удаляюсь на выход. Сердце бешено колотится, хотя опасность миновала. Трясущимися руками поправляю персикового цвета рубашку, проверяя каждую пуговицу. Все застёгнуты. От тревоги потираю шею и область возле ключиц — как будто кто-то не даёт сделать нормальный вдох. Вырываюсь на улицу, и мне сразу же становится немного легче. Ускоряю шаг, минуя школьный двор и желая только побыстрее добраться до дома. Покидаю территорию школы и уже хочу свернуть налево, как замечаю машину Айзека. Непонимающе хмурюсь и подхожу к ней. Открываю дверцу, но садиться внутрь не спешу. Вместо этого спрашиваю у дяди, что он здесь делает, и тот спокойно отвечает, что приехал именно за мной. Растерянно киваю, мыслями всё ещё находясь в кладовой, и сажусь на переднее сиденье, тут же пристёгиваясь. Дядя спрашивает, всё ли нормально. Быстро киваю, не желая делиться только что произошедшей ситуацией. Тогда он отмечает, что я чем-то напугана, и я сдаюсь и всё-таки рассказываю о Майкле. Айзек всё это время внимательно меня слушает, а затем спрашивает, как выглядит этот недоумок. Описываю ему внешность, и тот кивает, после чего говорит, что хочет увидеть, как он покидает пределы школы. С подозрением смотрю на него, но решаю не уточнять, зачем ему поджидать одноклассника, который обманом затащил меня в кладовую. На следующий день, когда прихожу домой из школы, Айзек встречает меня прямо на пороге и торопит пройти вниз, в подвал. Хмурюсь, не понимая, зачем мне спускаться в его подпольную «операционную», но всё-таки делаю это. Мало ли, может быть он решил провести очередной урок по оперированию? Ну а что, голосовые связки у должников я уже умею удалять. Когда оказываюсь в «операционной», то тут же замечаю на столе знакомую фигуру. Это Майкл. Приподнимаю брови в немом шоке и перевожу взгляд на довольно улыбающегося Айзека. Тот поясняет, что вколол ему двойную дозу снотворного и сделал местную анестезию. Поскольку я по-прежнему молчу, он спрашивает, не хотелось бы мне, чтобы Майкл замолчал и больше не произносил гадкие слова. Медленно киваю, не говоря ни слова. Дядя указывает головой в сторону раковины, и я тут же понимаю намёк: нужно помыть руки. Сделав этого, приближаюсь к Майклу, лицо которого расслабленно. Айзек подходит к нему с другой стороны. Замечаю в его руках иглодержатель и потихоньку начинаю понимать, что он собирается сделать. Уточняю, не нужно ли надеть перчатки, на что он отвечает, что при работе с такими, как Майкл, забота о стерильности не важна. Приподнимаю уголки губ в злорадной полуулыбке и киваю, соглашаясь. Он осторожно протыкает верхнюю губу в самом уголке рта подопытного, а затем и нижнюю, продевая нить. Каждое своё действие комментирует, учит, как правильно фиксировать узел, чтобы каждый стежок держался крепко. Уточняет, что существуют разные способы наложения швов, но тот, что показывает он, — самый базовый. Внимательно его слушаю, наблюдая за тем, как рот Майкла постепенно смыкается. Внутри тихонечко бурлит что-то приятное, такое, что хочется испытывать всегда. Наверное, так чувствуется справедливость. Пусть Майкл мне ничего и не успел сделать, но он мог, и это бы понравилось лишь ему. Таких, как он, нужно проучить, чтобы не повадно было. Возможно, после сегодняшнего у него наконец включится мозг. После двух стежков дядя предлагает мне продолжить. Кидаю взгляд на начало шва, на секунду почему-то сомневаясь, а потом забираю из его рук иглодержатель, решая, что просто обязана приложить руку к этому. Осторожничаю, зашивая ему рот, хотя он не заслуживает такого нежного обращения. Ну ничего страшного, я же ведь только учусь. Ему просто повезло. Айзек то и дело хвалит меня за каждый ровный стежок. Говорит, что я прирождённый хирург. Без сарказма, без шутливой информации — он это серьёзно. Невольно вспоминаю детство, когда заявила родителям, что буду