Ничейная земля: любить вопреки

Сегодня они снова называли меня странной. Тыкали пальцами и смеялись. Такое уже случается в третий раз. Первый был, когда я ни с кем не болтала за завтраком. Второй, когда разговаривала со своим зайчиком Магнусом, а не с ребятами. И сегодня, когда не строила вместе со всеми крепость из кубиков. А зачем нам крепость? Мы все же живём дружно. А крепость делается от чего-то плохого. Мама сразу замечает, что я расстроена. И спрашивает, почему. По дороге из садика рассказываю, что не строить крепости из кубиков — странно. И смешно. Ребята же смеялись, значит, смешно. Но мама говорит, что не строить вместе со всеми крепости — нормально. И что над этим никто не должен смеяться. Тогда непонимающе спрашиваю, почему они смеялись. Мама отвечает, что каждый по-разному видит одну и ту же ситуацию. Говорит, что нужно прислушиваться к себе: если неприятно от их смеха, так им прямо об этом и сказать. Задумываюсь. Вспоминаю сегодняшнюю ситуацию в садике. Мне просто стало грустно. Об этом и говорю маме. Она уточняет, от чего именно стало грустно — от того, что все, кроме меня, занимались одним делом? Да, именно от этого — это и отвечаю ей. Она интересуется, был ли кто-то ещё, кто не строил крепость. Вообще-то был. Была. Одна девочка тихонько играла в куколки и даже не глядела в сторону крепости. Честно признаюсь в этом маме. Она говорит, что можно к ней подойти и о чём-нибудь поговорить. Спросить, можно ли присоединиться к игре в куколки. Но у меня есть Магнус! Мне не нужны куколки, ведь есть же зайчик! Мама тепло улыбается и говорит, что не нужно играть в то, что не нравится. Я могу играть с Магнусом, а девочка — с куколками. Главное, что мы будем делать это вместе, а не по отдельности. Говорю, что попробую это сделать. Вот мы уже добираемся до дома. Входим внутрь. Мама заботливо снимает с меня шапку, разматывает шарф, стягивает варежки. С курточкой справляюсь сама, и меня за это хвалят. И сапожки сама снимаю. А потом, пока мама всё ещё сидит передо мной на корточках, снимаю с неё зелёную шапку с большим помпоном, взъерошивая её светлые волосы, и хихикаю. Она тоже улыбается и благодарит за помощь. Вдруг слышу голос папы, спрашивающий, кто же тут пришёл домой. Выглядываю из-за маминого плеча, а затем, увидев его, радостно улыбаюсь и бегу к нему навстречу. Он подхватывает меня на руки и поднимает, а я заливаюсь смехом, цепляясь пальцами за его футболку. Спрашивает про то, как прошёл день, и я жалуюсь ему на смеющихся ребят, которые называли меня странной из-за того, что не захотела с ними строить крепость. Он интересуется, почему я решила так поступить, а я отвечаю, что крепость — от злых людей, а я таких не знаю. Папа хвалит меня за то, что не отступилась от своих принципов и не пошла на поводу у ребят. Мама что-то говорит ему о том, что нужно с кем-то там поговорить, объяснить, что смеяться над другими нельзя, но мне это не особо интересно, поэтому всё это время с любопытством дёргаю папу за лямку фартука. Через какое-то время он опускает меня на пол и говорит помыть руки, потому что сейчас самое время ужинать — папа только-только приготовил что-то вкусненькое. За едой родители обсуждают свои взрослые дела. Папа рассказывает, как спас жизнь какому-то дяденьке, проведя сложную операцию. Когда он об этом говорит, заинтересованно его слушаю, раскрыв рот. Я тоже хочу спасать жизни! Но мама говорит, что это очень сложная работа и что мне нужно сначала подрасти, а потом уже всерьёз над этим подумать. Ну почему? Я уже сейчас решила, что