Ничейная земля: любить вопреки

Однажды, возвратившись из школы, узнаю, что моих родителей убил именно Айзек. Не собственными руками, конечно. Волей случая подслушиваю его разговор с кем-то по телефону, конкретно ту часть, где он говорит о том, что если бы не убрал сестрицу с её мужем, то не было бы ему покоя. Становится понятно лишь то, что он причастен к смерти моих родителей, но зачем ему это нужно было — остаётся загадкой. Больше ничего существенного не говорит. Со злостью сжимаю кулаки и прохожу дальше, прямо в прихожую. Снова обуваюсь, надеваю плащ и выхожу из дома. От гнева меня всю трясёт, в голове пульсирует лишь одна мысль: «Он убил их». И ничего мне не сказал. Ещё бы сказал — это бессмысленно и совершенно невыгодно для него. Но справедливость должна восторжествовать. В полицейском участке слишком людно. Становится некомфортно и даже душновато. Растерянно озираюсь по сторонам, не зная, куда подойти и кому рассказать об Айзеке. Какой-то полицейский сам подходит ко мне и спрашивает, что стряслось. Прямо отвечаю, что мой дядя убил моих родителей. И это вызывает у него… смешок. Тихий, но мерзкий, и меня это чуть ли не выводит из себя. Почему он смеётся? В итоге он зовёт ещё какого-то мужчину, и тот спрашивает у меня, живу ли я со своим дядей, а потом, получив утвердительный кивок, советует идти погулять и проветрить голову, чтобы не выдумывать всяких глупостей. Растерянно открываю рот, не понимая, почему они не воспринимают меня всерьёз. Наконец говорю ещё раз, что мой дядя, Айзек Андерсен, убил моих родителей, а сам перевёз меня сюда, в Америку. После такого заявления оба полицейских уже не сдерживают свой хотя и тихий, но такой противный смех. Меня это злит. Сердце стучит так, что слышу его. Уже сердито говорю, что с этим нужно что-то сделать. И тогда один из полицейских спрашивает номер телефона дяди. Диктую его, и тот звонит. Почему-то решаю, что сейчас они вызовут сюда Айзека, начнётся допрос, а потом его посадят. Я не знаю, как здесь всё устроено, но наивно полагаю, что это закончится справедливостью. И ведь действительно, спустя какое-то время Айзек показывается в полицейском участке. К тому моменту меня давно уже усадили на какой-то стул в неприметном уголке, чтобы никому не мешалась. Как только вижу высокую худую фигуру, которая каждый день маячит перед глазами, сразу же поднимаюсь, но ему навстречу не иду. Он слишком уж по-дружески здоровается с полицейским, который ему позвонил: пожимает руку, а затем и вовсе коротко обнимается. Замираю от непонимания происходящего. Айзек находит меня взглядом и машет рукой, чтобы подошла к ним. Подхожу. Полицейский рассказывает дяде о том, с каким заявлением я к ним пришла. И потом они вместе смеются. Айзек кидает на меня глумливый взгляд, и я впадаю в самый настоящий ступор: почему ему не устраивают допрос? Так что, со всеми происходит, кого в чём-то обвиняют? Они интересуются делами друг друга, спрашивают что-то про то, как жизнь проходит. Перевожу взгляд с полицейского на дядю и обратно. Что происходит? Мои слова вообще ничего не значат для них? В конце концов Айзек тепло прощается с полицейским и тянет меня за собой на выход. Пытаюсь слабо возразить, но на меня обращают ноль внимания. Да что такое-то? Почему они вместо допроса миленько с ним пообщались, как будто закадычные друзья? Это же полиция! Здесь должны помогать людям, а не говорить, что их обвинения — глупые выдумки! За рулём Айзек не произносит ни слова. До дома мы доезжаем молча. В голове всё ещё стоит тот мерзкий голос полицейского и его слова о том, что я выдумщица. Какой вообще толк от полиции, если они сами обвиняют тех, кто нуждается в помощи? Они на чьей вообще стороне? Явно не на стороне мирных граждан, которые всего лишь хотят справедливости! И вот уже дома Айзек, пройдя в гостиную, поворачивается ко мне и недовольно смотрит. Молчу, совсем не зная, что от него ожидать. Он же всё-таки умеет вырезать разные органы людям, кто