хирургом, как и папа. Тогда это была всего лишь детская наивная мечта, но что, если превратить это в цель? Поступить в медицинский университет, отучиться. Начать карьеру. Не обязательно именно хирурга, можно что-нибудь другое — главное, чтобы с медициной было связано. Завершаю сшивать верхнюю и нижнюю губы под чёткими указаниями дяди. На этот раз он сам ничего не показывает, лишь диктует действия, как по инструкции. Когда наконец рот Майкла оказывается полностью зашит, с удовлетворением рассматриваю проделанную работу, чувствуя, как на душе разливается тепло. Справедливость. Возможно, именно это я и должна вершить? Ведь не просто так терплю все встречи с уродцами, не просто так живу столько лет с дядей, который хотя и даёт знания в области хирургии, но не заботится обо мне должным образом. Это всё одно большое испытание. Проверка на прочность. И я чувствую, как близка к завершению этого этапа. Дядя только что подал прекрасную идею о возмездии. Мы вместе выносим спящее тело из дома через чёрный вход, погружаем его в багажник. Затем садимся в машину, дядя заводит её и трогается с места. Спрашиваю, куда мы его денем, и получаю ответ, что высадить его нужно в другом районе, желательно, не в соседнем. Решаю не уточнять, как именно у него получилось усыпить Майкла и притащить к себе в дом: Айзек в этом плане очень осторожный, заметает за собой всевозможные следы. Через какое-то время мы доезжаем до выбранного дядей района и останавливаемся на безлюдной улице. Прямо возле тупика. Айзек просит выйти и убедиться, есть ли вокруг люди. Вылезаю из машины и, притворившись, что разминаю руки и шею после утомительной поездки, незаметно осматриваюсь. Никого. Показываю большой палец вверх в окошко автомобиля, и дядя тут же выходит. У него получается незаметно вынести Майкла из багажника и оттащить за угол какого-то здания. Я же всё это время внимательно наблюдаю за окружающим меня пространством. Нам везёт, потому что ни единой души здесь нет. Садимся обратно в машину. От радостного волнения ладошки становятся влажными. Айзек переезжает на другую сторону улицы и паркуется возле тротуара, прямо между уже здесь стоящими машинами. Заглушает мотор и говорит ждать. Ждём. Через какое-то время замечаю, что Майкл шевелится. Делает он это нелепо — ещё бы, после двойной дозы снотворного попробуй встать так легко и просто. На ноги ещё не поднимается, а просто принимает положение сидя, опираясь спиной о стену кирпичного здания. Мотает головой, потирая виски пальцами. А потом резко касается зашитого рта. И замирает. Улыбаюсь уголком губ: я точно так же замерла, когда он положил свои клешни на мою талию — пусть почувствует себя на моём месте. Майкл ещё пару минут ощупывает свой рот, после чего поднимается на ноги и начинает хлопать по карманам, видимо, в поисках телефона. Неужели хочет написать кому-нибудь сообщение? Айзек, не отворачиваясь от лицезрения столь справедливого действа, говорит мне, что телефона у того с собой не было. Не сдерживаю коварной улыбки на лице, наблюдая за тем, как мистер-зашитый-рот в панике выбегает из-за угла дома и вертит головой. Наверняка хочет, чтобы ему помогли. Ну-ну, удачи. Уточняю у дяди, не падут ли на нас подозрения в содеянном, и он заверяет, что я могу не беспокоиться. Впрочем, это оказывается правдой, потому что ни через день, ни через неделю, ни даже через месяц никто нас ни в чём не обвиняет — зато Майкл, рот которого украшают шрамики, больше не ведёт себя как придурок, да и вообще ни с кем не разговаривает. Маленькая месть свершена. Дальше — возмездие. Время для возмездия приходит вместе с моим совершеннолетием. Нахожу посредника для моего маленького плана. Мы встречаемся с ним в укромном местечке, где я чётко говорю ему требования по заказу, который он должен донести до самого лучшего, хотя и начавшего не так давно свою