хочу стать хирургом, как мой папа. Разве я передумаю? Но когда мама делится своим днём, рассказывая, как к ней пришла женщина с весьма интересным заказом, я восклицаю, что хочу быть как она. Тоже хочу создавать великолепную одежду! Ко мне будут приходить люди, просить что-нибудь интересненькое, а я буду шить самые красивые юбки на свете! Мама лучезарно улыбается и говорит, что какую бы профессию я ни выбрала, у меня обязательно всё получится. После ужина принимаюсь за рисунок, заранее попросив маму и папу, чтобы они не заходили ко мне в комнату. Красным карандашом рисую большой квадрат. Фиолетовым — округлую дверь прямо посередине, а зелёным пишу сверху — «ателье». Беру чёрный карандаш и начинаю выводить завитушки по всему квадрату. Угловатые, колючие. И мягкие, гладенькие. От усердия в одном месте прорываю бумагу. И расстраиваюсь. Рисунок испортился! Тихонько плачу, закрывая лицо руками. Слышу шаги сзади себя и замираю. Мамин голос спрашивает из-за спины, что у меня случилось. Молча показываю на прорванный рисунок, всхлипывая. Тёплые заботливые руки обхватывают меня за плечи и обнимают, прижимая к маме. Она говорит, что порванная бумага — ничего страшного. От этого мой рисунок не испортился, он всё такой же красивый. Тогда успокаиваюсь. Говорю, что хочу спать. Устала за сегодня, да и крепость из кубиков всё никак не выходит из головы. Зачем кому-то строить крепость, если вокруг нет ничего плохого? Мама говорит, что плохое есть, оно просто не рядом, что мне бояться нечего. Потому что они с папой меня защитят. Они всегда будут на моей стороне. Представляю, как строю с родителями крепость из цветных кубиков. Они показывают, куда лучше ставить их, чтобы ничего не развалилось. А я заинтересованно киваю, слушая их очень внимательно. И помогаю строить крепость. С ними не страшно. С ними я хочу построить крепость. От тех ребят, что загораживаются от меня. В реальности же мама обращает моё внимание на метель. За окном кружится белый снег. А мы здесь, дома, в тепле и уюте. Мама укладывает меня спать. Точнее я самостоятельно переодеваюсь и ложусь в постель. А она лишь даёт мне моего Магнуса, без которого не смогу заснуть. Обнимаю морковного цвета зайчика и с улыбкой накрываю и его одеялом. Мама целует меня в лоб и говорит, что сейчас придёт папа пожелать доброй ночи. И это сбывается — он приходит, садится на краешек кровати, гладит меня по голове, а после целует в макушку. И ещё говорит, чтобы всегда оставалась собой, но я ещё не понимаю значение этой фразы. В смысле собой? Я — это я, как может быть иначе? Разве я могу быть кем-нибудь другим? Задаю папе эти вопросы, спрашиваю, как такое может произойти, что я стану не собой. Он отвечает, что не нужно подстраиваться под других, но и это мне не понятно. Спрашиваю, что значит подстраиваться под других. Папа говорит, это когда ты ведёшь себя так, как того хотят другие. Например, все требуют, чтобы играла в кубики, но я хочу играть со своим зайчиком — значит, я должна играть с Магнусом. Теперь становится понятно. Спрашиваю, а могут ли другие вести себя так, как этого хочу я. Он отвечает, что каждый должен оставаться собой — это справедливо и правильно. Говорю, что мне всё понятно. Тогда папа желает мне сладких снов и покидает мою комнату. Засыпаю практически мгновенно, обнимая зайчика. Мне снится что-то очень приятное. Крепость из розовых пушистых облачков, потом множество разноцветных тканей. Я прохожу сквозь огромные двери, оказываясь то в одной комнате, то в другой. С любопытством исследую каждый