знает, что такому человеку может взбрести в голову? Но он не злится. Вроде как. — Ты хочешь в детский дом, Герда? — спокойно спрашивает он. Цвет его глаз прямо сейчас напоминает льдину. — Ведь это именно то место, куда тебя отправят, если со мной что-то случится, — молчу, совершенно не зная, что сказать в свою защиту. — Ты знаешь, что в таком месте делают с красивыми и хрупкими девочками? Отрицательно мотаю головой. Я в принципе мало что знаю про такие вещи. Не было шанса узнавать у кого-то. Да и в целом с кем-то общаться. Из-за этого меня называют странной и нелюдимой — а я считаю, сами они странные и нелюдимые. — И лучше тебе не знать, — кивает он. — У тебя есть крыша над головой, еда, одежда. Ты ни в чём не нуждаешься. Это твоя благодарность, Герда? — виновато опускаю взгляд, рассматривая пол. — Ты хочешь променять всё это на детский дом? На место, в котором у тебя не будет ничего, кроме боли? — от его вопросов становится некомфортно и страшно. Хочется обнять себя за плечи, но я отчего-то этого не делаю. — Почему ты молчишь, Герда? — Не хочу, — совсем тихо отвечаю, по-прежнему смотря в пол. — Тогда зачем ты пошла в полицию, не разобравшись в ситуации? — требовательно спрашивает он. — Услышала, как ты разговаривал по телефону, — нерешительно начинаю. — И я подумала, что ты говоришь о моих родителях. И… — И поэтому додумала всё сама? — вижу, как он делает шаг мне навстречу. В следующую секунду берёт меня за подбородок и заставляет на себя посмотреть. В его глазах нет злости. Лишь холодное спокойствие. — Герда, — смягчается он. — Я понимаю, что потеря родителей далась тебе тяжело. Но не стоит винить всех подряд в их смерти, — вкрадчиво говорит, даже не моргая. — Убийц поймали в тот же день и посадили в тюрьму. Тебе нечего бояться. Тут начинаю сомневаться в самой же себе. Может я действительно понапридумывала себе и обвинила дядю в том, чего он не совершал? Вырвала фразу из контекста? Мне вообще могло послышаться — мозг иногда играет с нами злую шутку, я об этом где-то читала. — Извини, — виновато произношу, отводя от него взгляд. — Я больше так не буду. — Ничего страшного, Герда. Я не злюсь, — отвечает и правда беззлобно, после чего отпускает меня. Простояв ещё пару секунд на том же месте, киваю и разворачиваюсь. Ухожу к себе в комнату. Странное чувство поселяется на душе: как будто что-то не так. Этим же вечером к Айзеку приходит его друг, Кристофер. Если быть честной, мне совсем не нравится окружение дяди, потому что никто там не внушает доверие. Поэтому я предпочитаю скрываться в своей комнате, когда дома есть кто-то из посторонних. Неприятны мне их взгляды, что могу с собой поделать? Приходится зарываться в учебниках, пытаясь понять очередную тему. Или продолжать изучать свой родной язык — это поприятнее, потому что напоминает о доме. О настоящем доме. Америка — не мой дом и никогда им не будет. Правда, отсидеться в комнате на этот раз не получается: меня начинает мучить жажда. Хочется стерпеть это, дождаться, пока друг дяди уйдёт, но я и так уже давно не пила воды. Неизвестно, как долго он у нас будет — так и до обезвоживания дотянуть можно, а это, если верить книжкам, опасно. Поэтому нехотя встаю из-за стола и, кинув напоследок взгляд на такие родные норвежские слова, иду на выход из комнаты. Чтобы пройти на кухню, нужно миновать гостиную, где как раз и сидят дядя с другом. Они точно заметят меня. Но ведь заметят — не значит, остановят? Воодушевляюсь этой мыслью и тихонько иду по коридору. Быстро. Однако голос дяди заставляет остановиться, когда я практически миную проход гостиной. Поворачиваю голову в их сторону: Айзек сидит в своём излюбленном кресле со стаканом какого-то алкоголя в руках, его друг же — на диване, в руке то же самое. Смотрю только на дядю, не желая взглядом останавливаться на Кристофере. Он просит нарезать лимон и принести им. Молча киваю и скрываюсь на кухне. Попила водички! Вместо того, чтобы тихо сидеть в своей