карьеру, наёмника в Готэме — Виктора Зсасза. Связываться с последним напрямую не хочется, да и страшно немного — посмотрит ещё на меня и скажет, куда тебе, девочка, иди гуляй. Поэтому действую через посредника. Говорю тому место, время, имена и фамилии пяти уродцев и непосредственную задачу: убить каждого, привести в назначенное место (или можно убить их уже на месте — это не имеет особого значения) и отрезать им их отросточки. Тела не убирать, не закапывать, а оставить всё, как есть, избавившись от орудия убийства. Дальше я сама. Цена, конечно, кусается, но платить есть чем: не зря ведь дядя все эти четыре года моих встреч с Кристофером, Грэгом, Ллойдом, Алестером и Мейсоном собирал с них деньги, причём немалые. Да и убирать за собой тела не нужно — это чуть дешевле, чем если бы я попросила ещё и закопать трупики. Убью их за их же деньги. Прекрасное возмездие. Место выбираю не прямо-таки в отдалении, но скрытое от чужих глаз — заброшенный домик в пригороде Готэма. Время — вечер четверга: в эти часы со мной никто не встречается, а дядя спокойно сидит себе в гостиной и смотрит телевизор. Один. Это важно, что он один. Я же во время совершения убийства иду в библиотеку и нарочито долго обсуждаю с библиотекаршей одну из книг художественной литературы, после чего и вовсе удаляюсь в читальный зал. Засекаю время. Через два часа выхожу из библиотеки и направляюсь прямо туда, где, по идее, сейчас лежит аж пять трупиков. Не использую такси, упорно иду пешком. Даже несмотря на то, что заброшенный дом находится не так уж и близко к библиотеке. Ну ничего страшного, ходить полезно: в здоровом теле здоровый дух и всё такое. Перед домиком замедляю шаг, проверяя, нет ли поблизости кого-нибудь. Вроде бы я здесь одна. Тогда толкаю хлипенькую дверь и оказываюсь внутри. Взглядом сразу же натыкаюсь на пять окровавленных тел, лежащих в рядок: они вытянуты по струнке и возле каждого лежит его противный отросток. Несколько минут стою, упиваясь картиной, которую представляла целых четыре года. Мёртвые уродцы. Я настолько часто представляла такую картину, что сейчас это не кажется чем-то из ряда вон выходящим. Как будто обыденность. Ставлю на пол свой рюкзак и открываю его. Аккуратно надеваю медицинские перчатки. Достаю небольшую коробочку, в которую заранее положила медицинскую иглу, иглодержатель и шовные нити. Ну и естественно, не забываю и про фонарик — надо ведь видеть, что делаю. Подбираюсь к первому из трупиков. Кристофер. Надо же, как повезло, что он будет первым. Осторожно кладу фонарик таким образом, чтобы он освещал лицо убитого. Перехожу не к самой приятной части — к запихиванию отростка в глотку мертвеца. Противно морщусь, пока заталкиваю это глубже. Ну ничего, им-то наверняка было бы приятно, если бы они были живы. Закончив с этой не очень приятной частью, принимаюсь за зашивание рта. Как и учил дядя, протыкаю верхнюю, а затем и нижнюю губу, делаю надёжный узел, чтобы ничего не разошлось. Затем следующий стежок. Узелок. Стежок — узелок — стежок — узелок. Так и дохожу до другого края рта. Делаю всё максимально аккуратно, чтобы быть похожей на профессионала. Как хорошо, что им уже не важна стерильность… Хотя даже если бы была важна, не дала бы её. Заканчиваю с Кристофером и отстраняюсь от его лица, довольно осматривая проделанную работу. Внутри шевелится нечто долгожданное и приятное, а сердце радостно трепещет от начинающегося возмездия. Вдруг раздаётся тихий смешок. Резко поворачиваю голову в его сторону, но никого не вижу. Но ведь смех был! Прямо рядом со мной, с места, где лежит фонарик! Как там вообще мог кто-то стоять, если буквально нет места? Бред какой-то… Но смех действительно был. Мне же не могло послышаться? Не могло. Становится немного не по себе. Я в заброшенном доме. Одна. В окружении пяти мертвецов. На улице уже стемнело. И совсем