сантиметр помещений, заглядываю в каждый угол. Но вдруг где-то вдалеке раздаётся крик. Бегу ему навстречу, а он только отдаляется. К крику прибавляется глухой стук. Один раз. Кто-то грозно кричит непонятные слова. В ужасе просыпаюсь, резко дёрнувшись. Глаза мокрые. Вытираю их, а после прижимаю зайчика к груди, вся съёживаясь. За дверью раздаются чьи-то голоса — не папины и не мамины. И слова какие-то незнакомые. Я иногда тоже говорю на выдуманном языке — может, голоса делают то же самое. А почему родители молчат? И почему слышно чей-то топот? Внезапно дверь в мою комнату распахивается. Тут же врывается яркий свет. Испуганно сжимаю Магнуса, всматриваясь в тёмный силуэт на пороге. Это какой-то дяденька. Он говорит что-то на выдуманном языке. В его руке какая-то чёрная штука, которая выглядит недружелюбно. Дяденька подходит ближе, и от страха я сдвигаюсь к самой стенке. Голос становится ласковым, но я ему не верю. Слова по-прежнему непонятные. Тогда этот дяденька грубо хватает меня за руку и стягивает с кровати. Я не понимаю, что происходит. Лишь сильнее вцепляюсь в зайчика. И начинаю плакать. А меня всё тянут и тянут. Останавливаемся в коридоре. Вырываюсь и забиваюсь в угол. Появляется ещё какой-то дяденька. Тоже разговаривает на выдуманном языке. Прижимаю к себе зайчика, зажмуриваясь. Хочу к маме! И к папе! Где они? Почему они пустили в нашу крепость каких-то дяденек? Открываю глаза и вижу, как эти дяденьки уходят в сторону гостиной. Резко затихаю, вытирая слёзы. Поднимаюсь на ноги и медленно, пытаясь быть незамеченной, иду по коридору. Хочу найти родителей. Они, наверное, в гостиной — там же горит свет. Но там и дяденьки, разговаривающие на выдуманном языке. Но ведь… родители не впустили бы плохих людей в дом? Осторожно выглядываю из-за угла. Дяденьки что-то напряжённо обсуждают, совсем не замечая меня. Перевожу взгляд в сторону выхода и вижу кого-то на полу. Под ним красная лужа. Но одежда очень знакомая… Это же папа! С криком выбегаю из-за угла. Несусь к папе и падаю на колени рядом с ним, откладывая Магнуса. Он пачкается в красной жидкости. И я тоже. Но папа сейчас важнее! Переворачиваю его на спину и вскрикиваю от испуга — он весь залит чем-то красным! А в районе горла какая-то ужасная линия, и там чего-то красного больше всего. Касаюсь его и вляпываюсь рукой во что-то склизкое и мокрое. Перевожу туда взгляд. Опять красное… и что-то непонятное, странной формы. Красное — это… кровь? — Far… — хватаю его за плечи и трясу. — Pappa… — всхлипываю. — Våkn! — тормошу его так сильно, что немного устают руки. Замедляюсь. — Pappa… Меня кто-то пытается оттащить за плечи, но я не даюсь. Цепляюсь за папину одежду, которая испачкана в красное. Почему он не просыпается? Почему он весь перепачкан в красном? Почему он не реагирует на меня? Он же точно чувствует мои прикосновения! Это же не может быть сюрпризом, да? Тогда почему его глаза закрыты, а сам он не шевелится? Кому-то всё же удаётся оттащить меня. В последний момент успеваю схватить зайчика за кончик уха и прижать того к себе. Я не понимаю, куда меня тянут. Лишь смотрю на недвигающегося папу в испачканной одежде. И плачу. Мне страшно. А что, если это что-то серьёзное? Ведь тут ещё и какие-то неизвестные дяденьки. А родители… Где мама? Куда делась мамочка? Задаю этот вопрос вслух, но меня лишь усаживают на стул, который почему-то выволокли в гостиную. Он был раньше на кухне, возле стола. На нём сидели, когда завтракали, обедали, ужинали. А сейчас он тут. И папа на полу. Не двигается. А где моя