комнате и не высовываться, я не то что не смогла мимо гостиной пройти незамеченной, так мне теперь придётся зайти туда, чтобы отдать им этот чёртов лимон. Почему они сами не могут его взять и нарезать? У них тоже две руки, две ноги, одна голова, в конце-то концов! Вздыхаю, успокаивая взявшееся практически из ниоткуда раздражение. В горле отчего-то пересыхает, поэтому первым делом принимаюсь наливать воду в стакан — это моя первоначальная цель; они просидели столько времени без лимона, значит, смогут потерпеть ещё пару минуток. Утолив жажду, мою стакан и ставлю его на место, а потом беру из холодильника лимон. Кладу его на доску и ножом разрезаю пополам, затем — на колёсики. А эти колёсики уже делю пополам. Перекладываю получившиеся дольки на тарелку, после чего мою нож, протираю доску и раскладываю всё по своим местам. Беру тарелку с нарезанным лимоном и, сделав глубокий вдох, выхожу из кухни. Чем ближе оказываюсь к гостиной, тем чаще бьётся сердце: почему — самой непонятно. Это всего лишь дольки лимона, что в этом такого? Ненавижу вот такую странную реакцию организма на посторонних людей! Почему меня просто не могут оставить в покое? Почему я не могу быть одна, ни с кем не общаться и вообще никак не взаимодействовать? Захожу в гостиную и, не показывая каких-либо эмоций, ставлю тарелку на кофейный столик. Натягиваю на лицо улыбку, которую адресую Айзеку. Всё! Остаётся только развернутся, выйти в коридор, добраться до своей комнаты и зарыться с головой в книжки. — Спасибо, милая, — подаёт голос Кристофер, и я невольно поворачиваю голову в его сторону. Его тёмные глаза впиваются в моё лицо. — Быстро же ты управилась, — кивает он в сторону тарелки с лимоном. — Там… невозможно долго с этим возиться, — нахожусь с ответом, запнувшись лишь в начале фразы. Кристофер ухмыляется, окидывая меня взглядом с ног до головы. — Такая красивая растёшь, — произносит он, а я впадаю в ступор. В каком смысле красивая? И почему он это говорит после замечания о лимоне? Хочу уже сказать, что мне нужно срочно делать уроки, как тут же следует вопрос: — Наверное, в школе у тебя много поклонников? В удивлении округляю глаза, совершенно не зная, как на такое реагировать. Перевожу взгляд на дядю, мысленно надеясь, что тот спасёт ситуацию, но он лишь приподнимает брови, с интересом наблюдая за разворачивающимся диалогом. Тогда вновь смотрю на его друга, вернее, на идеальную серую рубашку, потому что не осмеливаюсь установить зрительный контакт. — Нет, — отвечаю совсем тихо, и вовсе опуская взгляд на тарелку с дольками лимона. — И что, даже ни с кем не встречаешься? — с нарочитым удивлением интересуется он, и я всё-таки поднимаю на него взгляд. Отрицательно качаю головой, вызывая своим ответом довольную полуулыбку на его лице. Нет, это оскал. Довольный оскал. — Должен признать, я удивлён. — Всё, Крис, не смущай Герду, — машет дядя на него рукой. — У тебя, наверное, и так много уроков, правда? — обращается он уже ко мне. — Да, — произношу чересчур быстро. — Я пойду, — уже менее уверенно добавляю, указывая рукой в коридор. Дядя кивает, и я ухожу. Оказавшись в комнате, тихонько прикрываю за собой дверь и прижимаюсь к ней спиной, переводя дыхание. Сердцебиение отчего-то учащается, хотя я уже там, где никакой Кристофер не задаст своих странных вопросов. Тем не менее, на душе всё равно как-то тяжело, словно меня окатила грязью мимо едущая на большой скорости машина: ощущения те же — огорчение, немного злости и желание побыстрее отмыться. Почему друга дяди вдруг так заинтересовала моя личная жизнь? Разве я ему в принципе как-то интересна? Не припомню, чтобы он спрашивал, какие у меня успехи в школе и как дела обстоят со сверстниками — он вообще никогда со мной не разговаривал. Единственное, мог сказать, что я молодец, или поблагодарить за что-нибудь, например, за те же дольки лимона, которые я приношу им, пока те о чём-то разговаривают. Но не более того. А сегодня и комплимент сделал, и