рядом чей-то смех. Осторожно вожу взглядом по помещению, пытаясь высмотреть кого-нибудь или что-нибудь, что шевелится, но всё абсолютно статично. И трупики не двигаются — было бы странно, если бы они вдруг заговорили. Хотя что в этой жизни только не случается… Тряхнув головой, немного меняю положение фонарика, чтобы он освещал лицо второго мертвеца, и подхожу к тому. Это Мейсон. Самый жестокий человек, которого я когда-либо знала. Он ужаснее даже тех, кто убил моих родителей. Отвратительнее самого Айзека, который и устроил всю эту мерзость с встречами. Ему заталкиваю его отросток в глотку с особой ожесточённостью. Под стать Мейсону. Зашиваю рот всё так же аккуратно, как и с Кристофером. Злоба злобой, а нужно постараться сделать всё более-менее одинаково, чтобы не вызвать подозрений. Раздражение есть ещё и от того, что если меня обвинят в убийстве этих уродцев, то наверняка посадят в тюрьму, хотя это нисколько не честно — я воссоздаю справедливость! Этим, значит, можно было надо мной издеваться и уйти безнаказанными, а мне — нет? Увы, так дело не пойдёт! Когда заканчиваю зашивать второй рот, вновь слева от меня раздаётся смех, в сторону которого тут же поворачиваю голову. Никого. Опять. Сердито восклицаю, что смеющийся может показаться, а не прятаться по углам, как трусишка. Но никто не выходит. Вместо этого раздаётся уже два смеющихся голоса. И при этом никого живого, кроме меня, в доме нет. Что за игры разума такие? Неужели мне всё-таки послышалось? Да нет же, наверняка эти смеющиеся просто тщательно прячутся, чтобы не выдать себя. Боятся. Ну и правильно. Иначе их ждёт та же участь, что и уродцев. Следующий на очереди — Ллойд. Тоже мерзкий тип, как, впрочем, все они. Да ещё и старее всех, фу! К нему даже прикасаться противно, а ведь надо — отросток сам в глотку не залезет, а рот не зашьётся. Сморщив от этой мерзости нос, занимаюсь делами, пытаясь орудовать иглой как можно быстрее. В итоге, кажется, и правда заканчиваю с ним за меньшее количество времени, чем с предыдущими. Перехожу к четвёртому, к Грэгу, и на секунду поднимаю голову, всматриваясь в черноту напротив и вслушиваясь в тишину. Что, даже никто не посмеётся? Чего это так? Я же уже третьего зашила, а это больше половины — грех не посмеяться! Как по щелчку пальцев, раздаётся тихий смешок прямо за спиной. Резко разворачиваюсь, но никого не вижу. Возвращаюсь тогда к Грэгу, уже делая всё на автомате: отросток — в глотку, иглу — в губы, стежок — узелок — стежок — узелок. А сама размышляю насчёт этого странного смеха из ниоткуда. Кому бы он ни принадлежал, этот кто-то умеет читать мысли, ведь посмеялся именно после моего замечания, не высказанного вслух. Всё это весьма странно, но не то чтобы меня сильно волнует. Скорее немного напрягает. Заканчиваю с Грэгом и поднимаюсь на ноги, расставляя руки в стороны так, словно ожидаю аплодисментов. Раздаётся тихий смех уже двух голосов. Довольно улыбаюсь, кивая, после чего перехожу к завершающему элементу данной цепочки — к Алестеру. Самому так сказать нежному из этой фантастической пятёрки. Его «забота» действительно была искренней, он не притворялся, когда обеспокоенно расспрашивал меня о самочувствии, но по-прежнему был тем, кого должно было коснуться возмездие. Он, как и все остальные, втаптывал меня в грязь, пусть и пытался сделать приятно (от чего становилось ещё неприятнее). Время, за которое я зашиваю ему рот, спрятав в глотке его же частичку, пролетает незаметно. Поднимаюсь, ожидая смеха, но тишина остаётся таковой. Если после первого смешка я знатно испугалась и даже дёрнулась от страха, то сейчас становится даже как-то грустно: никто не оценивает мои старания. Ну и ладно, полиция оценит, когда доберётся до цветка смерти. Кстати, о нём. Иглодержатель со всеми его составляющими оставляю пока на полу возле входа, там же, где и