мамочка? Один из дяденек что-то говорит, вцепившись в мои плечи. Напугано смотрю в его коричневые огромные глазища. У него кудрявые волосы и короткая борода. Получше рассмотрев его внешность, ещё больше пугаюсь. Он ещё мне что-то говорит на выдуманном языке. И я его совершенно не понимаю. Смотрю ему за спину, выискивая взглядом папу. Он всё ещё лежит на полу и не шевелится. Когда он встанет? Наконец он меня отпускает, и я испуганно прижимаю к себе зайчика, который тоже испачкался в красное. Спрашиваю его, что происходит, но он мне ничего не отвечает. Потому что тоже боится. Впиваюсь в него пальцами, а сама снова смотрю на папу. Не встаёт! Почему он не встаёт? И где мама? Куда она подевалась? Почему тут ходят какие-то страшные дяденьки? Опасливо наблюдаю за их действиями. Один почему-то открывает шкафчик на кухне, что-то там высматривает и закрывает, переходя к следующему. Так он делает с каждым. Потом выдвигает ящики. Тоже там роется, что-то ищет. Вилки и ложки все выкладывает в какую-то огромную бесформенную сумку. Зачем он это делает? У него дома нет вилок и ложек? А родители разрешили ему взять их? Брать чужое нельзя же… Перевожу взгляд на другого дяденьку. Он по-прежнему держит в руке какую-то недружелюбную чёрную штуку. Опасную на вид. А другой рукой держит у уха телефон и говорит что-то на выдуманном языке, то и дело указывая на меня штукой. Хотя в мою сторону даже не смотрит. Перевожу взгляд на роющегося дяденьку, который уже тоже в гостиной. Он всё ещё что-то ищет. Только теперь уже тут. Но что? Вновь смотрю на папу. Он так и не сдвинулся с места. Лежит на полу в красной луже и не шевелится. Становится ещё страшнее. А вдруг он уже больше никогда не встанет? Вдруг эти дяденьки что-то с ним сделали? И мамы нет… Где моя мама? Куда она подевалась? Может быть, она куда-то отошла и сейчас вернётся? Смотрю в сторону двери, ведущей на задний двор. Она приоткрыта! Мама наверняка туда вышла! Вот только зачем? Может, она просто захотела прогуляться? А меня почему с собой не взяла? Я тоже хочу гулять со своей мамочкой! Ещё раз смотрю на странных дяденек. Один по-прежнему копается в ящиках и на полках в гостиной, другой разговаривает по телефону. Его голос какой-то грозный, а слова на выдуманном языке звучат как каша. Осторожно слезаю со стула, прижимая к себе зайчика. Страшно даже двигаться, но я хочу найти свою маму! Делаю глубокий вдох и, задержав дыхание, бегу в сторону двери, которая находится на кухне. Толкаю её и оказываюсь на улице. Холодно. Очень холодно. Тут самая настоящая метель, а я без сапожек, курточки, шарфика и шапочки. И без варежек! Мамочка будет ругаться. Но я ведь вышла, чтобы найти её. Только где же она? На снегу нет никаких следов, значит, никто не выходил? Сжимаю в руках зайчика. Пальцы замерзают. И ходить непросто. И снег дует прямо в лицо. Стараюсь быстро передвигать ножками, пробираясь по заснеженному двору. Всматриваюсь в белое полотно на земле, без света кажущееся зловещим. Да, мама правильно сказала: как хорошо, что мы дома! В доме метель до нас не доберётся, дома уютно и тепло. А на улице страшно и холодно. И мамы нигде нет! Где моя мама? Всхлипывая, продолжаю идти по двору. Не чувствую пальцев на ногах. Да и холодного снега тоже почти не ощущаю. Огибаю дом, но так нигде и не нахожу маму. Оказываюсь на переднем дворе и замечаю какую-то небольшую горку, присыпанную снегом. Её не было раньше. Из последних сил бегу к ней и падаю на колени совсем рядом. Придерживая одной рукой зайчика, другой убираю с горки снег. Это