про каких-то поклонников поинтересовался… Что было бы, если бы я ответила, что за мной толпами бегают одноклассники? Какая бы тогда была у него реакция? Моим ответом, который является чистейшей правдой, потому что у меня в принципе никаких отношений не складывается с окружающими, он, кажется, остался доволен. Так что было бы, если бы соврала? Он бы разозлился? Но почему? Разве ему есть какое-от дело до того, с кем я общаюсь или встречаюсь? Странный он какой-то. Если раньше я его избегала по той причине, что мне вообще не совсем нравится находиться среди людей, то сейчас не хочется находиться с ним в одном помещении из-за его излишнего интереса ко мне. Мотаю головой, пытаясь выкинуть его из своих мыслей. Нужно переключиться на уроки. Жизнь тянется в своём однообразии. Временами задаюсь вопросом, как живут другие дети, в полных семьях, но не прихожу ни к какому выводу, потому что заводить общение как-то не получается. Я пыталась, правда пыталась. Не потому что самой этого хотелось, а потому что «нужно общаться с людьми». Чтобы не быть странной молчаливой девочкой, которая всех сторонится. А я и не сторонюсь. Мне просто некомфортно там, где много людей. Где вообще есть люди. Так складывается, что общаюсь я в основном только с дядей. И с библиотекаршей в центральной библиотеке Готэма. Она всегда подсказывает, какие книги лучше брать, а на какие не стоит тратить время. Благодаря её помощи смогла найти очень хороший учебник по норвежскому языку — ни капли бесполезной информации. А когда начала интересоваться книгами по анатомии человека, то библиотекарша и тут мне помогла. Её зовут Роуз. Очень милое имя для неё. Она хорошая. В отличие от остальных. Остальные нехорошие. Ну, не прямо все, но большая их часть. Кто-то хуже, кто-то немного лучше, но всё равно плохой. Самые ужасные — те, кто называет меня странной каждый раз, когда видит. Хуже них только те, кто поджидает меня в уборной, чтобы подразнить и унизить физически: не раз меня таскали за волосы. Правда, в последний случай, когда такое произошло, я ударила того мальчика в челюсть и выбила зуб. Меня тогда отстранили от занятий в качестве наказания — а мне и лучше от этого, потому что не люблю место, в котором мне могут сделать больно. Зато больше никто не трогал. Ну, по крайней мере, пока что. Айзек сказал, чтобы в следующий раз говорила ему о таких ситуациях — он умеет с такими задирами разбираться. А судя по тому, что тот знает всё о человеческом теле, сомневаться в нём не приходится. Так вот кроме библиотекарши Роуз и дяди у меня никого особо и нет. Но поскольку в библиотеку я хожу не каждый день, то чаще общаюсь всё-таки с Айзеком. И вот в один из дней, примерно через неделю после того случая с лимонными дольками, дядя оповещает, что к нам в гости придёт Кристофер. Мне это не очень нравится, но говорить об этом вслух не решаюсь, поэтому просто киваю без лишних слов. Тогда Айзек продолжает и говорит, что сегодня я должна буду его во всём слушаться. Хмурюсь, ничего не понимая. Мне объясняют, что так нужно и что если буду себя хорошо вести и делать всё так, как мне говорят, то так будет лучше. Спрашиваю, что будет, если не послушаюсь Кристофера. Дядя отвечает, что будет всё плохо. И его мрачная и даже в некоторых местах угрожающая интонация заставляет поверить в эти слова и испуганно кивнуть. С момента этого разговора на душе становится тревожно. Словно что-то плохое должно случиться. Но ведь… дядя сказал, что плохое случится, если я не послушаюсь Кристофера. Значит, всё зависит только от меня — следовательно, нужно сделать всё так, как просит Айзек. С железобетонной установкой, что я должна быть послушной, жду прихода Кристофера. И дожидаюсь. К несчастью. Он почему-то сразу проходит в мою комнату. Напрягаюсь, но не возражаю — мне ведь запретили это делать. На Кристофере, как всегда, идеальная тёмно-серая рубашка, чёрные брюки, да и в принципе на этом всё. Ну ещё побрякушки в виде массивных часов