рюкзак. Затем возвращаюсь к телам и беру в руки фонарик, светя на каждого трупика и раздумывая, как можно красиво выложить из них композицию. В принципе, они все достаточно яркие — животы перерезаны, а кровь кляксами, иногда и лужицами, рассыпана тут и там; над этим параметром можно и не работать. Но вот положение… нужно подумать. Может нужно было взять побольше шовного материала, чтобы вообще сшить их между собой? Ну хотя бы за ручки? Хотя что тогда из этого получилось бы? Хоровод? Да ну, детский сад какой-то! Цветок смерти так цветок смерти. У Эдварда Мунка был цветок боли, а у меня будет смерти. А цветочки у нас где? Правильно, на улице. Значит, для начала нужно вытащить уродцев из дома, а там уже разбираться, кого куда посадить или положить. Тягать громоздкие тела уродцев — задача не из лёгких. Тяжеленные, как я не знаю что! Однако с этим справляюсь, и уже через несколько минут все пять трупиков оказываются на переднем дворе. Луна прекрасно освещает их обезображенные лица и запятнанные кровью тела. Ой, вот только… тут везде мои следы… Как же всё-таки прекрасно, что я надела обувь дяди — хотя она и великовата так, что пришлось запихивать туда вату, зато на земле будут отпечатки подошвы его ботинок, а не моих. Мне же лучше. А неудобство как-нибудь переживу. Это уж точно. На улице раскладываю их в рядок таким образом, чтобы слева был самый низкий ростом, а справа — самый высокий. Первого, Алестера, сгибаю настолько, насколько это вообще возможно, чтобы он занимал как можно меньше места: сначала прижимаю его колени к груди, затем и руки, а голову опускаю вниз — он будет семенем цветка. Со вторым, Ллойдом, делаю практически то же самое, разве что ноги немного высовываю вниз, но не распрямляю — это зародыш. Третьему, Грэгу, ноги выпрямляю уже полностью, но в остальном поза по-прежнему закрыта — проросток. Четвёртого, Мейсона, оставляю лежать на спине, ноги свожу вместе, а вот руки раскидываю по сторонам — взрослое цветущее растение. Ну и поза последнего, Кристофера, похожа на его предшественника, разве что руки расположены вдоль тела — истощающееся растение, готовое умирать. Делаю два шага и придирчиво рассматриваю цветок смерти, подсвечивая каждую его часть фонариком. Настолько сосредоточена в этот момент, что сразу же становится плевать на окружающий мир — уверена, если бы сейчас подъехала полицейская машина, я бы и пальцем не пошевелила, ведь сейчас нужно обязательно завершить композицию. Иначе никак. Сложившаяся картина чем-то похожа на этапы эволюции человека, только это — этапы жизни цветка. Цветка, которому эти пятеро уродцев не дали и шанса на нормальную жизнь. Сорвали ещё на раннем этапе, растоптали, изорвали его в клочья. И продолжали бы это делать, если бы не обрушившееся на них возмездие. Я всё делаю правильно. Это — добро. Они больше никого не тронут, никому не причинят вреда. Пять грозовых туч пало под настойчивостью белого пушистого облачка. В мире стало меньше злых людей. И это лишь начало. Вдоволь налюбовавшись прекрасной композицией, аккуратно обхожу трупики и возвращаюсь в дом. Иглодержатель со всем сопутствующим оставляю прямо на пороге, на полу, а рюкзак подхватываю и цепляю на плечо. Затем выхожу обратно на улицу и, напоследок кинув презрительный взгляд на собственное творение, покидаю это место. По дороге снимаю перчатки и засовываю их в рюкзак. Домой прихожу, когда свет уже везде выключен. Тем же и лучше. Снимаю ботинки, не касаясь их руками, а затем, надев уже другие перчатки, уношу в подвал, где ставлю их в угол. Достаю вату. Тихо прохожу на первый этаж, где складываю обе пары перчаток и вату в целлофановый пакет. Это нужно будет где-нибудь припрятать, а потом выкинуть в центре города в мусорный бак. Только лишь утром утилизирую пакет с тем, что может указывать на мои ночные действия. И иду в полицейский