мама! — Mor! — радостно восклицаю, но она ничего не отвечает. — Mamma… Тормошу её за плечо, но она по-прежнему лежит, не шевелясь. И глаза не открывает. Кожа как будто синеватая, а волосы совсем бесцветные. Беру её за руку. Она такая ледяная! Как будто я прикасаюсь к самой льдине! Что происходит, почему мамочка не шевелится? Она тоже спит? Но спать на улице в метель опасно! — Våkn! — прошу её, но она совсем на это не реагирует. — Mamma, våkn! Её живот тоже в чём-то красном, прямо как у папы. Почему они оба не двигаются? Почему они оба испачканы в этой жиже? Почему спят, пока в доме ходят какие-то дяденьки? Почему мамочка оказалась на улице? — Vi må hjem, mamma! Поднимаюсь на ноги и тяну маму за руку. Тяжело. Но я упорно продолжаю тянуть её в сторону дома. Мамочка должна спать дома! Если она так сильно устала, что уснула прямо на улице, то я позабочусь о ней и верну домой. Там укутаю в одеяло, и она согреется. Мамочка выспится, наберётся сил, а потом они вместе с папочкой прогонят из дома дяденек. Обязательно прогонят! Только сначала проснутся! Когда мне удаётся перетащить мамочку чуть ближе к дому, кто-то больно впивается в мои плечи, а затем и вовсе тянет наверх. Едва успеваю схватить зайчика за край уха. Поднимают меня в воздух, а я кричу, что надо забрать мамочку в дом. Брыкаюсь, пытаясь выбраться, но меня держат крепко. Спящая мама всё отдаляется и отдаляется от меня, и я начинаю плакать. Я хочу к маме! Вновь оказываюсь в доме. Как только меня ставят на пол, бегу обратно к двери, но её захлопывают прямо перед моим носом. Ещё громче плачу, стуча по ней. Кричу, что хочу к маме. Спрашиваю, почему они не просыпаются. Воплю, что я не успокоюсь, пока мама не окажется в доме. Но дяденьки меня не понимают. И не трогают. Лишь что-то кричат на своём выдуманном языке, который мне совсем не нравится. Он страшный! И звучит так, словно они кашу жуют! Пустите меня к маме! Но к ней никто не думает меня пускать. Тянусь к замку и уже открываю дверь, как меня резко хватают и оттягивают назад. Брыкаюсь, пытаясь вырваться, кричу, что нужно пустить маму домой, но меня никто не слушает. Лишь продолжают удерживать. На этот раз уже не отпускают. Прямо возле уха раздаётся противный голос дяденьки, который торопится. Очень торопится, словно куда-то спешит. Пытаюсь отцепить его ручищу от себя и выбраться. Не получается. Держит очень крепко. Становится страшно, и я испуганно прижимаю зайчика к себе. Верчу головой, чтобы узнать, не проснулся ли папа. Но никак не получается повернуться в его сторону, потому что противный дяденька всё ещё держит меня. Кричу, чтобы отпустил, но он вообще как будто не слышит. Тогда принимаюсь колотить его кулаком по руке — может так смогу отбить её от себя и побежать к маме. Второй дяденька копается где-то сзади нас. Первый никак не реагирует на меня. Устаю. И кулак уже болит. Смотрю в сторону двери — она всё ещё открыта. А этот дяденька меня не отпускает. И маму мою эти противные не собираются забирать в дом. Одна я не смогу дотащить её. О! Надо кого-то позвать на помощь! Только как? Дяденька удерживает меня своей ручищей… Ух, я ему сейчас покажу! Изворачиваюсь и кусаю тот участок руки, до которого только дотягиваюсь. Сразу же раздаётся громкий крик, а ручища слабеет. Вновь бью кулаком по ней, и та меня отпускает. Ура! Пока этот дяденька что-то там кричит на своём выдуманном языке, несусь к двери и выбегаю на улицу. Хочется остановиться возле мамочки, которая так и не проснулась, но я уже так пробовала делать — ничего не получилось. Выбегаю