на правом запястье и тонкой цепочки на шее. И тёмные глаза. Такие жуткие. Хочется от них спрятаться. Он взглядом проходится целиком по мне и останавливается на лице. Губы изгибаются в торжествующей улыбке. Злобно-торжествующей. Подходит ко мне. Касается моих волос. Проводит по всей их длине, откидывает за плечи. Потом дотрагивается до щеки и легко гладит её. Замечает, что я напряжена, и советует расслабиться, утверждает, что не сделает больно и что мне даже наверняка понравится. От этого напрягаюсь ещё больше — что именно мне должно понравиться? Становится страшно, чувствую, как сердце с каждым ударом бьётся всё сильнее. И тело словно каменеет. Он берёт меня за руки и кладёт их себе на плечи. Говорит расстегнуть ему рубашку. Испугавшись, что его «ласковое» поведение вмиг может смениться на сердитое, подчиняюсь и дрожащими от волнения и страха пальцами расстёгиваю мелкие пуговички, оголяя его грудь. Где-то в районе желудка стягивается узел ужаса. Кристофер говорит погладить его. Касаюсь его кожи, ощущая, какая она горячая по сравнению с моими ледяными пальцами. Дальше всё как в тумане. Точно не помню, как он раздевает меня, как укладывает на кровать, как покрывает поцелуями всё моё тело, пока я лежу и не двигаюсь, с ужасом и застывшими в глазах слезами уставившись в потолок. Каждое его действие отдаётся ледяным покалыванием липкого страха, который проникает в каждую клеточку: прикосновения от него — снаружи, прикосновения страха — изнутри. Они сливаются в кошмар, парализующий тело. Я не понимаю, почему он целует меня. Почему сжимает несильно мою грудь. Почему проводит рукой по моим бёдрам. Что он со мной делает? Зачем он это делает? И как долго он будет это делать? Почему… почему он снимает с себя брюки и трусы, почему говорит, что сейчас может быть больно, почему… Когда он вдалбливается в меня, я чувствую только боль, а он почему-то стонет, и стоны его полны удовольствия. Слёзы льются беззвучно, и я просто терплю. Рассматриваю трещинки в верху стены, отвернув голову, и терплю. В какой-то момент вообще перестаю ощущать собственное тело. Думаю, что умерла, но через секунду вновь чувствую боль, от которой слёзы набегают новой волной. Что из этого мне должно нравиться? Мне не нравится ничего. Мне противно. Отвратительно. Мерзко. Больно. Страшно. Стыдно. В какой-то момент безразлично. Затем снова противно, отвратительно, мерзко, больно, страшно, стыдно. И так по кругу. Наконец-то слезает с меня. Повторяю про себя несколько раз фразу, чтобы он прямо сейчас ушёл. Он говорит, что я хорошо себя вела и что я молодец. На это никак не реагирую, лишь беру край одеяла и накрываю им себя, а после принимаю положение сидя. Одеяло словно барьер от этого противного существа, носящего имя Кристофер. Он поднимается, одевается и целует меня в макушку, отчего желудок противно стягивает, как будто вот-вот вырвет. Уходи, уходи, уходи… И он уходит. Покидает мою комнату. Но я не расслабляюсь, моё тело всё ещё напряжено так, словно прямо сейчас готовлюсь сорваться с места и пробежать кросс. Ужасное нечто по-прежнему держит мой разум крепко, не давая понять, что только что произошло. Я просто сижу и боюсь. Через какое-то время отмираю и медленно поднимаюсь с кровати, закутываясь в одеяло ещё больше. Осматриваю валяющуюся в стороне одежду и тихо сглатываю; осознание произошедшего всё ещё не приходит. Беру свою пижаму и осторожно открываю дверь, прислушиваясь к окружающим звукам. Голосов никаких не раздаётся. Значит… он ушёл? Тихонько выхожу в коридор. Бесшумно ступаю босыми ногами по ледяному полу. Сердце бешено колотится от страха столкновения с тем, кто только что ушёл. Краем глаза смотрю в проход гостиной: дядя пересчитывает деньги, меня не замечает. Тогда быстро проскальзываю мимо и запираюсь в ванной комнате. Перевожу дыхание. В душе яростно оттираю с себя всю невидимую грязь, налипшую после Кристофера. Усердно тру намыленной мочалкой участки кожи, отчего появляется