участок. Мне нужно избавиться от Айзека. Всё должно пойти по моему плану, иначе и быть не может. В этот раз полиция мне поверит: как никак, пропало аж пять мужчин — потеря побольше, чем родители какой-то девочки из другой страны. И дяде не должны поверить, даже с учётом его связей. Перед тем, как направиться в полицейский участок, растираю себе глаза, чтобы они чуть покраснели, а также пускаю несколько слезинок — пусть думают, что я прорыдала несколько часов. Так будет правдоподобнее. Вхожу в здание и испуганным взглядом обвожу окружающее меня пространство, не зная, к кому обратиться. Обхватываю себя за плечи и делаю глубокие вдохи, чтобы вновь не расплакаться. Меня достаточно быстро замечает полицейский, взгляд которого практически сразу сменяется с высокомерного на обеспокоенный. Надо же, такого не было, когда я приходила с заявлением об убийстве моих родителей! Он быстро подходит ко мне и спрашивает, что случилось, а я начинаю дрожащим голосом бормотать, что мне страшно и что дома находиться сейчас опасно. Рыбка клюёт: полицейский уточняет, что стряслось. Тогда, всхлипывая, говорю, что мой дядя, кажется, убил кого-то и что я теперь боюсь его — вдруг и меня на тот свет отправит. Он на секунду замирает, а потом отводит меня практически в самый конец полицейского участка, прямо к двум столам, за которыми с сосредоточенными лицами сидят два мужчины. Как выясняется, это детективы по расследованию убийств. Джеймс Гордон и Харви Буллок. Именно им я рассказываю о том, как дядя вчера с утра ходил сам не свой, а затем, днём, и вовсе поклялся убить тех ублюдков, которые надругались надо мной. На этом моменте меня останавливают и просят рассказать подробнее о последнем. Тогда ведаю им о встречах с Кристофером, Грэгом, Ллойдом, Алестером и Мейсоном за последние четыре года, умалчивая лишь о том, что с них Айзек получал деньги; о том, что он сам и «направил» их ко мне, не забываю упомянуть. Высказываю предположение, что у дяди взыграла совесть, поэтому он решил поквитаться с моими насильниками. Меня просят не предполагать, а говорить то, что знаю и что видела, и я киваю. Рассказываю им о том, как дядя ближе к вечеру собирал рюкзак, в который точно положил иглодержатель с иглой и что-то ещё — это он взял из подвала, который оборудовал под операционную. О том, что он занимается подпольной хирургией, не умалчиваю, но добавляю ту деталь, что узнала я об этом пару месяцев назад, потому что до этого Айзек меня до подвала не допускал. Собирание рюкзака после заявлений об убийстве меня испугало, и, когда дядя вышел из дома, я пошла в центральную библиотеку Готэма, чтобы там немного успокоиться и прийти в себя — там поговорила с библиотекаршей Роуз и вроде как стало немного легче. Домой вернулась где-то через три с половиной или четыре часа, а дядя пришёл примерно ещё через сорок минут. На этом свой рассказ и завершаю. Детективы подозрительно переглядываются между собой. Затем просят меня написать хотя бы какую-то информацию о насильниках — имя, внешность и контактную информацию, если вдруг знаю. Также оставляю номера телефонов — свой и дяди — и адрес нашего проживания. Ну и про себя некоторую информацию, конечно же, пишу. Они просят задержаться в участке. Непонимающе хмурюсь и спрашиваю, зачем это нужно. Отвечают: для моей же безопасности. С дядей ведь сейчас опасно — так вот пока его не приведут, меня не отпустят. На этот раз понятливо киваю, про себя торжествуя: вот оно, возмездие близко! Я знаю, что меня тоже могут подозревать в убийстве уродцев, ведь у меня есть мотив: они насиловали меня на протяжении четырёх лет — после такого попробуй не убей. Но всё должно указывать именно на Айзека. Быть может даже вскроется какая-нибудь информация по поводу убийства моих родителей. И тогда дядя точно поплатится за содеянное. Удивительно, что меня выслушали. Почему-то