из двора прямо на дорогу. Ноженьки и рученьки мёрзнут. Сильно мёрзнут. Уже пальчиков не чувствую. Но продолжаю бежать к соседям. Они не так уж и далеко… О, вон их домик! Свет включается! Ура, они не спят! Они помогут моей маме, разбудят моих родителей! Остаётся совсем немножко до их дома. Но вдруг обо что-то спотыкаюсь и падаю прямо лицом в снег. И в следующую секунду кто-то хватает меня, поднимая. Опять этот дяденька! Начинаю реветь пуще прежнего, брыкаясь и размахивая кулачком, а другой рукой прижимаю к себе зайчика — хотя бы кто-то должен быть со мной. Вдруг слышу знакомую речь, а не тот противный выдуманный язык, и мгновенно замолкаю. Верчу головой, пытаясь найти говорящего. Это наша соседка! Она выбегает из своего дома и бежит ко мне! Вот только этот дяденька тут же разворачивается и уносит меня обратно. Не могу посмотреть даже ему за спину. Вновь начинаю плакать.

***

Приходили какие-то люди в серьёзной одежде. Спрашивали про то, что видела в доме. Уточняли, знаю ли этих злобных дяденек, разговаривающих на выдуманном языке. Я честно рассказываю им обо всём, что видела и что думала. И о маме с папой. О том, как они почему-то не хотели просыпаться. Просто лежали и не двигались. Люди кивают, записывая что-то в своих блокнотиках, а мне ничего не говорят. Лишь соседка успокаивающе гладит меня по голове и говорит, что всё будет хорошо. А потом она забирает меня к себе домой. Возле мамы столпилась небольшая группка людей. А вокруг дома появились какие-то жёлтые ленточки. На дороге стоят машины с мигающими верхушками. Это полицейские машины! Но что они здесь делают? И куда подевались противные дяденьки? Соседка приносит меня к себе домой. У неё не как у нас. И цвета другие, и мебель не так стоит. Она ведёт меня в ванную комнату. Там купает. Отогревает. И приговаривает что-то всё время таким успокаивающим голосом, что я затихаю. Потом она меня переодевает в одежду. Это одежда из моей комнаты… Как она оказалась здесь? Не понимаю. Затем спрашивает, хочу ли я есть. Отрицательно мотаю головой. Тогда она ведёт меня в другую комнату, где стоит огромная кровать, и укладывает меня, заботливо накрывая одеялом. Зайчика рядом нет — говорю об этом. Соседка почему-то грустно улыбается и отвечает, что зайчик тоже сейчас отдыхает. Со слезами на глазах говорю, что не могу без него спать, потому что он защищает меня. Она гладит меня по голове и обещает, что этой ночью защищать будет она. Спрашиваю, когда проснутся родители и когда все люди уйдут из нашего дома. Мне отвечают, что сейчас стоит как следует отдохнуть и что завтра на все мои вопросы обязательно ответят. Но завтра просыпаюсь с противной болью в горле. Кашляю. Ещё холодно так. Хотя я под одеялом и соседка заботливо меня обнимает. Она просыпается — наверное, разбудила её — и спрашивает, как я себя чувствую. После моего ответа прикладывает руку ко лбу. Холодненькая, такая приятная. Она говорит, что я заболела. Я и сама это чувствую. Последующие несколько дней все похожи один на предыдущий. Не помню, задаю ли какие-то вопросы. Не помню, отвечают ли мне на них. Как-то всё смазанно, неярко. Единственное, что запоминается, — зайчик ко мне возвращается. А я домой — нет. И родители не приходят. Из-за этого становится очень грустно и одиноко, хотя у меня и есть Магнус. Когда мне становится лучше, всё же задаю вопрос, проснулись ли мои родители. Она отвечает что-то про то, что они всегда будут рядом и будут видеть всё, но я не смогу увидеть их. Непонимающе спрашиваю, почему так, и мне объясняют, что любой