ноющая боль, растекающаяся по всему телу. Я злюсь. Очень сильно злюсь. Так, что трясёт. Мочалка в руках сжата до побеления пальцев. Хочется пустить топор промеж глаз этому чудовищу, увидеть, как он умирает, как испуганно распахивает глаза. Хочется утопить его в крови. А потом на смену злости приходит отчаяние. Отбрасываю мочалку и сползаю по стенке, садясь на пол душевой и обхватывая колени руками. Впиваюсь в кожу короткими ногтями, зажмуриваюсь, пытаясь сдержать рвущиеся наружу слёзы. Но они сами собой стекают по щекам, опаляя их и устраивая невидимый пожар. Свернуться бы калачиком и окаменеть. Или утопиться в ванной. Лишь бы не чувствовать разрушающих каждую клеточку тела чувств. Они раздирают моё сердце в клочья, тычут в него ножиками, дробят, отбивают молотком. Выплакиваю все чувства, оставляя лишь ноющую тревожную пустоту. Тело всё ещё чувствуется грязным, и я берусь за мочалку и начинаю по второму кругу оттирать тело. Затем по третьему. Лучше от этого не становится. Лишь все чувства распихиваются по углам — возможно, это и к лучшему. Выхожу из душевой и, не смотря в зеркало, сразу же надеваю на себя пижаму. Кидаю взгляд на одеяло, валяющееся на полу. Вижу кровь. Мир на мгновение замирает. Нужно перестирать всё постельное бельё. Покидаю ванную комнату. Айзек тоже появляется в коридоре. Смотрит на меня с непонятным выражением лица, излучающим нечто вроде гордости, ликования и едва заметной задумчивости. Говорит, что я молодец, и на это лишь отстранённо киваю, потому что если никак не отреагирую, то он наверняка разозлится. Спрашивать, зачем нужно было это всё, вообще не хочется. Не хочется ничего, что связано с Кристофером. Я не хочу о нём думать. Противно. Мерзко. Возвращаюсь в свою комнату и подхожу к кровати, смотря на смятую простыню. Испуганно сглатываю, в ужасе распахнув глаза. Затем рывком срываю её, снимаю наволочку с подушки и несу всё это в ванную комнату. Трясущимися руками стягиваю пододеяльник и запихиваю всё в стиральную машинку. Добавляю порошок, настраиваю её и запускаю. Беру одеяло и возвращаюсь в комнату. Реальный мир как будто бы ненастоящий. Странное ощущение, словно всё происходящее — всего лишь выдумка, поглощает меня, накрывая с головой. Этот раз оказывается не единственным. Кристофер приходит ещё и ещё. Каждую нашу встречу я почему-то терплю, почему-то боюсь ему сопротивляться, думая, что от этого станет ещё хуже. И становится противно не только от него, но и от себя. Мерзкий страх заставляет меня подчиняться этому монстру, что бы он ни делал. И это ужасно. К отвращению прибавляется чувство вины. Однажды всё же решаюсь рассказать учительнице естественных наук обо всём, что происходит. Мне страшно делиться с ней такой информацией, потому что если что-то пойдёт не так, то дядя об этом узнает, а этого нельзя допускать. В полицию поэтому и не пошла — они дружат с Айзеком. Остаюсь после уроков, рассказываю ей. Она с подозрением уточняет, в курсе ли всего этого мой дядя. Утвердительно киваю. Тогда она отвечает, что моя история не похожа на правду, и эти слова парализуют всё моё тело. В смысле не похожа на правду? А что я должна сказать, чтобы мне поверили? Она, собирая бумаги со стола и распределяя их по ящикам, а затем и вовсе собирая сумку, говорит, что обязана сообщить об этом разговоре моему дяде. Резко мотаю головой, умоляя этого не делать. Но она не слушает. Собрав сумку, достаёт телефон и ищет нужный контакт — у неё они все есть. Внутри всё замирает, и я испуганно слежу за её действиями. Она говорит по телефону с милейшей улыбкой, в то время как я стою, не шелохнувшись, и утопаю в непонимании и несправедливости происходящего. Что нужно сказать, чтобы мне поверили? Или такого что, больше ни с кем не случается? Только со мной? Значит… виновата действительно я? Не дожидаясь, когда она перестанет докладывать дяде каждую деталь нашего диалога, разворачиваюсь и выхожу из кабинета. Из школы. Иду домой, зная, что сейчас