они так не сделали, когда я приходила с заявлением о том, что дядя убил моих родителей. А сейчас все куда-то торопятся, что-то обсуждают с хмурыми лицами. Ну конечно, это ведь вопрос жизни нескольких мужчин — они-то всегда в центре внимания. А до девочки, у которой убили родителей и которую перевезли в другую страну, никому нет дела. Она не важна. Через какое-то время Айзека приводят в полицейский участок и сажают в обезьянник; видимо, там он просидит до того момента, пока не найдут трупики. Дядя недоволен, он сжимает железные прутья и со злобой кричит всякие гадости в их адрес. А потом его взгляд останавливается на мне, по-прежнему сидящей на стуле возле одного из столов полицейского. И тогда он моментально замолкает, взглядом прожигая во мне дыру. Догадался, что это я поспособствовала всему этому. Точно догадался. Я же смотрю на него испуганно, хотя на самом деле большого страха уже не испытываю — как будто чувствую, что возмездие удастся. Тела находят довольно-таки оперативно, и с этого момента начинается затяжной процесс раскрытия преступления. Естественно, на меня подозрения тоже падают. На допросе рассказываю им историю с самого начала — с убийства моих родителей. Не умалчиваю про странный телефонный разговор Айзека, после которого пришла в полицию, а надо мной просто посмеялись. Детектив Гордон подробно просит меня остановиться на моменте с насильниками; причём, по его лицу видно, что он мне сочувствует — искренне сочувствует, что для меня удивительно. Рассказываю ему всё, как есть: с чего всё началось, где это происходило, как развивалось, у кого какие предпочтения были, как часто они ко мне приходили. Ну и после повторяю всё, что говорила до этого о событиях, которые привели к смерти моих насильников — странное поведение дяди, библиотека. Что рассказывает Айзек на допросе — мне неизвестно. Но точно знаю, что он отрицает тот факт, что сам позволял им «встречаться» со мной. Полиция на этом не успокаивается. Они устраивают обыск. В подпольной операционной находят абсолютно такие же шовные наборы, как и тот, что был на месте преступления, и ботинки, следы от которых обнаружены рядом с трупами. В моей комнате находят отпечатки пальцев всех пятерых убитых и следы засохшей спермы Кристофера на моей простыне: последнее удивляет, ведь я после каждой встречи стираю постельное бельё, потому что попросту противно и омерзительно спать на том, где надо мной издевались эти уродцы. Но тем же и лучше — следы нашли, значит, что-то из моей истории о насильниках действительно правда. Они обращаются и в библиотеку, чтобы поговорить с Роуз и посмотреть записи с камер видеонаблюдения. По этому всему выясняется, что на момент убийства я действительно была там и читала художественную литературу. Тем не менее, они не считают лишним покопаться в моём прошлом: опрашивают одноклассников из средней школы насчёт того, какой я была в те годы, а те и отвечают, что замкнутой да отстранённой. Ещё вскрывается тот факт, что надо мной издевались и они, обзывая, а иногда и применяя физическую силу. Полиции становится известно и о ситуации с Майклом — мне приходится её рассказать. Вспоминать события в кладовой всё ещё неприятно, но другого выхода нет. Сам Майкл, которого тоже вызывают на допрос, с ужасом рассказывает о том, как ему кто-то зашил рот. А ведь у убитых тоже рты были зашиты. И это тоже произошло после череды насилия надо мной. Ещё одна связь. Прошлое дяди тоже раскладывают по полочкам, однако деталями со мной не делятся. А ещё выносят постановление о назначении судебно-психиатрической экспертизы в отношении Айзека. В ходе расследования выясняется, что дядя действительно причастен к смерти моих родителей. А виной всему простая зависть. Когда родители моей мамы умерли, то в наследство ей досталось практически всё, а Айзеку — лишь небольшая сумма