человек рано или поздно умирает — это и произошло с моими мамой и папой. Спрашиваю, что значит «умирать». Она говорит, что когда человек умирает, то он уходит из этого мира в другой, туда, где ему хорошо. На вопрос «почему родители не взяли меня с собой» она лишь грустно улыбается и обнимает меня, притягивая к себе. Отвечает, что мне пока рано уходить в «другой мир». Странный разговор какой-то. Наверняка мои родители вернутся. Просто нужно подождать. Вдруг приезжает какой-то мужчина. Прямо в дом соседки. Ни разу его не видела, но он на меня так смотрит, как будто знает. Или это просто внешность у него такая. Он садится передо мной на корточки — я же сижу на диване, прижав к себе зайчика. Глаза такие голубые, прямо как небо в ясную погоду. А само лицо худое, словно он очень устал, а его заставили прийти сюда и что-то мне сказать. Он как-то странно разговаривает. Я понимаю его слова, но произносит он их как-то… не так. Слова из нашего языка, а всё остальное — как буто из того выдуманного противными дяденьками. Представляется этот мужчина Айзеком и говорит, что он мой дядя. Брат моей мамы. Айзек… Имя такое странное, никогда такого не слышала. Айзек говорит про то, что теперь буду жить с ним. Сердито хмурю брови и возражаю: я вообще-то с родителями живу в соседнем доме, и ни с какими братьями мамы никуда уходить не собираюсь! Зачем мне кто-то, если у меня есть родители? Он на это отвечает, что родителей больше нет — это причина, по которой я буду жить с ним. Ничего не понимаю… Мама с папой скоро проснутся, зачем мне жить с Айзеком? И тогда он наконец-то отвечает мне — я перееду к нему, пока родители не вернутся. Правда, после этой фразы соседка почему-то тяжело вздыхает и отворачивается от нас. Но Айзек вновь обращает моё внимание на себя. Он что-то говорит мне, но я его совершенно не слушаю, вновь задумываясь о родителях и о том, почему они так резко решили исчезнуть. Тут же всплывает картинка лежащего на полу папы, испачканного в чём-то красном. Потом картинка мамы, присыпанной снегом — она тоже в чём-то красном. Когда-то я порезала палец о бумагу и на тоненькой полосочке ранки появились бусинки точно такого же цвета, как и та жижа возле родителей. У меня была кровь. Значит… у родителей тоже была кровь? Но ведь кровь появляется из-за ранок. Они… У них были ранки? Тогда им было больно! И им никто не помог и мне не дал этого сделать! Начинаю плакать. Закрываю лицо руками и громко всхлипываю. Мама и папа не просто уснули! Они уснули с ранками на теле! А мама вообще лежала в снегу! Пожалуйста, пусть с ними всё будет хорошо! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Меня кто-то обнимает. Кто-то незнакомый. Объятия меня немного успокаивают, и я убираю руки от лица, но плакать не перестаю. Утыкаюсь носом в красный свитер. Такой был на Айзеке. Айзек обнимает меня. Гладит по голове. Говорит, что со временем я всё пойму и что всё обязательно будет хорошо. Когда перестаю плакать, он отпускает меня, но всё ещё сидит рядом, на диване. Прижимаю к себе зайчика и смотрю на Айзека. Он говорит, что живёт в другой стране, поэтому нам придётся лететь на самолёте. Молчу, не понимая, почему мы должны куда-то лететь, если наш дом находится совсем рядом. А он продолжает. Говорит, что мы будем жить в Америке. Странное название. Я его слышала, и всегда оно мне казалось странным. Впрочем, тогда у меня другого выхода не было. Холодная Норвегия сменилась на бездушную Америку. И лишь пойдя в школу я поняла, что родители никогда уже не вернутся. Потому что их убили.