последует спокойная, но сквозящая угрозами речь о том, что я поступила неправильно. И ожидания оправдываются. Айзек говорит, что нормальные люди никогда не выносят сор из избы и уж точно не жалуются посторонним на свою жизнь. Стараюсь не слушать его, потому что эти слова лишь больнее режут по самому сердцу, но всё равно до сознания долетают фразы о том, что я слишком остро реагирую и что у многих жизнь намного хуже, чем моя. Что я должна быть благодарна за то, что меня не отправили в детский дом после смерти родителей. Всё то время, что он говорит, смотрю, не двигаясь и не моргая, в одну точку на стене. Внутри всё бурлит, но ничего из этого не выплёскивается наружу, словно этому что-то препятствует. В итоге тихо говорю, что больше так не буду. И ухожу к себе в комнату. Закрываю её на ключ. Достаю из пенала канцелярский нож. Подношу к запястью. Единственный выход из ситуации. Надавливаю самым кончиком, наблюдаю, как на бледной коже выступает бусинка крови. И вдруг останавливаюсь. Что-то не даёт провести лезвием дальше. Убираю канцелярский нож, откладываю его на стол. Что, если всё это — какое-то проверка на прочность? Сначала родители, теперь это. Никто мне не верит, никто не хочет помочь. Значит ли это, что я должна помочь себе сама? Не сейчас, но потом. Вдруг это всё — испытание, где я должна терпеть, чтобы потом суметь со всем этим справиться? Мама рассказывала про белое пушистое облачко, борющееся с грозовыми тучами. Что, если я — то самое облачко? Ведь всё плохое буквально преследует меня по пятам. Хорошими были только родители. Но плохое забрало хорошее, а теперь пытается добраться и до меня. Хотят прикончить всё добро, чтобы в мире царствовал лишь мрак. Нет… Просто так я им не дамся. Буду терпеть до последнего, а потом нанесу удар, когда они не будут этого ожидать. Однако одним Кристофером дело не обходится. В один из дней дядя говорит, что сегодня к нам придёт Грэг и что его нужно слушаться. Так же, как и Кристофера. Внутри все органы съёживаются от страха, когда понимаю, в чём именно должно выражаться моё послушание. Пытаюсь слабо возразить, но отказы не принимаются — вновь начинается длинная лекция о том, что многим живётся ещё хуже и что мне нужно всего лишь немного потерпеть ради нашего общего благополучия. Это не будет длиться долго. Вот только происходит всё в точности наоборот. Кристофер хотя и привносит каждый раз что-то новое в наши встречи, но достаточно быстро уходит, а вот Грэг задерживается. И делает он всё монотонно. Монотонно и долго. Мучительно и болезненно. Словно растягивает момент моего отвращения ко всему: к себе, к нему, к дяде, к жизни, к судьбе. Невыносимо это всё терпеть. Но приходится. Иногда наступают те редкие секунды, когда удаётся отстраниться от происходящего и подумать о моменте, когда нанесу удар: он точно наступит не скоро, придётся подождать. Вытерпеть. Выжить. Единственное, что радует — Грэг практически ничего не заставляет делать. Не говорит «помочь» ему снять одежду или… настроиться. Он всё делает сам. Я всего лишь лежу и терплю, уже даже практически не испытывая страх. Только лишь отвращение. И стыд. И грязь, когда он наконец-то уходит. Уходит, чтобы в следующий раз непременно вернуться. Что им вообще от меня нужно? Почему они получают удовольствие, пока я не испытываю ни единой приятной эмоции? Неужели это нормально, когда один страдает, а другой наслаждается? Неужели и правда у многих жизнь ещё хуже? Отвращение достигает апогея, когда дядя знакомит меня с Ллойдом. В отличие от остальных, этому уже под шестьдесят. Сначала я подумала, что с ним можно будет договориться, надавить на жалость, сказать, что я плохо себя чувствую, но, как оказалось, Ллойд чёрств, как кора дерева. Ему откровенно плевать на меня. И если Грэг делает всё сам, то этот заставляет доставлять ему удовольствие, отчего на душе становится до тошноты мерзко. Я сама это всё делаю. Сама делаю себе же хуже. Сама делаю то, от чего хочу