денег; он всегда был в стороне в их семье, всё внимание переходило к моей маме. Он был зол, поклялся испортить ей жизнь тогда, когда она не будет этого ожидать. И испортил. Не только ей, но и мне. Айзек нанял убийц моих родителей. Они меня не трогали, потому что он должен был забрать меня в Готэм. И здесь втаптывать меня в грязь. Когда обо всём этом узнаю, мне становится плохо. Подозревать о том, что живёшь с убийцей твоих родителей и знать об этом наверняка — разные вещи. Я думала, что буду готова к правде, но на самом деле… она выбила меня из колеи. Вскрыла старую рану, содрала образовавшуюся корочку, не позволяющую крови литься. И теперь моё сердце утопает в отчаянии и боли. Он столько лет притворялся, что не причастен к тому, что случилось дома. Убеждал в том, что я не так поняла его разговор по телефону. Айзек — чудовище. Монстр. Он не заслуживает ничего хорошего. Черви должны копошиться в его трупе — это единственное, чего он достоин. В суде играть роль пострадавшей мне даже не приходится, потому что после правды об убийстве моих родителей до сих пор тревожно и больно. Меня успокаивал чей-то тихий шёпот, раздающийся прямо в районе моего затылка, но он не помог — я же не видела невидимку. А кто-то шептал. Прямо как в тот раз, когда я зашивала уродцам рты. Тогда тоже были невидимки, только они смеялись. Айзек признаётся экспертами невменяемым, и его отправляют по решению суда на принудительное лечение в психиатрическую лечебницу Аркхэм. Перевожу взгляд на его лицо, вытянувшееся от ужаса, и чувствую тот самый триумф, появляющийся в моменты справедливости. По коже пробегают мурашки, однако я не улыбаюсь, не до конца осознавая вынесенного судьёй приговора. У меня получилось. Уродцы мертвы. Айзек отправляется в Аркхэм. Плохие люди наказаны, потому что я так распорядилась. Я избавила мир от зла, хотя бы от такой маленькой его крупицы. Голоса, раздающиеся прямо за затылком, весело шепчут о том, что я справилась с миссией. Начало положено. Дальше — больше. Вернувшись домой, захожу в свою комнату и тихонько прикрываю за собой дверь, всё ещё находясь в какой-то прострации. Перевожу взгляд на кровать, с которой связаны плохие воспоминания, и замираю. В эту секунду осознаю, для чего всё это было. Для чего Айзек забрал меня в Готэм. Для чего мёртвые уродцы уничтожали меня неделя за неделей. Для чего все называли меня странной. Чтобы я поняла масштаб проблемы. Чтобы увидела, что зло — везде. Чтобы стала с ним бороться, распространяя справедливость. Ведь кто, если не я? «Это твоё предназначение, Герда…» Именно это голоса, доносящиеся из-под стола, и шепчут. Поддакивают, направляют меня на верный путь. Теперь недостающий пазл огромной картины наконец находится, и я могу её оценить. Распространить добро и уничтожить злых людей — вот моё предназначение. И я буду следовать ему. Дядя пытается связаться со мной, но я отклоняю все звонки, поступающие из Аркхэма. За исключением одного раза. Всё же решаю, что лучше прямо дать ему понять, что не намерена с ним контактировать, однако не успеваю это произнести, как он сразу же начинает жалобно рассказывать, как же ему там плохо: его бьют и даже домогаются. Спрашиваю, заходило ли дальше домогательств, и тот отвечает утвердительно. Улыбаюсь, чувствуя облегчение. И говорю, что не хочу больше его слышать и видеть. Через четыре месяца меня уведомляют, что Айзек не выдержал сумасшествия Аркхэма и покончил с собой. Внутри шевелится приятное чувство удовлетворения, хотя до конца всё-таки не верится в его самоубийство — вдруг это очередная проверка? Но тот факт, что всё его имущество отходит мне в наследство, убеждает в правдивости происходящего. Дом я продаю и покупаю небольшую квартирку, а оставшиеся деньги трачу на учёбу в медицинском университете. Все эти знания обязательно пригодятся мне в борьбе со злом.