спрятаться и что приходится терпеть. В самую первую встречу с Ллойдом, после того, как не получилось надавить на жалость, пытаюсь уклониться от выполнения отвратительнейших действий, наивно полагая, что он поступит так же, как и Грэг. Но вместо этого он применяет грубую силу. После такого решаю, что лучше делать всё, что он говорит — одни лишь отвращение и стыд лучше, чем отвращение, стыд и боль. После этого дня я больше не пытаюсь сопротивляться. Ни с кем. Себе же дороже. С Ллойдом не получается удерживать в голове мысль о возмездии. Нисколечко не получается, хотя из раза в раз пытаюсь. Во время наших с ним встреч голову заполняют лишь мысли о том, какая я мерзкая и отвратительная. О том, что сама виновата и что жаловаться на это бессмысленно. О том, что сама же унижаюсь перед ним, доставляя тому удовольствие. Появляется ещё и Алестер. На удивление, с ним временами получается договориться. И больно с ним практически не бывает, потому что все движения у него плавные. Но от его нежности, которая, как он думает, должна меня расслабить, становится ещё противнее, чем если бы он меня унижал. Так создаётся впечатление, что я обязательно должна получать удовольствие, но не хочу и не могу, мне мерзко, мне отвратительно, я не знаю этого человека, который мне в отцы годится. Однако те дни, когда удаётся надавить на жалость Алестера, являются лучшими из всех встреч. Единственный минус, он начинает уточнять, что со мной, где у меня болит, как болит, как долго, от чего и прочие вопросы, которые задаёт с неподдельным волнением, от которого тоже воротит. Но он меня не трогает. Заваливает вопросами, но не трогает. Мы просто беседуем, и он уходит, пожелав мне хорошего самочувствия. После встреч с Алестером ещё больше задаюсь вопросами, а действительно ли мне стоит жаловаться на свою жизнь и действительно ли всё настолько плохо. Но когда я знакомлюсь с Мейсоном, то понимаю, что все остальные — ещё цветочки. С Мейсоном узнаю, что такое боль в самом глубоком её значении. На наших встречах он особенно груб, словно все дни ходит, копит в себе злость, а потом выплёскивает её на мне. После него у меня болит абсолютно всё тело, как изнутри, так и снаружи. Ему всё равно, буду я подчиняться и терпеть или, наоборот, сопротивляться — он в любом случае доводит меня до слёз и сдавленных криков. И это как будто его лишь сильнее заводит. Я бы хотела никогда не знать Кристофера, Грэга, Ллойда, Алестера и Мейсона так, как знаю их. Я бы хотела вообще никогда их не видеть и не слышать. И уж тем более не ощущать. Это абсолютно злые люди, лишённые какого-либо сочувствия и жалости к окружающим, в них нет ни капли человечности. Даже в Алестере, который пытается быть мягким и добрым — он всё равно такой же монстр, как и остальные. Я их ненавижу. Я ненавижу себя. Я ненавижу Айзека. Это всё происходит с его поруки. Именно он, самый близкий человек, разрешает своим друзьям делать со мной ужасные вещи. Именно он говорит мне подчиняться, «немного» терпеть и никому об этом не рассказывать. И именно он пересчитывает деньги после каждой мерзкой встречи, за которую я испытываю отвращение, ужас, стыд и боль. А ему всё равно. Всем всё равно. Никто не поможет. Никто даже не поверит. После знакомства с последним из них окончательно убеждаюсь в том, что никто, кроме меня самой же, не спасёт. Нужно действовать самой. Подчиняться, не возражать, делать всё, что они скажут, а на самом деле вынашивать в голове план по избавлению от них. Они не заслуживают жить, и именно жизни я желаю их лишить. Всей душой желаю. Но как отправить на тот свет пятерых — даже шестерых — крепких мужчин, которые запросто могут сломать руку, уже не говоря о том, что и придушить меня им ничего не стоит? Просто так явно не получится. Да и слишком легко они отделаются, если умрут мгновенно. Нужно собрать необходимую информацию. Тщательно всё продумать. До малейших деталей. И начать действовать тогда, когда они не будут этого ожидать.